- -
- 100%
- +
– Зина, я выжимной подшипник взял, запиши на трактор Латарева.
Лукашов отдал ключи и, не без усилия оторвав от неё взгляд, отправился восвояси, а я поздоровался и спросил, все ли замки на складах целы.
– Не знаю, ещё не смотрела, – был ответ.
– Давайте проверим.
– А что, Владимир Александрович? В чём дело?
– Вчера дети купались на речке с камерами.
– Лизичата, что ли?
– Они.
– Вот, черти… Сейчас, надену халат…
Мы пошли к сараю, в котором хранились шины.
– Ну вот, – сказала Зинаида Алексеевна, подёргав замок, – висит. И накладка целая.
– Может доску оторвали?
Обошли вокруг склада, проверили доски.
– И стены целы, – обрадовалась кладовщица. – Наверно не мои камеры. Мало ли их по совхозу валяется!
– Давайте всё же заглянем внутрь.
Зинаида Алексеевна открыла ржавый замок.
В складе было душно, и запах резины особенно густ. Покрышки расположились, как зайцы у дедушки Мазая: стоя ребром, лёжа пластом, громоздясь друг на дружку в величайшем беспорядке.
Солнце заглянуло в приоткрытую дверь и вертикально легло на стену, но я сразу заметил жёлтую горизонтальную линию на колёсах. Взглянув на потолок, я увидел полосу голубого неба. Встав на покрышку, я слегка надавил на лист шифера, и он охотно откликнулся на моё воздействие, приподнявшись над лагой.
– Через крышу залезли! – сказал я. – Посмотрите, что пропало?
– Боже мой! Неужели…
– Что?
– Волговские колёса… Ну так и есть – камеры пропали… О господи!
– На директорскую «Волгу»? – догадался я.
– Ну да! Это же такой дефицит! На днях лично привёз. Сказал: «Храни как зеницу ока!» Хотела же, хотела в избушку закатить! Ой, дура я, дура! Он меня сожрёт!
– Не переживайте. В обед схожу к Лизиковым.
– Да вы их не знаете! Майка гладиться не дастся! – Зинаида Алексеевна была в отчаянии.
– Я и не собираюсь её гладить! Милицией припугну. Как её отчество?
– Майя Никифоровна.
В обеденный перерыв я пошёл к Лизиковым.
Огромный трактор загораживал вид на принадлежавшую им обшарпанную часть дома. Невольно взглянул на номер: тридцать – четырнадцать!
Двор кишел ребятнёй, нетерпеливо суетившейся вокруг печки-времянки, у которой с мокрым от пота лицом помешивала в бурлящим котле своё варево Майя Никифоровна.
– Подождите! Не околеете, однако! – кричала она на детей.
На крылечке с островками оставшейся оранжевой краски сидел хозяин и курил папиросу. Две страдавшие от жары собаки с высунутыми языками, наслаждаясь, принимали его почёсывания. В тени сеней стояли два приставленных один к другому стола, накрытые дырявыми клеёнками. Три кирпича – два по краям и один в середине – удерживали их от унесения ветром. Пахло берёзовым дымом, вырывавшимся из цементной трубы.
– Коля! Кто пришёл? – крикнула хозяйка.
– Мужик какой-то! – басом ответил Коля и спросил, обратившись ко мне: – Чего надо?
– Я заведующий мастерской.
– И что?
– Николай, ваши дети украли со склада две камеры. Пусть вернут – вот и всё, что мне надо!
– Знаете, что! Идите, однако, к чёртовой матери! – отвлекшись от своего котла и встав в самую отважную позу, заявила Майя Никифоровна. – Как что, сразу Лизиковы! Как будто только мои дети воруют!
– Ваших видели с камерами. Они на речке с ними купались. Но если вы не хотите отдать их по-хорошему, к вам придёт милиция.
– Ой-ёй-ёй! Так я, однако, и затряслася от страха! Плевать мне на твою милицию! Я мать-героиня! Пошёл отсюда, пока поварёшкой по башке не получил!
