Эпоха перемен. Записки покойного Г.Г. Майера, хирурга и ясновидящего
- -
- 100%
- +
– Две минуты, семнадцать целых и девяносто восемь сотых секунды – промолвила она в бешенстве ― на двенадцать сотых хуже моего рекорда! И всё из-за вас!
Она вышла и так пнула дверь ногою, что даже я возмутился:
– Это что такое! Какая-никакая, а субординация быть должна!?
Фаина Ивановна всё ещё хохотала:
– Успокойтеса, – сказала она, вставая с кушетки. – Ну какая с Веры Степановны субординация! Она же сумасшедшая, разве вы не видите. Она была чемпионкой Союза по бегу. Её взяли в сборную. Она вышла замуж за какого-то великого чемпиона. А потом на чемпионате мира попаласа с допингом. Её выгнали из спорта, лишили всех медалей, звание у неё отобрали ― мастера спорта. Муж ушёл. Как не рехнуться! Убежала из Москвы куда глаза глядят. Вот приехала к нам и стала техничкой. А привычка ставить рекорды осталаса. Привезла с собой секундомер и всё замеряет. Секундомер – это её единственная ценность. Она его в прошлом году выронила – что тут было! Слава Богу, нашёлся.
– И что, она каждый день будет ставить такие рекорды?
– Успокойтеса! Завтра открывается Олимпиада – у неё обострение. Сегодня вы попали ей под швабру, потому что слишком рано пришли. А вообще привыкнете и будете прыгать на кушетку, как только она войдёт.
Я посмотрел на пол. Он блестел и был уже абсолютно сухим.
– Поразительно! И это за две минуты, семнадцать целых и девяносто восемь сотых секунды!
– А вообще, мне нисколько её не жалко. Она опозорила нашу страну. Оказалась недостойной нести высокое звание советской спортсменки. Правильно её выгнали.
Я не стал возражать, и мы пошли готовить нашего больного к операции.
Больной был мужем заведующей инфекционным отделением Светланы Михайловны. Она почему-то взяла себе в голову, что муж её умрёт у меня под ножом.
Как рассказала мне позже Сара Абрамовна, она ходила накануне к Лошадкину и просила не доверять операцию мне: пусть её сделает Лужников.
– Лужников с сегодняшнего дня в отпуске и уже поехал в гости на Дальний Восток. Вернуть его с дороги никак невозможно, ― сказал ей Лошадкин.
– Ну пусть сделает после отпуска.
– Он приедет через месяц, могут пойти метастазы.
– Я согласна даже на Кочерыжкина – только чтобы не этот. Мы ведь даже не знаем, умеет ли он вообще оперировать.
– Кочерыжкин в запое – не известно, когда выйдет. Я его хочу уволить, у него руки трясутся от пьянства.
Светлана Михайловна зарыдала. Возле операционной она кинулась к Фаине Ивановне. Я услышал её горячий шёпот:
– Он зарежет Васечку, зарежет – я чувствую! Фаина Ивановна, пожалуйста, последите за ним!
Перед операцией я в двадцать пятый раз внимательно осмотрел внутренности больного – метастазов к счастью не было. И это сразу успокоило меня: чем ниже о тебе мнение, тем выше взлёт.
Пришёл Похлёбкин, дал больному наркоз, и операция началась. И сразу у меня возникло такое ощущение, что у меня четыре руки. Первая обработала операционное поле, вторая сделала надрез, третья с тампоном тут же промокнула кровь, четвёртая оттянула края раны, открывая доступ к желудку. Все движения новообретённых конечностей подчинялись моему мозгу. За всю операцию я не произнёс ни единого слова, но нужные инструменты вовремя ложились мне в руку, лигатуры захватывали и перевязывали сосуды. Я отделил от связок и сращений поражённую опухолью часть желудка, подвёл под неё широкий слой марли, а руки Фаины Ивановны, подхватив мои действия, ловко и тщательно отгородили всю брюшную полость марлевыми салфетками.
