Камень Наполеона Повесть
- -
- 100%
- +
Дальше – административные дома: двадцать третий, двадцать четвёртый, двадцать пятый, перед ними, развалившись на все стороны розетками, тянулись ряды барбариса с алыми ягодами.
Но вот уже и на обед пора. Та же злая старушка: «Ну что вы опять столы двигаете! Неужели нельзя аккуратней!?» Володька хотел сказать ей, что он не муха, чтобы над столами летать, но промолчал. Пусть думает, что он «ничего не понимэ».
Опять полный зал. Опять полчаса в очереди. На обед тарелка тушёного картофеля и кусок жареной рыбы. Всё это с небольшим количеством бульона или подливки и называется Eintopfgericht. В общем два в одном – и первое и второе блюдо. На десерт апельсин.
– Ты наелся, – спросила Алиса.
– Как ни странно, да. А ты?
– Я тоже.
У выхода встретились со знакомыми из Нальчика, обрадовались, как родным. У мужа в руках был пакет, у жены носовой платок.
– Что-то я разболеваюсь, – сказала она, вытирая слезящиеся глаза. – А нам завтра ехать. Мы сегодня были на распределении. Отправляют в Пфорцхайм.
– Хороший город? Вы довольны?
– Нам важно, чтобы оркестр был, – ответил мужчина. – Насколько я знаю, там филармония, а при ней хороший концертный и оперный оркестр.
Перед дверью, как и утром, сидели кошки, только их было уже штук семь. Металлические кружки в ушах радужно переливались на солнце.
– Опять забыла им хлебца вынести, – сказала Алиса.
– Вы разве не читали предупреждения? – спросила женщина. – Вот же оно.
Действительно в нескольких шагах от столовой на газоне стояли два или три кошачьих домика, а табличка рядом с ними предупреждала: «Об этих Кошек заботятся. Прозьба не кормить».
– Эти Кошки здесь работают и состоят на довольствии, – сообщила женщина, – ловят мышей и кротов. Вы видели на газонах кучки земли? Это кроты. Убивать их нельзя, а с «этих Кошек» спроса нет. Ладно, пойдём кормить профессора, да готовиться к отъезду.
Продолжая обход лагеря, Алиса с Володькой добрались до забора с колючей проволокой поверху. Зачем колючая проволока? Бежать никто не собирается. Наверное, немецкая привычка. Вдоль забора – живая изгородь. Деревья были уже наполовину голые, торчали засохшие ветки. Трое служащих аккуратно обрезали их.
Мимо проехал тракторишко с прицепом и остановился у кучи обрезанных веток. Взвыл двигатель, немцы в синих комбинезонах стали кидать ветки в бункер, от которого отходила труба выгрузного шнека. Проворный работник ловко подставил под неё полиэтиленовый мешок, и в него ударила струя измельчённой древесины. Мешок наполнился, рабочий каким-то приспособлением тут же запечатал его и швырнул в кузов прицепа. Поехали дальше и операция повторилась.
– Молодцы немцы: одним выстрелом двух зайцев – и территорию убрали, и сырьё для древесно-стружечных плит произвели. А у нас сколько веток просто вывозится на помойку и гниёт годами? – сказал Володька. – Заметила? Утром, по всему лагерю сметали опавшие листья, а дыма не было. Наверное, тоже в дело пошли – на компосты. Видать, здешний лагерь настоящая фабрика по производству древесно-стружечного и лиственного сырья. Вон сколько деревьев! И каких деревьев!
– Да, – сказала Алиса, – мне нравится. Я бы согласилась здесь жить.
Домой вернулись часа в четыре. Люба нервно ходила по комнате. Никто за ней не приехал.
– Люба, не переживайте вы! Приедут они, вот увидите!
– Не приедут. От Любека триста километров. Четыре часа езды. Нет не приедут.
– Всякое бывает. Может дела какие задержали.
– Какие у них дела. Хотели бы приехать – давно бы были здесь.