– Заткнись! – рявкнул на неё муж и, указывая на одного из своих сыновей, позвал: – Ну-ка, иди сюда!
– Я? – спросил белобрысый, подросток лет двенадцати в майке и шароварах, продранных на коленках.
– Нет, не ты! Вон тот, конопатый.
– Я?
– Да-да, ты!
Из столь необычного общения я сделал вывод, что отец не очень коротко знаком со своими детьми.
Набычившийся конопатый подошёл к отцу.
– Лазили в склад?
– Ну да, позавчера вечером.
– Кто с тобой был?
– Сашка, Колька, Васька.
– Где камеры?
– На речке оставили.
– Найди и отдай ему, – мотнул он на меня головой.
– Пусть хоть поедят, – вступилась мать.
– Потом пожрут. Марш на речку!
Хмурая четвёрка, двинулась со мной.
– Тебя как зовут? – спросил я конопатого.
– Андрюшка.
– Через крышу залезли?
– Через крышу. А как вы узнали?
– Как я узнал не важно, а как вы залезли – интересно. Склад-то высокий, и лестницы нет.
– Мы давно лазим. Колька с Сашкой сгибаются, Васька залезает им на спины, а я Ваське на плечи, а оттуда на крышу. Там шиферина оторвана. Я отодвигаю и прыгаю внутрь на колёса.
– А назад как?
– По колёсам. Потом подтягиваюсь на руках и опять вылезаю на крышу. Кладу шифер на место и спускаюсь, как залезал.
– Так ты говоришь, вы не первый раз лазили? Сколько камер украли?
– Четыре. Сперва две, и позавчера две. А те что раньше – то давно было.
– Тебе сколько лет?
– Одиннадцать.
– Вам бы в футбол играть, а не камеры из склада таскать.
– Жарко и купаться хочется, а я плавать не умею, и Васька с Колькой не умеют. Один Сашка. Без камер нельзя… На речке весело.
Мы спустились по тропинке к воде. Потом прошли вдоль речки метров сто.
– Вот здесь мы вчера плавали, – сказал словоохотливый Андрей.
– Ну и где же камеры?
– Нету.
– Я вижу, что нету. Что делать будем?
– Наверное зареченские пацаны утащили. Дяденька, отпустите. Сильно жрать хочется. Мы найдём, ей богу, найдём. Пожрём и пойдём за речку искать.
Признаюсь, хотелось надавать своим спутникам подзатыльников, но сообразив, что без них колёс мне не найти, сказал:
– Хорошо, это будем вам моё важное задание: найдите камеры и принесите мне или тёте Зине. Найдёте – получите награду. Каждому куплю по мороженому.
– За мороженку найдём! – весело пообещали пацаны и стартовали в совхоз так, что пятки засверкали.
В конце рабочего дня я пошёл к Зине:
– Лизичата принесли камеры?
– Нет, не приходили.
– Вот паршивцы! Ну я им задам!
– Я на всякий случай покрышки в избушку занесла, под стол спрятала.
– Проверьте, – они сказали, что четыре камеры утащили.
Вечером, отправившись за молоком к Шнайдерам, я завернул к их соседям. Но Андрей уже спешил мне навстречу:
– Дядя Володя! Мы знаем, у кого камеры, но они не отдают. Только вы не бойтесь, мы вернём.
– Как же вы вернёте?
– Да так: украдём.
– Вообще-то воровать нехорошо, но в этом случае… Хорошо, жду до завтрашнего обеда. Если не будет камер, заявлю в милицию. Идёт?
– Идёт! А вы не купите нам мороженок сейчас?
– Не куплю! Утром камеры – в обед мороженое, в обед камеры – вечером мороженое.
Я был уверен, что Лизичата не врут, но камер они в тот вечер так и не принесли.