Никогда ещё не делал я операции с таким воодушевлением. Я чувствовал восхищённые взгляды Фаины Ивановны. У меня было такое состояние, какое бывает, может раз в жизни у великого музыканта, почувствовавшего, что музыка его слилась с движениями душ слушателей, сколько их ни есть в зале, вошла с ними в резонанс и сейчас последует взрыв восторга и безграничного счастья.
Наконец я сформировал новый, на треть уменьшенный «Васечкин» желудок, со вновь вшитой двенадцатипёрстной кишкой, и сыграл последний аккорд – зашил живот. Живой «Васечка» лежал на столе, готовый кушать ещё лет тридцать, а мы посмотрели с Фаиной Ивановной друг на друга, и в первый раз случилось то чудо, которое потом повторилось ещё раза три, может четыре: не произнеся ни слова, мы поняли всё, что хотели сказать друг другу.
Едва мы вышли из операционной, как заплаканная Светлана Михайловна, словно меня и не было, кинулась к Фаине Ивановне:
– Ну что?
– Успокойса, Светочка! Операция прошла очень хорошо. Опухоль удалена, Васечка будет жить, ― потом понизила голос, но я, уходя по коридору, всё равно услышал: ― это лучший хирург, которого я видела в жизни.
За этими словами послышались рыдания Светланы Михайловны, но это были уже совсем другие рыдания – те, с которыми сваливается с души невыносимая ноша.
– Обедать не пора? – спросил я, когда Фаина Ивановна вошла в кабинет.
– Я сбегаю домой, приготовлю что-нибудь своим мужичкам – они голодные, а я утром не успела.
– Конечно, конечно. Назад не спешите. Вы ведь сегодня опять дежурите?
– Да, в хирургии, но я приду вовремя.
И действительно, в два часа Фаина Ивановна переступила порог двадцать девятого кабинета.
– Фантастика! – воскликнул я, откладывая в сторону кусок «Советского спорта», который читал после того, как съел завёрнутый в него бутерброд. – Как вы успели?
– Меня подвезли туда и обратно, ― сказала она, посмотрев на меня синими лучистыми глазами. И в голову мне пришла сладкая мысль, что передо мной может быть огромная толпа румяных, чистых, светлых дней, когда я буду видеть эти глаза.
Она была в ярко-красной тоненькой кофточке с короткими рукавами и чёрной юбке. Её маленькое ладное тело было тугое и полное как у грибка-боровика. Она держала перед собой что-то завёрнутое в полотенце, подошла ко мне близко-близко. От её волос и кофточки пахло необыкновенно вкусно: тестом, жаренном в масле, и мясом с луком. Она сняла полотенце и поставила передо мной чашку.
– Чебуреков вам принесла, поешьте, ― сказала она. – Только осторожно, не брызните, они сочные.
Чебуреки были горячие и настолько вкусные, что, съев принесённые ею пять штук, почувствовал, что съел бы ещё столько же.
– Никогда не ел ничего подобного, ― сказал я и запнулся. Мне показалось, что я предал Зухру, и поэтому поспешно добавил: ― Моя жена тоже очень хорошо готовила, особенно из мяса.
– А где она? Вы разошлиса?
– Она погибла, ― ответил я.
Фаина Ивановна не стала расспрашивать, и я отметил про себя, что она умеет быть деликатной.
Глава 9. Первый разговор с Фаиной Ивановной
― Знаете, ― сказал я, когда она уселась на своём месте против меня, ― вы меня сегодня просто очаровали, как операционная сестра, разумеется. Профессионалов такого класса, пожалуй, нет в самой Москве. Вы где учились?