Люба заплакала:
– Куда мне теперь деваться?
– Да не отчаиваетесь вы, – старалась утешить её Алиса.
Но вскоре и её запас ободряющих слов иссяк. Наступила тяжёлая тишина. Вдруг в коридоре явственно послышались шаги. Не они ли?
Дверь действительно распахнулась, вошла толстая седовласая женщина. Она быстро и мощно двигалась на коротких ногах.
– Собирайся быстрей! Я на работе была, а Иван не хотел один ехать. Боится тебе! Знает кошка чью мясу съела. Как тут моя внученька? Ниночка! Мы с папкой приехали! Заскучились за тобой. Ну иди, иди ко мне! Ach du lieber Gott! Mein süßes Baby!11
Люба стала радостно собираться. Свекровь не обращала на Кляйнов никакого внимания. Ну и хорошо. Через десять минут воссоединившееся семейство уехало, и они остались в комнате одни. Хорошо быть одним!
После ужина Алиса с Володькой снова гуляли по лагерю. Но вскоре стало холодно, и они вернулись в третий дом. На вахте сидел другой хаусмайстер, молодой, толстомордый, с каким-то необъяснимо неприятным выражением на лице.
Поздоровались: «Гутен абенд!» Не ответил. Ну и ладно.
– Здесь хорошо, – сказала Алиса. – Я согласна жить даже в этой комнате, если бы она была нашей.
Владимиру это не понравилось. Прежде всего он приехал в Германию за ортезами. Его-то поизносились и сломаются не сегодня завтра, а Новосибирский протезный завод не работает.
Шпехты
Три дня Володька с Алисой жили одни, сами себе хозяева. Всё это время было солнечно, по утрам чувствовался небольшой мороз. Заполнили анкеты – всё же по-немецки писать они умели. А в лагере умели не все, и к ним стали обращаться переселенцы из других комнат третьего дома. Из разговора с ними Владимир узнал, что в лагере сейчас около тысячи человек. Большинство живёт в спортзале – вместе мужчины, женщины, дети. В первом, втором, третьем домах – семьи с малолетними детьми, больные и инвалиды.
В последний день октября Алиса пошла в двадцать первый дом сдавать анкеты. Володька в рольштуле ждал её у выхода. Она вышла с двумя томами Алексея Константиновича Толстого (в одном стихи, в другом пьесы) и с тяжёлым томом стихов и сказок Пушкина в красивом лиловом переплёте. Оказывается, в этом доме находилась библиотека! Повезло!
Владимир только начал читать «Царя Фёдора Иоанновича», как жизнь их шумно переменилась. В комнату вошло несколько человек.
Впереди сухощавый рыжеватый мужчина нёс девочку в жёлтой куртке. Руки и ноги девочки безжизненно болтались, неестественно большая голова откинулась назад. Светловолосая женщина в белой куртке и голубой вязанной шапочке забежала вперёд:
– Сюда, сюда сажай, – сказала она, указывая на свободную кровать.
Мужчина опустил девочку на матрас. Солнце упало на её лицо. Глаза её под огромным белым лбом, казалось, фосфоресцировали, в них, словно, что-то переливалось, плыло, производя тяжелейшее впечатление. У двери в нерешимости стояла другая девочка лет восьми в бело-голубой курточке и синей шапочке с красным помпончиком.
– Раздевайся, Маринка! – сказала женщина. – Помоги мне Ирочку раздеть.
Марина не заставила себя упрашивать, сбросила на стул свою одёжку, и пока мать держала голову сестрёнки, быстро и ловко расстегнула пуговицы её куртки, и осторожно вынула из рукавов руки Ирочки.
В это время хаусмайстер принёс постельные принадлежности.
– Господин Шпехт, – сказал он, – вы видели, в коридоре стоят инвалидные кресла? Берите любое.
– Данке, – сказал господин Шпехт, принимаясь застилать постели.
Взяв Ирочку, он перенёс её на застеленную кровать и спросил жену:
– Что он сказал?