В полночь налетела гроза. Поминутно сверкали молнии, трещало небо, бесился ветер и свирепо, словно злая собака зазевавшегося кота, трепал за шкирку старый тополь перед моим окном. Наконец всё утихло и послышался спокойный усыпляющий шум дождя.
Вдруг сквозь первый сон я услышал громкий требовательный стук и дребезжание стекла. Я подскочил и кинулся к окну:
– Кто там?
– Это я, Андрюшка, – пробился сквозь одинарную раму и шум дождя детский голос.
– Подожди, я сейчас выйду.
Включив свет в коридоре, я открыл дверь общежития и впустил мокрого конопатого Лизичонка. На согнутом локте его, как пустые мешки, болтались блестевшие от света пустые камеры, с которых, как и с волос, носа и пиджачка Андрюшки, капала вода.
– Вот! Только что украли! – радостно сообщил он. – Они, дураки, у Гатилёнка в гараже спрятали, а мы под ворота залезли и спёрли!
– Они хоть целые?
– Не сомневайтесь, я сам воздух спускал, а то бы не вытолкнул из гаража.
– Молодцы! Спасибо! Только больше не воруйте! Ни у кого не воруйте!
Мой горячий призыв, видимо, не нашёл в душе маленького правонарушителя ожидаемого мной отклика, и на лице его ничто не шевельнулось.
– Дядя Володя, – сказал он, – вы обещали мороженое.
– Где ж я ночью куплю мороженое?
– Мы сами завтра купим.
– А, вон что! Денег дать? Сколько оно стоит?
– Сорок копеек. А нас четверо.
– Постой здесь, сейчас принесу.
Я вынес два рубля и сказал:
– Ты, Андрюха, не думай, что обманул меня, я знаю, что пломбир стоит двадцать две копейки, но это тебе надбавка за особо тяжёлые условия совершения кражи. Иди быстрей домой и обсушись, а то заболеешь.
– Не заболею! Я привычный! Я всю зиму по снегу в тапках бегаю, и то ничего!
Наступившее утро было хмурым и холодным. У крыльца общежития в луже надувались дождевые пузыри. А я, дурень, не подумал взять из дома плащ.
Мне не терпелось обрадовать Зину найденными камерами, но сейчас только семь часов, а она приходит к восьми, до того, как уезжают на бригаду полеводы.
Я занёс камеры в свой кабинет и спрятал в тумбочку шкафа с инженерными справочниками, литературой по ремонту и прочими, большей частью устаревшими, книгами и отправился в нормировку слушать перекличку.
– Михалыч, кто это придумал отдать ветровский трактор Отцу, – с ехидно-насмешливой улыбкой спросил Константин Фёдорович главного инженера.
– Как кто? ОН, конечно – царь и бог.
– Мы его год с колен поднимали, а Отец его за месяц устосает, – скорбно предсказал Лукашов.
На перекличке к нам претензий не было, директор никого не ругал, только выразил неудовольствие бригадирам, что под дождь попало несколько сот гектаров скошенной травы.
– Вы же слышали прогноз! Какого чёрта вчера косили!?
Ну слава богу, день начался спокойно. Минут десять ещё посидели, обсуждая текущие дела.
Но убраться подобру-поздорову не получилось. Как буря ворвался в нормировку директор:
– Что сидишь?! – накинулся он на Саблина.
Юрий Михайлович покраснел до пурпурного цвета и, растеряно улыбаясь и заикаясь, спросил:
– Я-я, не понимаю… Что случилось, Павел Андреевич?
– Почему не на откормочнике?! Оборудование так и не работает! А ты, …9 сидишь и не чешешься!
– Павел Андреевич…
– Молчи! Я тебя последний раз предупреждаю: выгоню ко всем чертям, если к понедельнику там всё не заработает! Если ты идиот, найди знающего человека!
Все прижухли. Саблин сгорбился, уставившись куда-то под стол. Майер застыл, Лукашов дрожащими пальцами вытирал одному ему видимое пятно на столе нормировщицы.
– Чего ждёшь?!
Юрий Михайлович поднял глаза и беспомощно улыбнулся, будто просил пощады.