– Я-то сама ивановская, начинала работать на прядильно-ткацком комбинате. Бригадиром у нас была Герой Социалистического труда. Она меня и в партию уговорила вступить. Она как Героем стала, набрала нас молодых девчат к себе в бригаду. Зарплата была высокая, столовая своя, на кухне можно было обед и ужин домой заказать ― принесёшь горячее в судках, и готовить не надо. Детский сад круглосуточный. Но мне никогда не нравилоса – одно и то же каждый день. Даже ночью бабины с нитками перед глазами. И всегда жара – чтобы нитки не рвалиса температура должна быть 35 градусов и влажность высокая – я уже забыла какая. А вот медиком всегда мечтала стать. Ну и поступила в Ивановское медучилище. Днём работала, вечером училаса. Радостно мне было учитьса – одни пятёрки получала. Я тогда уже замужем была, дочь родилась. А всё успевала: и на работе, и в училище, и дома.
– Ну а в Макушино-то как попали?
– У меня муж оказалса бандит – она замолчала, словно сомневаясь, надо ли доверять такие вещи чужому человеку, но взглянув на меня, продолжила:
– Он парень видный был, везде верховодил. Лестно мне было, что такой меня полюбил. Правда, прорывалось в нём что-то жестокое, но я относила на счёт того, что у нас все парни тогда дралиса улица на улицу ― жестоко билиса, до крови. А Венька среди них первый был ― среди драчунов. Мне даже нравилоса – за удаль принимала. А потом узнала, что он ворует и людей грабит с дружками своими. Подкараулят какого-нибудь пьяного мужика, излупят, разденут, а потом продают его вещи. Я ему сразу сказала: «Всё, я от тебя ухожу. С бандитом жить не буду». Меня тогда уже в партию приняли. Как бы это выглядело: я коммунист, а муж бандит!? А он сказал: «Уйдёшь – убью». Но я не робкого десятка была – сама в детстве с мальчишками драласа, и потом во все драки лезла, разнимала драчунов. Да, правду сказать, не поверила ему и назавтра подала на развод.
Мы тогда жили у его родителей в частном секторе – у них свой дом был. Я уже медсестрой работала. Пришла со смены, чтобы вещи забрать – а он один дома и меня поджидает. Я и не взглянула на него, прошла в нашу комнату, стала чемодан собирать, вдруг, слышу ― он дверь на засов запирает. Потом входит в комнату, а в руке вот такой бандитский нож. Смотрю ― он пьяный, и глаза зверские, страшные. «Я же тебе говорил, что убью, а ты сама знаешь, я что сказал – то обязательно сделаю!» И с размаху ножом меня. Я как-то руку перехватила, да куда ж мне с ним бороться. И вот чувствую – лезвие мне в живот упёрлось. И сил нету держать. И такой ужас. Ору: «Помогите, помогите!» ― да никто не слышит – стены толстые, и соседей нет. Ну всё – сейчас нож мне в живот войдёт. И тут – сама до сих пор не понимаю, что случилоса. Кто-то над нами, вот сверху шёл голос – вы не поверите ― как крикнет: «Матушка Богородица!».
Так громко и страшно, что он разъехался всем телом, и чуть с ног не свалился. Я вывернуласа ― и к двери. А она на засове, и засов такой тугой, дед – его отец – всегда чертыхался, когда открывал, а тут еле тронула ― он и сам открылса. Выскочила – не помню, как бежала, грудь разрывается, воздуха не хватает. И вижу, он за мной гонитса. Добежала до улицы, где народ ходил. А там свадьба. «Товарищи, ― кричу, ― спасите, за мной бандит гонитса с ножом». У нас в Иваново народ дружный был. Сразу несколько мужчин со свадьбы обступили меня: «Где бандит?». Я на Веньку показываю. Он остановился и на нас смотрит, потом повернулся и побежал. Мужики за ним. Вдруг он резко так остановился и опять свой нож выхватывает. Да куда ему против нескольких мужиков. Выбили они нож, самого скрутили и в милицию отвели. А меня потом вся свадьба успокаивала. Привели к себе, за стол усадили…
Я не стала дожидаться, когда он из тюрьмы выйдет – знала, что не даст мне жить. Сразу стала писать в сибирские облздравы. Думаю, откуда первый ответ придёт – туда и поеду. Ну вот, из нашего Города первый ответ и пришёл. В облздраве предложили мне четыре района. Я спрашиваю, который из них самый дальний? ― Макушинский, говорят: четыре часа на поезде, ещё 100 километров по бездорожью. Иногда целый день уходит, чтобы добраться. «В Макушино, ― говорю, ― и поеду». Вот так я здесь и оказаласа. Подумала, что здесь меня Венька точно не найдёт.