– Чтоб взяли инвалидное кресло в коридоре.
Из нескольких подушек женщина устроила для Ирочки гнёздышко, чтобы она полусидела, и её голова лежала покойно.
Вошли ещё два парня. Один был тонкий, черноволосый, ещё юноша; другой, постарше, – коренастый, сероглазый, светло-русый.
– Ну что, Ирочка? – спросил младший, подошёл к девочке и взял её руку.
Ирочка скользнула по нему взглядом, и в зелёных глазах её, снова что-то вспыхнуло и закружилось.
– Отойди, Андрей, не беспокой её. Видишь, устал ребёнок, может заснёт…. А вы как устроились?
– Устроились! Привезла ты нас! – сказал старший. – В спортивном зале живём! Там кроме нас пятьсот человек! Нары кругом, как в концлагере.
– Помолчи! Ты ещё не видел концлагеря, откуда тебе знать? И вообще, ведите себя потише – не дома. Здесь полиция знаете какая! Не станут с вами церемониться.
– Мам, ну ты… На пиво хоть дай. Здесь город рядом. Сходим в магазин.
– Я вам дам пиво! Отец, скажи ему!
– Да… Ты, Генка, не того! Не больно! – послушно сказал отец.
– А что не того! В Германию приехали и не попробовать пива!
– Успеете ещё попробовать! Не в первый же день! И давайте, идите отсюда… Ирочка, может, уснёт.
Парни потихоньку убрались из комнаты, но Ирочке заснуть не дали: пришёл рыжий врач или медбрат, спросил, в чём нуждается Ирочка. Мать торопливо выложила перед ним лекарства, которые рыжему, как показалось Володьке, были незнакомы. Он сгрёб их в пакет, чтобы заказать немецкие аналоги, и собрался уходить.
– Герр медицинер, герр медицинер! – остановил его отец. – Это… Как сказать?… Валентина! А памперсы-то ты забыла!
– Да, да, герр доктор, вир браухен памперсен.
Медбрат понял и ушёл.
– Эх ты! Медицинер!
– А как надо?
– Слово доктор забыл?
– Так это по-русски.
– Доктор и по-русски, и по-немецки одинаково.
– Мам! Ну дай ты нам на пиво! – сказал, вернувшись, Генка.
– Идите вы к чёрту! – взорвалась женщина.
Кляйны не стали ждать развязки семейной разборки, и потихоньку убрались из комнаты.
– Кажется, будет весело, – предположил Володька.
– Да уж! – ответила Алиса.
– У девочки гидроцефалия? Она отчего случается?
– Чаще всего она врождённая, но бывает и приобретённая. Причины самые разные: травмы головы, опухоли, даже паразиты – всё что нарушает отток ликвора. Страшная болезнь.
– Лечится?
– Такие болезни – как пожар: потушить можно, а восстановить сгоревшее нельзя.
Алиса долго возила брата по дорожкам. Они куда-то свернули и очутились на площадке, с трёх сторон окружённой деревьями. Это были дубы и клёны с пурпурно-красными, бледно-красными, бурыми листьями. Листопад только начался, и вся эта красота ещё крепко держалась на ветвях. Где такое увидишь в Сибири! А формы – каждый лист произведение искусства! Посреди площадки из досок были устроены загородки-кузова, доверху заполненные опавшей листвой. Так вот куда её свозят! Запах перепревающих листьев был изумительный.
– Лепота! – сказал Владимир, полной грудью вдыхая пряный осенний воздух.
Долго гуляли они, нарезая круги по красивой поляне. Потом выехали к северной границе лагеря. Солнце уже заходило, похолодало, небо над ними густо засинело, и беззвучно вспыхивали в десятикилометровой вышине проблесковые маячки самолёта. И также, как в первый день, ярко зажглись над бледным закатом две незнакомые им звезды.