– Что ухмыляешься?
– Я не ухмыляюсь, Павел Андреевич.
Я не знал, что делать. Хотелось возмутиться, крикнуть, осадить ругателя, но я молчал также, как и сидевшие передо мной взрослые люди.
– Немедленно поезжай на место! Бери своих архаровцев, и каждому лом в руки! Я вам обещал! Долбите пол, переделайте всё как надо! Позорники! Никаких премий в этом году! Молитесь богу, чтобы я с вас не удержал!
– Понял, Павел Андреевич, – прошелестел Саблин.
– Ты тоже поезжай! – сказал директор, грозно взглянув на Лукашова. – А ты, как непричастный, оставайся один за этих дураков.
Я опустил глаза. Мне было ужасно противно и стыдно.
– Здорово вам, начальнищки! – в чёрном свитере с длинными рукавами, отряхивая зонтик, в нормировку вбежала Зинаида Алексеевна. Увидев директора, подавилась языком, остолбенела, подалась назад, но было поздно:
– Стой! На ловца и зверь бежит! Сейчас к тебе придёт мой шофёр, отдай ему колёса.
Зина побледнела.
– Павел Андреевич…
– Зинаида Алексеевна, – поспешно вмешался я, – вы не забыли? Камеры у меня в шкафу. Пойдёмте, я отдам.
Мои коллеги-инженеры гурьбой пошли на выход, а директор последовал за мной и Зиной. Вытащив волговские камеры, я протянул их кладовщице.
– Инженер называешься! Не знаешь, как резину хранить!? – заметил мне Удалов.
– Знаю, только сейчас лето, дети охотятся за маленькими камерами, чтобы на речку бегать. Зинаида Алексеевна и попросила спрятать их в нашем кабинете, а накаченными они в шкаф не входят.
– Принято, вывернулся!
– Павел Андреевич, надо что-то решать. Склад под авторезину совсем не годится. Доски сгнили, шифер на крыше оторван. Лазят туда!
– Решим, решим! Три пневмогаража я купил. Осенью смонтируем. Один под склад тебе отдам.
Директор вышел.
– Володя, спасибо! – сказала Зинаида Алексеевна и, неожиданно подойдя ко мне, обняла и поцеловала в щёку.
Круглое, упруго-тугое прижалось к моей груди, несказанно сладко пронзив меня. Хмельной запах, мягкие золотые прядки, скользнувшие по лицу. Лазурные глаза… Я замер… Остановись, мгновенье… Как его удержать? А Зина уже убегала с камерами. Не удержать… Или можно?
Она забыла зонтик! Нет, не сейчас…
– А натоптали! Как порося! – входя, сказала техничка Раиса Тихоновна. – Хоть бы какую отскребалку положили у дверей!
– Положу, тётя Рая, положу! – ответил я, а про себя подумал: «И отскребалка ждала, когда я приеду!»
Зина
К девяти часам, как ей положено, пришла нормировщица.
– Антонина Ефимовна, – сказал я, – можно посмотреть справочники, по которым вы работаете.
Она напряглась, но тут же выложила мне из ящиков своего стола несколько изрядно потрёпанных книжек, из которых, чихнув раза три от пыли, я почерпнул озадачившую меня информацию к размышлению: нормы времени на ремонт были десятилетней и даже пятнадцатилетней давности.
Среди них оказалась общая тетрадь, на обложку которой была приклеена половинка тетрадного листа с надписью: «Протоколы заседания местного комитета РТМ10 ОПХ «Целинное». Решив, что, как заведующий, имею право доступа к хранящейся в тетради информации, я открыл дверь, вернее обложку, вошёл внутрь и увидел много всякого интересного.
«Протокол расширенного заседания местного комитета и рабочих РТМ от двадцать первого декабря тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.
Повестка дня: вопрос о премировании работников мастерской за выполнение плана сдачи металлолома за четвёртый квартал.