– А искал?
– Искал, и даже нашёл, грозился приехать. Да я тогда уже не бояласа его. У меня муж был, он в райкоме работал, всю милицию бы на ноги поднял, да и не успел Венька приехать. Зарезали его дружки. Я слышала, какой-то важный бандит в карты его проиграл.
– Я здесь тоже случайно оказался: прилетел в Город, переехал на автовокзал – как раз шла посадка в Макушинский автобус. Спросил, далеко ли до Макушино, мне сказали ― 220 километров ― 4 часа на автобусе. И я также подумал, что это то, что мне нужно.
– И вы от кого-то убежали? – удивилась Фаина Ивановна.
– Я убежал от будущего, ― нет я так не сказал, мне хотелось так сказать, но Фаина Ивановна, конечно, ничего бы не поняла, поэтому я рассказал ей свою историю. Правда, я не стал рассказывать, как Зухра улетела в своих волшебных башмаках на Северный полюс. Я просто сказал, что она умерла. Когда же Фаина Ивановна поинтересовалась от чего умерла, я сказал, что, видимо, она надорвалась на работе, что по существу, было, конечно, правдой.
И так мы беседовали долго ― долго, ничего вокруг не замечая. После обеда у нас не было ни одного посетителя, никто ни разу не открыл дверь, не заглянул в кабинет, не помешал нам. Я видел только её маленькие загорелые ручки с набухшими зеленоватыми жилками, только её большие синие глаза и думал, как князь Андрей: нет, не кончена жизнь в сорок лет.
– Боже мой! – опомнился я наконец, ― четыре часа! Мне надо посмотреть больных, и «Васечку».
– А я сбегаю домой, мне в шесть надо быть на дежурстве.
С Васечкой сидела Светлана Михайловна – волноваться за него было не нужно.
Я зашёл в ординаторскую. Дежурил Кочерыжкин. Он уже был навеселе. Я предложил подежурить вместо него, и он охотно согласился.
– Хотел и сам вас попросить, да как-то постеснялся, мы ведь с вами не очень знакомы. Я, видите ли, бывший спортсмен, очень хочется посмотреть открытие Олимпиады дома, в спокойной обстановке.
Я не стал уточнять, что Олимпиада открывается только завтра, чтобы не портить ему предвкушения.
– Ах, ― хлопнул себя по лбу Кочерыжкин, ― со мной престранный случай, стыдно сказать, но я как-то за месяц совсем поиздержался, не на что даже хлеба купить. Не найдётся у вас три рубля до получки.
Получив три рубля, Кочерыжкин, наконец сдал мне свой пост и пошёл на выход в прекрасном настроении.
Я вышел следом и встретил Сару Абрамовну, за которой шлейфом расстилался дым, как за паровозом из романа Тургенева.
– Вы что, дежурите вместо Кочерыжкина?
Я кивнул.
– Небось и денег ему дали? Да вы что! Разве можно себе за воротник такую вошь посадить! А из медсестёр дежурит Фаина Ивановна? Ох, Герберт Герхардович, лучше бы вы пошли Суслова накормить… ― старушка явно волновалась и сбилась на акцент. – Ну-ну!
В шесть часов пришла Фаина Ивановна:
– Вот принесла помидоров – прямо с куста.
– У вас уже такие помидоры?! И как это у вас всё получается!
– Здесь всему научиласа. Я ведь приехала – ничего не умела.