За сетчатым забором, в ста метрах от лагеря строили дом. Стены и крыша уже были готовы. Двое мужчин, замесив раствор, в строительных носилках носили его в дом. По двору бегали две сторожевые овчарки, отпущенные с привязей по случаю приезда хозяев.
– Пятница, – сказал Володька, – рабочий день закончился рано, приехали поработать. Завтра, наверное, будут работать весь день.
– Хороший домик, – сказала Алиса.
– Не ахти какой. Одноэтажный, обыкновенный сельский домик.
– Высокая крыша, жилой чердак. Если бы у нас был такой, разве б мы с тобой сюда приехали!
После ужина продолжили гулять. Раздались резкие удары, будто в рельс колотили – это сзывали верующих на вечернюю молитву. Церковь здесь в доме номер девять.
Наступила ранняя осенняя ночь, зажглись фонари, и ели у шлагбаума стали похожи на огромных филинов с горящими глазами.
На одной из улиц увидели длинное здание. Здесь гуляло особенно много народа. В ярко освещённых окнах были видны бесконечные ряды двухъярусных кроватей. Володька догадался, что это и есть спортзал, в котором разместили сыновей Шпехта.
Домой они вернулись в девять часов. В комнате была только мать с Ирой. Познакомились. Женщину звали Валентиной.
– Это у вас от рождения, – спросила Алиса.
– Нет, до годика она была нормальным ребёнком, начала ходить. Повторяла отдельные слова. Мы так радовались: первая девочка после двух пацанов! А мы с мужем так хотели дочку! Но однажды она полезла на стул… Все были дома, сидели вокруг неё. Стул опрокинулся, и она затылком ударилась об угол печки… После этого и начала расти головка… Пока спохватились. Пока собрались. Поехали во Фрунзе, в Бишкек, то есть. Сказали, что поздно.
Ирочка в это время вскрикнула. И снова показалось, что зрачки её словно плавают в глазницах.
– Ты пить хочешь, моя сладенькая? На попей, попей доченька моя! – Валентина вставила ей в рот бутылочку с соской. – Сейчас ей одиннадцать лет. Не говорит, только кричит. Ручки и ножки контрактурами свело. Может здесь ей помогут. Говорят, можно сделать операцию.
– Вы из Киргизии? – спросила Алиса.
– Да, мы жили в совхозе. Далеко от Фрунзе. Поближе бы, может и… Да, видно, что Богом назначено, то и будет.
– У вас здесь родственники?
– Мама, два брата. Они давно здесь.
Вернулся муж Валентины.
– Ну что ты? Не утерпел?
– Да что же! Я совсем немного.
– А парни?
– Андрей ничего, а Генка… – муж махнул рукой.
– Маринку не видел.
– Играет на улице с ребятишками.
– Ну так приведи её. Время-то уже…
Муж вздохнул и вышел.
– Он кем работал в Киргизии? – спросила Алиса.
– Николай-то? Тракторист вечный. Генка, наш старший, комбайнёр. В этом году ещё молотил. Он наша беда – пьёт… Муж тоже любит, но может остановиться. Ответственность какая-то есть. А он… Боюсь, и Андрей по его дорожке пойдёт.
Пришла Маринка:
– Ну мам! Мы так хорошо играли!
– Умываться и в постель!
Первый день с новыми соседями кончился.
Потянулись долгие дни. Первого ноября начались дожди. Странен осенний дождь в Германии: он не хлещет струями, не падает с неба дождинками; он оседает на лице, одежде, на ветках и листьях деревьев. Вроде и нет его, а кругом всё мокро.
Но Кляйны всё равно ходили гулять. Сырость придавала воздуху особую резкость, острее чувствовались запахи опавших листьев. Часа три ходили в поисках вчерашних красных дубов и клёнов. Не могли вспомнить, где свернули с дороги. Зато в самом дальнем углу лагеря увидели огромную кедровую сосну. Высоко, высоко вознесла она в небо хвойные ветки. От этих высоченных деревьев и небо казалось высоким.