Выступил заведующий Александр Леонтьевич Лукашов. Сообщил, что за сдачу металлолома мастерскую премировали деньгами – пятьсот рублей. Сказал в заключении: «Предлагайте, товарищи, кому сколько». Выступил слесарь по электроаппаратуре Золотов. Предложил выдать всем поровну. Выступил инженер по эксплуатации МТП11 Константин Фёдорович Майер. Сказал, что из списка надо исключить всех, кто имел по работе нарекания за год. Это кузнец В.П. Лихаченко за недисциплинированное поведение, Пётр Шнайдер и Константин Петухов за пьянки и прогулы. Выступил Лихаченко, сказал, что самого Майера надо вычеркнуть за то, что…»
Написанное дальше было замалёвано, но мне всё же удалось прочитать: «…сварил себе гараж из совхозного железа».
Далее следовало решение: «Лихаченко, Шнайдера и Петухова из списка на премию вычеркнуть, остальным раздать поровну».
Последнее заседание датировалось десятым февраля семьдесят восьмого года:
«Повестка дня: поведение сына Васи кладовщицы Ковылиной.
Из школы поступило заявление классной руководительницы сына Васи кладовщицы Ковылиной. Мальчик ведёт себя прескверно, огрызается, хулиганит, не делает домашние задания. Заслушали кладовщицу Ковылину Зинаиду Алексеевну. Она пояснила, что целый день проводит на работе, и ей некогда контролировать сына. Выступила член местного комитета РТМ Шнайдер Регина Кондратьевна. Сказала, что у Ковылиной в квартире бедлам из мужиков, и Васе негде заниматься. Сказала, что во всём виновата мать, что за ней самой нужен контроль участкового милиционера. Постановили: дать Ковылиной три месяца на исправление сына и предупредить, что еслив из школы будут новые жалобы, с ней будем разговаривать более строже».
Наконец, под всей этой литературой я увидел тонкую папку, завязанную белыми тесёмками. Машинально открыв её, я увидел смотревшую прямо на меня с карандашного рисунка счастливо улыбающуюся Зину. Сходство было поразительное: глаза с разбегающимися от уголков лучиками, круглые чётко очерченные скулы, брови как тонкие птичьи крылья, чуть приоткрытый рот. Удивительно, даже на чёрно-белом рисунке я видел, блеск её золотых волос.
Ай да Сашка! Не эту ли папку он искал? Я сразу понял, что именно Лукашов автор рисунков – а кто же ещё?! Но какой талант! Вот что она, любовь животворящая, делает!
Раз уж я узнал, что в папке, поздно быть скромным – посмотрю и остальные рисунки.
На следующем опять была улыбающаяся Зина, но улыбалась она напряжённо. Глаза были широко открыты, губы сомкнуты, и щёки опустились. Казалось, что-то тяжёлое, горькое пробивается сквозь улыбку. Как же Сашка сумел такое передать?!
На третьем портрете Лукашов изобразил Зину сидящей с опущенной головой. Она что-то писала. Глаза были прикрыты опущенными веками. Одежда, руки, авторучка были нарисованы небрежно, наспех, словно Сашка спешил написать главное, что притягивало его в этот момент: её высокую тяжёлую причёску, в центре которой находилась чарующая темнота, из которой то ли выходили, лучи её волос, то ли втягивались туда, как в космическую чёрную дыру. Даже я почувствовал, как, искрясь, текут эти волшебные потоки золотых лучей и тянут меня за собой.
Я очнулся. «Ай да Лукашов!», и представил себе, как сидит он за столом в избушке у круглой башни, напротив него сидит Зина, заполняя складские карточки, а он, прикрывшись от неё стопкой каталогов, украдкой рисует её.
Но как же папка попала в стол нормировщицы? Если бы она сама утащила её для каких-то своих целей, то не выдала бы её мне с такой непосредственностью. Ясно, что Антонина Ефимовна сама не знала о её существовании, не знала, что в её столе лежит что-то чужое.