И она рассказала мне уже про здешнюю свою, макушинскую, жизнь.
Когда она приехала с семилетней дочкой, главврачом был легендарный Юрий Иванович Б… . Почему легендарный? Потому что за несколько дней, проведённых в Макушино, я сам едва ли не каждый день слышал это имя: «Вот при Юрии Ивановиче…», «А вот Юрий Иванович…», «Нет, Лошадкин – это тебе не Юрий Иванович!», «А вы слышали, как Юрий Иванович одной бабке без наркоза операцию делал? Не слышали, ну так послушайте. Привезли раз бабку с аппендицитом. Ну, Юрию Ивановичу аппендицит вырезать ― раз плюнуть, да тут загвоздка – бабка наркоз не переносила. Что делать? И вдруг Юрий Иванович говорит: «Ты, бабушка, водку пьёшь?» ― «Пью, сынок». – «Ну давай, выпьем». Наливает ей полный стакан, себе – граммов 50 – выпили. Через пять минут бабке хорошо-о стало. «А ты, бабушка, песню «Шумел камыш» знаешь?» ― «Знаю, сынок, как не знать!». – «Ну так давай споём!» ― «А давай споём!». И вдруг из операционной на всю больницу раздались вопли: «Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка тёмная была»… Да оба вопят во всю мочь. А когда песня кончилась – и операция кончилась – вырезал Юрий Иванович аппендицит – старушка и не заметила».
Ну так вот, Фаина Ивановна тоже начала с того, как её встретил Юрий Иванович. Сразу дал квартиру рядом с больницей. Послал трёх санитарок, побелить и покрасить. Так что они с Людочкой уже через неделю въехали в почти новую квартиру, пахнущую известью и краской. А когда она ночью дежурила, Юрий Иванович обязывал одну из санитарок регулярно ходить к ней домой – благо близко было ― и смотреть не проснулась ли Людочка. Конечно же, он немедленно озаботился обеспечить её дровами и углем.
Я чувствовал, что о Юрии Ивановиче она может рассказывать бесконечно и с неизменным восторгом. И какой он был спортсмен, и какой охотник, и как сам ремонтировал розетки и выключатели, и как на лыжах в буран пробежал 15 километров к роженице.
Полтора года проработала она в больнице под его руководством то в хирургическом отделении, то в реанимации с Антониной Алексеевной Криволаповой, которая и сейчас там работает. В середине шестидесятых стал народ часто болеть туберкулёзом. Пришлось открывать в больнице туберкулёзное отделение. И Юрий Иванович перевёл её туда. Сначала было страшно – боялась заразиться. А потом привыкла, да и Юрий Иванович учил – врач никогда не заразится туберкулёзом, тем более, если не боится и хорошо питается.
И вот однажды привезли из отдалённого села Рагозино тридцатилетнего мужчину – тамошнего председателя профкома с открытой формой туберкулёза. Звали его Геннадием Петровичем. Дела его были плохи – он харкал кровью. Брат больного, нервно ходил по коридору и увидев её, быстро подошёл и спросил: «Как вы думаете, сколько ему осталось»? Она неожиданно для самой себя вспылила и ответила довольно резко: «Вас ещё переживёт!».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны
2
ФАП – фельдшерско-акушерский пункт.
3
Южно-Африканский хирург, сделавший первую в мире пересадку сердца
4
Одногорбый верблюд.
5
Механик-водитель хлопкоуборочного комбайна, затем бригадир механизированной бригады хлопкоробов колхоза имени С. М. Кирова (Ташкентская область, Узбекская ССР), дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии.
6
Так во время гражданской войны в Таджикистане называли сторонников исламистов (вероятно от слова ваххабизм)
7
Я сразу понял, что старший сын перепутал афганский Джелалабад и киргизский Джалал-Абад.
8
Сара Абрамовна на свой лад читает поэму Есенина «Емельян Пугачёв»
9
Каценфройнд – друг кошек (нем)