– Такая маленькая территория, а вот тебе и дубы, и клёны, и берёзы, и кедр, и барбарис, и какие-то кустарники.
Вернувшись в третий дом, встретили в коридоре старшего хаусмайстера, который чаёвничал на сон грядущий с уборщицей (оказывается, это его жена). Володька спросил, специально ли для эмигрантов построен этот лагерь.
– Нет, раньше это был военный городок голландского контингента войск НАТО. Разве вы не видели ангары, где стояла их техника.
– Нет, туда мы ещё не добрались.
Наконец, пятое число. Сегодня у брата с сестрой тест. Термѝн на одиннадцать часов тридцать минут, в доме номер двадцать четыре.
Пришли заранее, но, конечно, раньше срока их не вызвали. В кабинете сидел довольно молодой чиновник с яйцеобразной лысой головой. Он профессионально улыбался, то есть холодно и очень любезно.
Завязав с Кляйнами какой-то разговор, он убедился, что они его понимают, и отвечают по делу на достаточно правильном немецком языке.
– Вы в своей анкете написали, что в Баварии живёт ваша тётя, и…
– Четыре двоюродных брата, – подсказал Володька.
– Да. Только запомните: у нас нет двоюродных братьев и сестёр, у нас есть кузены и кузины. Вы выразили желание получить место жительства рядом с ними в Фюрстенфельдбрюке. Вы знаете, чем известен этот городок?
– Конечно. Там произошла трагедия с израильскими спортсменами во время Мюнхенской олимпиады. Но мы хотим туда не из-за этого. Там живёт единственный близкий нам в Германии человек – наша тётя.
– И сколько же лет вашей тёте?
– Семьдесят.
– Во-первых, тётя в Германии не считается близким родственником, во-вторых, не стыдно ли вам ждать помощи от тёти, которой семьдесят лет?
– Мы не ждём помощи, мы хотим…
– Понятно, чего вы хотите. Так вот что я вам могу сказать. Четвёртый параграф вы получите, тут сомнений нет, а к тёте мы вас не отправим.
– А куда?
– Это мы решим позже. Следующий термѝн у вас девятнадцатого ноября в четырнадцать часов. Тогда вы получите окончательное решение, в какую землю вас направят.
– Что же так долго!? Что мы будем делать целых две недели!? – Владимир прекрасно знал, что напрасно выражает недовольство. Но вырвалось.
Они в этом лагере неделю, которая кажется уже вечностью. И вот ещё две недели до решения куда их отправят!
Вышли подавленные.
– Чую я, фрау Линдер тешится моя, – сказала Алиса.
– Ты думаешь?
– Подозреваю. Здесь люди живут по пять, максимум десять дней, а мы три недели! Что мы ей не понравились, это однозначно. Хотя подозрение не есть уверенность.
– Пойдём уж пообедаем заодно.
Вахтенный Цербер ругала женщину, прошедшую, якобы не погасив талончика. Видно от природы бранчливая старушка.
После обеда пошли домой.
– Ты идиот! – услышали они, подходя к своей двери. – Давай сюда эту гадость! Ты сядешь! Ты надолго сядешь! – кричала Валентина. – Мало ты мне нервов дома помотал!
– Тихо! Эти идут! – видимо Николай услышал цоканье Алисиных каблучков.
Шпехты были в сборе.
– Ну так вот, – сказала Валентина, мгновенно переменив тон, – в субботу приедет мама.
– Одна? – также, как ни в чём не бывало, осведомился Генка.
– Ещё дядя Антон и тётя Элла с Рудиком и Любой, дядя Егор и тётя Фрида с детьми, не знаю только с Кларой или Костиком.