А если Регина Кондратьевна? Да, видно вражда между ними нешуточная, какая-то большая чёрная кошка меж них пробежала! Она могла. Но что она хотела сказать, подкинув рисунки нормировщице? Что Лукашов любит Зину? Так это и так всем известно. Чёрт знает, что такое здесь творится!
Отдам вечером Сашке его рисунки – то-то обрадуется! А двери за собой надо запирать на замок!
Ладно, учту, но, чёрт возьми! С какой стати она для меня стала Зиной?! Она на пятнадцать лет старше меня! К тому же я женат!
Антонина Ефимовна, не моргнула глазом, когда я вернул ей справочники, а только спросила:
– Ну что?
– Старьё, – ответил я, – как вы с этим работаете?
– А что делать, новых, не хуже, не присылают.
Я запер свой кабинет и пошёл в мастерскую. Сначала заглянул в кузню:
– Что делаешь? – спросил я Вакулу.
– Прицепную скобу кую, а ты что?
– Тебя контролирую, чтобы делом занимался. Вчера токаря болтов из кругляка наточили, высади головки!
– Высажу, высажу! Не много ли вас контролёров развелось!?
– Не много, в самый раз, – ответил я, и пошёл заказывать сварщику отскребалку из уголка, а потом отправился в новую мастерскую к старику Тарбинису (или Тáрбинысу?).
Выглянуло солнце, запахло мокрой землёй, репейниками и полынью, но с запада поднималась новая грозовая стена. Там сверкали молнии. Погромыхивало.
Тарбинис, что-то мастеривший на верстаке, увидев меня, смутился:
– Вот сепаратор попросили сделать, – сказал он, как горох рассыпая свой мелкий смешок, в котором почему-то чудились мне жалобные нотки.
– Я не против, если только не в ущерб основной работе.
– Нет-нет, по работе я всё сделал. Только что радиатор забрали.
– Не обижайтесь: имя, которым вас назвала Антонина Ефимовна, конечно, не настоящее ваше имя. Скажите, как к вам обращаться?
– По-литовски меня звать Альфонсас. Если по-русски, то Альфонс, а отца моего звали óсвальдом, или óсвальдасом.
– Можно я буду к вам обращаться Альфóнс óсвальдович. Вы не против?
– Нет-нет. Зовите, как вам удобно, – ответил он и снова мелко-мелко засмеялся, на этот раз, как мне показалось, подобострастно.
– Альфóнс Освальдович, хочу вас попросить оформить красный уголок на втором этаже.
– Что надо делать?
– Допустим, панно на стену, чтобы вывешивать поздравления к дням рождения или праздничные стенгазеты, и что-нибудь декоративное, чтобы было красиво.
– Я умею чеканить по меди.
– Отлично! Как раз то, что надо!
– Медь нужна… Листовая. Здесь не достанешь.
– Снабженцу нашему закажу. В городе можно купить.
– Хорошо, я вам картинки покажу, выберете, какие понравятся. Я давно чеканю. Для души. На Дальнем Востоке научился. Хи-хе-хи-хе-хи.
От медника я пошёл на склад сказать Зинаиде Алексеевне, что её зонтик лежит у меня в кабинете. Туча стремительно надвигалась, закрывая небо. И хотя от мастерской до склада было меньше ста метров, дойти я не успел. Прямо над головой оглушительно треснуло, и огнистая молния, разбрызгивая искры шарахнула в громоотвод на трубе зерносушилки.
Из разверзшихся небес тут же обрушился на меня целый водопад и в одну минуту промочил меня насквозь. Из склада к избушке бежала мокрая, как я, Зина, а навстречу мне к мастерской с какой-то шестерней в руке высокий худой мужчина.
Зина, смеясь, влетела в избушку, я за ней.
– Ух ты! Вот это ливень!
Волосы её потемнели, прилипли ко лбу, с носа капало:
– Я у вас зонтик случайно не оставила?
– Случайно оставили.