Алиса легла на кровать и стала читать Пушкина. Володька, сидя в Rollstuhl, смотрел в окно. Вдоль забора тянулись вереницы лагерных жителей: налево – порожняком, обратно с оттягивающими руки пакетами. Рядом с лагерем был расположен небольшой городок, в магазинах которого переселенцы спешили оставить деньги, заработанные в России, Казахстане, Киргизии. Из окна была видна окраина городка. Когда окно бывало открыто для проветривания, оттуда доносились петушиные крики. А на лугу перед крайним домом обыкновенно пасся жеребёнок и белый пони. Домик был похож на Володькин дом в Сибири, только он на одного хозяина, а не на два. На крыше матово белела круглая чаша телевизионной антенны.
В субботу, восьмого ноября, с утра было солнечно. Алиса нашла-таки поляну, окружённую красными дубами и клёнами, теперь уже они не забудут дорогу к ней. Там появился новый кузов для листьев. Другие уже были затянуты плёнкой. Погуляли. Потом в первый раз отважились выйти за ворота лагеря. Обогнув ограду, оказались у мостика через неглубокий ров, на той стороне которого, стояла табличка: «Город Х…. Основан в 1150 году». Всего на три года моложе Москвы!
В город вела дорожка, выложенная маленькими чистыми брусочками песочного цвета: словно не в город, а в дом входишь.
– Хочется даже обувь снять, – сказала Алиса.
По брусчатой дорожке вошли на улицу. Был выходной, городок словно вымер. Пользуясь может последними погожими осенними днями, жители куда-то уехали: кто на природу, кто в гости, да Бог знает куда: нет никого. Стоят открытые гаражи – люди уверены, что никто не зайдёт, ничего не возьмёт. Алиса с Володькой уже слышали об этом, а теперь сами видят. Дома хорошие, большей частью одноэтажные. Во дворах цветы, всякие декоративные кустарники – наверное, красиво, когда они цветут весной. В некоторых окнах видны лебеди, слоники, – всё то, что считалось когда-то на их Родине мещанством и безвкусием. У одного хозяина вместо обычных цветочных клумб Кляйны увидели капустную грядку. Круглые белые кочаны с футбольный мяч смотрелись тоже неплохо.
Хороший городок. Всё продумано: посередине улицы проезжая часть, по бокам тротуары: полоса коричневого цвета для велосипедистов, белая – для пешеходов. Вступили было на коричневую полосу: сзади «дзинь, дзинь» – велосипедист: долой с моей дорожки. Ба! Да это старушка из столовой рассекает – на работу спешит, чтоб не дай бог прожорливые русаки не утаили от погашения съеденную трапезу и не съели её ещё раз.
Вот и площадь с магазинами, русских тянет сюда как магнитом: вот уже идут с покупками. Такое впечатление, что сегодня в городке одни эмигранты.
Можно бы и Кляйнам в магазин заехать: пандус есть, но зачем – им ничего не нужно. Повернули домой.
На входе в лагерную калитку обнаружилось, что пробили колесо на рольштуле. Наверное, острый камешек попался. Что делать?
– Попадёт нам! – испугалась Алиса. – И как теперь гулять?
Шпехты ждали гостей. Если ещё не приехали, можно посидеть до обеда в комнате. Гостей не было. Дома только Валентина с Ирочкой.
Очень хорошо! Володька открыл том Пушкина:
«Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись,
В день уныния смирись,
День веселья, верь, настанет!
Сердце будущим живёт,
Настоящее уныло.
Всё мгновенно, всё пройдёт,
Что пройдёт, то будет мило».
Неужели когда-нибудь сегодняшние дни будут ему милы?
– Мои опять пиво глушат, – пожаловалась Алисе Валентина. – Как бы того… Чего похлеще не отчебучили. В Киргизии Генку то и дело приходилось отмазывать. То подерётся, то… Вы случайно, не слышали вчера?
– Случайно слышали, но никому не скажем.
– Там начал баловаться. Он работящий, но попадёт шлея под хвост – дурак дураком. Не придумаю, что с ним делать. Мы из-за него чуть не погибли там… На Родине…
– А как?
– Избил одного блатного, и родственники пришли нас сжигать.
– Ничего себе! И что?