Тут мрак в избушке ярко вспыхнул, и грохнуло по-новому с переливчатым треском, словно над нами переломили дерево.
Зина присела и снова засмеялась. Как же прекрасна она была в этот миг!
– Какой ты смешной, Володя! У тебя с ушей капает!
– А у тебя с носа! Представляю, каков будет мужик, что мне встретился, когда добежит до мастерской!
– А знаешь, кто это? Колька – мой бывший муж.
– Да?! Мне он показался староватым для тебя.
– Это он сейчас спился и стоптался, а когда я сюда приехала, он был – ого-го! Первый парень на деревне!
– А когда ты сюда приехала? – мне было томительно сладко говорить ей ты.
– Я родом из Т… – семьдесят километров от города. После седьмого класса пошла учиться в училище на трактористку. Я ведь была комсомолка, и уже началась целина. Окончила, сюда направили. Но уже был пятьдесят седьмой год, так что опоздала я стать целинницей. Что в училище училась, что из дому уехала за сотни километров, что в бараке да на полевых станах жила – всё несчитово. Вот Регинка – она настоящая целинница. И рядом с совхозом в своём доме жила, и работать сюда пошла за длинным рублём…
– Конечно несправедливо! Когда ты поступила в училище – это и должно считаться началом твоей работы на целине.
– Да ладно, неважно – целинница, не целинница. Просто иногда обидно… В общем, я приехала в совхоз уже осенью, дали мне новый ДТ-54, и я успела ещё в уборке поучаствовать. «Сталинец»12 таскала. Счастливая былааа!! Такой трактор, такая сила мне послушна. Еду, синее небо у меня над головой, по нему облака как белый пух летят, берёзовые околки13 золотом горят. Забыла всё на свете. Песни ору. И вдруг бултых носом вниз. Рядом с тем полем был старый колодец. Знающие трактористы его объезжали, а я зарюхалась, хорошо комбайн за собой не утащила. Мужики надо мной долго смеялись. Потом зябь пахали. Вот тогда первый раз с Колькой схлестнулась. Социалистическое соревнование у нас было, кто больше вспашет. Он первое место занял, а я второе – зауважал меня. Подошёл однажды: «Я тебя, Зинка, люблю!» Я посмеялась сначала: «Пошёл ты!» А потом запала. Красивый был – немного на тебя похож. Такой же высокий, круглолицый, глаза бархатные. Поехали мы с ним однажды в леспромхоз за лесом на двух тракторах с санями. Зима, конец февраля. Туда ехали, погода была нормальная. Мороз градусов пятнадцать, небо ясное, снег блестит, глаза слепит. В леспромхозе у нас была экспедиция. Переночевали там, на другой день нагрузили сани, увязали, поехали назад. Ехать километров семьдесят пять – восемьдесят. Это, если по чистой дороге, часов шесть. Но к обеду как-то небо стала муть заволакивать, ветер поднялся. Сначала не сильный. Кругом всё белая равнина, околки, опять равнина. А мне так тревожно на душе. Смотрю на берёзки в околках и представляю: ночь, мороз сорок градусов! Как им должно быть одиноко, холодно! И жалко их становится. А небо всё темнее, и солнца не видно. И вдруг снег повалил!
– Прямо, как в «Капитанской дочке», – заметил я.
– Ну да. Мы чуть больше половины пути прошли. Николай едет впереди метрах в двадцати, а мне его воз еле-еле видно. И околки по сторонам дороги – словно тени просвечивают сквозь белую пелену. Всё кружится, вьётся, метётся, мельтешит. Вдруг что-то чёрное передо мной. Еле успела остановиться. Это Колькин воз с лесом. Смотрю: он идёт ко мне. Я тоже выпрыгнула и по пояс провалилась в снег. Ветер ревёт, свистит, воет, заливается – не слышно, как двигатель работает.
– Что, Зинка, – Колька мне говорит, – с возами не прорвёмся. Давай сани отцеплять!
– Да как же, – говорю, – лес бросить?!