– Соседка защитила. Встала перед ними: «Кого хотите жечь! Девочку инвалида? Меня? Я же с ними сгорю! Наши дома рядом!» Генку искали, но не нашли. Успел уехать. У нас уже от мамы был вызов, документы готовы. А местные кричали: «Не покупайте у них дом! Уедут – нам всё бесплатно достанется!» Но всё же я продала! За копейки! Уехали ночью, тайно, в страхе. Генка к нам уже в аэропорту присоединился.
Пришёл Николай.
– Вы совесть-то поимейте! Сейчас мама приедет, а вы пьяные.
– Да мы ничего, разве мы пьяные. От банки пива – какие пьяные?
Пришёл Андрей. Подсел к Ирочке. Видно, что он её любит. Взял за ручку. Ирочка издала какой-то звук.
– Мам, давай я с ней погуляю.
– Потом, сейчас бабушка твоя приедет. Посиди, или сходи Генку позови, да Маринку загони, хватит ей бегать.
– Генка бухой, он не пойдёт!
– Горе вы моё! Ни помощи от вас, ни благодарности!
– А чего тебя благодарить? Я и дома неплохо торчал.
– Да уж! Так хорошо, что чуть не прибили вас, а заодно и нас.
На улице похолодало. Набежали тучи. Пошёл дождь. С обеда пришлось ехать домой. Гулять на спущенном колесе нельзя – можно пожевать камеру и погнуть обод. Но гостей Шпехтов ещё нет. Валентина нервничала:
– Давно пора им приехать.
– Ничего, приедут. Дороги хорошие, встречных на автобанах не бывает, – сказал Николай.
Он тоже пришёл из столовой:
– Иди пообедай, а я с Ирой посижу.
Володька лёг читать и заснул. Проснулся в три часа.
– Что же могло случиться? – Валентина, не находя себе места, ходила, заламывая руки. – Коля, посиди ещё с Ирочкой, я пойду позвоню.
Валентина вернулась нескоро:
– Что-то случилось. Никому не могу дозвониться.
– Вышли куда-нибудь, – равнодушно сказал Николай. – Не переживай. Приедут.
– Коля, – сказала Валентина ещё через час, – сил нет ждать. Пойду ещё звонить. Или Клара или Костя ведь должны быть дома.
На этот раз Валентина вернулась очень скоро. Её плачь мы услышали, когда она только вошла в дом.
– А? Правда случилось что-то! – испугался Николай.
– Разбились! Разбили-и-ись! – завыла Валентина, входя в комнату с Маринкой.
– Насмерть что ли?
– Не знаююю, никто ничего не знает. Друг с другом столкнулись. Клара сказала через час позвонииить! Марина! Беги за Андреем и Генкой.
Валентина рыдала. Ирочка тоже закричала.
– Ну что, что, доченька. Не буду, не буду плакать. Успокойся.
Пришёл Андрей:
– Генку хаусмайстер не пустил. Сказал: ты пьяный. Вызову, говорит, полицию, иди проспись.
Валентина ушла опять звонить. Все напряжённо ждали её возвращения.
– Друг с другом столкнулись. Антон ехал впереди и затормозил перед бензовозом. А Егор сзади в него врезался. Маме операцию сделали, у неё в животе что-то раздавлено. У Егора ребро сломано. Боже мой, мамочка! Семьдесят восемь лет, и живот раздавлен…
Последний раз Валентина ходила звонить Кларе, дочери Егора, в десять часов. Новость была успокоительная: мать пришла в себя. Врачи сказали, что опасности для жизни нет.
В понедельник Алиса повезла брата в пятый, медицинский дом. Ездить на рольштулe стало невозможно. Ехали с трепетом: что им будет за порчу государственного имущества Германии?! Скорее всего заставят заплатить.
– Извините, пожалуйста, – сказала Алиса их рыжему другу, никогда не слышавшему слова «полиомиелит». – Мы испортили инвалидное кресло. Прокололи колесо. Что нам делать?