- -
- 100%
- +
Б. А. Титов
РАССКАЗЫ
Мой дядя Федя
– Мы едем к дяде Феде! Мы едем к дяде Феде! – радостно вопил я, бегая по квартире.
– Я поеду к дяде Феде! Он танкист, там виноград, арбузы, ослики, – хвастался я перед своим дружком Юркой.
Тем летом родители впервые взяли меня с собой в отпуск, который они собирались провести у маминого брата, жившего в Узбекистане.
Дорога с мелькающими в окне вагона картинами, гулом и сутолокой вокзалов привела меня в такой восторг, что, окажись мы в конце пути дома, всё равно ярких впечатлений хватило бы на всю жизнь. Я открыл для себя незнакомый доселе мир путешествий.
Как зачарованный смотрел я в окно, где мимо то и дело проплывали леса, реки, разноцветные поля и высоченные горы. С наступлением ночи зажигались огни и струйкой бежали вдоль состава. Чем дольше мы ехали, тем реже попадались большие дома и всё чаще встречались невзрачные мазанки. А потом строения и вовсе исчезли. Всё пространство заполняли волнистые дюны, и лишь вдали виднелись силуэты темно-коричневых гор. Огромные двугорбые верблюды лениво жевали колючку, провожая безразличным взглядом спешащие куда-то поезда.
На стоянках, перекрикивая друг друга, по перрону сновали шумные торговцы в разноцветных халатах.
– Беляши жирные, сочные, во рту тают! Налетай, покупай! – громогласно зазывал толстяк, расталкивая конкурентов.
– Манты, манты горячие! Чебуреки румяные! – призывно выкрикивал старик в лисьем меховом телпаке, надетом набекрень.
Воздух был пропитан ароматом восточных сластей, спелых фруктов и пряных специй.
***
Поздно вечером поезд прибыл на станцию Красногвардейская, что в нескольких десятках километров от Самарканда. Мы вышли из вагона. Окруженная россыпью звезд, огромная луна раскаленным шаром нависла над нами, освещая тусклым светом всё вокруг. Горячее дыхание южной ночи наполняло воздух запахом чабреца и полыни. Редкий стрекот цикад нарушал ночную тишину. Где-то вдалеке звонко лаяли собаки.
Подслеповатая лампа, одиноко висящая на столбе, высвечивала два силуэта. Мама бросилась к стоявшему в потоке света мужчине, крепко его обняла и расцеловала. Мы с папой подошли к ним, и я увидел, как уродлив был этот человек. Лицо его было обезображено ожогом. С одной стороны головы была густая шевелюра, а с другой свисали редкие волосинки. Вместо уха торчал отвратительный огрызок. Испугавшись, я прижался к отцу и вопросительно посмотрел на него.
– Это мамин брат дядя Федя, – спокойно сказал он и подтолкнул меня в их сторону, но я судорожно обхватил его ноги и испуганно пробормотал:
– Папа, я хочу домой…
Женщина, стоявшая рядом с мужчиной, нежно погладила маму по плечу и, поздоровавшись с отцом, присела передо мной на корточки, потрепала за вихры и с улыбкой сказала:
– Федя, ты погляди, у нас новый племяш появился, большой-то уже какой! Сколько тебе годков?
Насупившись, я ещё крепче вцепился в отца и молча разглядывал её исподлобья.
– Устал с дороги, вот и засмущался. Пять лет ему уже, – ответил за меня папа.
Дядя поздоровался с отцом и – о, ужас! – взял меня на руки. Его безобразное лицо оказалось рядом с моим, я страшно испугался, громко заревел и потянулся к маме. Она забрала меня и стала успокаивать.
Ситуацию разрядил папа:
– Пошли, Фёдор, покажешь нам свое хозяйство.
Мы вошли в дядин кабинет, и меня усадили в огромное кожаное кресло, где я тут же крепко заснул.
***
Дядя Федя с семьей жил в Смоленске. Когда началась война, он ушёл на фронт, а жену с тремя детьми эвакуировали в Узбекистан. Поезд, в котором они ехали, разбомбили немцы, и весь их скромный багаж сгорел. На небольшую железнодорожную станцию под Самаркандом они прибыли ни с чем.
Узбеки радушно приняли беженцев. Они открыли свои дома для пострадавших, делясь последними крохами и теплом своих душ. Узбекистан стал для переселенцев пристанищем, где, несмотря на трудные обстоятельства, они нашли поддержку и заботу.
После войны израненный дядя Федя приехал к семье, как он сам говорил, «умирать в теплых краях», да так все они здесь и остались. Вскоре его назначили начальником вокзала. Эта работа стала для дяди не только источником средств к существованию, но и возможностью вновь почувствовать себя нужным. Он понимал, что, несмотря на все испытания, жизнь продолжается.
Со временем семья освоилась на новом месте. Дом дяди Феди состоял из двух частей: старой, саманной, с земляным полом, где находились комната и кухня, и новой, деревянной, с двумя спальнями. К дому был пристроен сарай со множеством загонов, кладовкой и погребом. Особняком стояла баня, а в центре двора выделялся выложенный камнем колодец. Соседские участки отделялись высокой глинобитной стеной. Дом окружал великолепный сад с фантастически изогнутыми ветвями фруктовых деревьев, где зрели яблоки и груши, наливались соком персики и склонялись к земле тяжёлые плоды гранатов. Всюду царила таинственная атмосфера.
Нам выделили комнату младшей дочери, жившей в то время вместе с родителями, а её отправили ночевать в беседку.
– Я тоже хочу спать в беседке! – решительно заявил я.
– Чего это вдруг? – удивился отец.
А дело было в том, что мне так понравилась улыбчивая веснушчатая сестра Лена, что, не имея ни малейшего представления о новом месте ночлега, я просто хотел быть как можно ближе к ней.
– Да пущай спит там, вам же свободнее будет, – вмешалась тетя Оля.
Беседка была сплошь увита виноградом. Огромные зеленые, розовые и черные гроздья свисали со всех сторон. Большой матрас был набит пухом, разноцветные подушки украшали спальное место.
Изо дня в день я с нетерпением ждал ночи. Когда пышногрудая Лена ложилась в постель и, приглашая меня, откидывала одеяло, я резво запрыгивал туда и прижимался к ней. Кудрявые волосы, разбросанные по подушке, приятно щекотали мое лицо. Лена крепко прижимала меня к себе, и я замирал от волнения, желая как можно дольше продлить это счастливое мгновение, но подлый Морфей забирал меня в свое царство.
Лена перешла в десятый класс, и ей разрешили ходить на танцы. Когда она возвращалась поздно, я ложился в постель и, насупившись, смотрел в проем беседки на черное бархатистое небо, густо усеянное звездами. Казалось, протяни руку и легко наберешь полную горсть маленьких звездочек. Вдруг срывается одна звезда, за ней другая, и вот уже целый поток стремительно летит вниз.
Я загадываю желание: «Скорее бы пришла Лена!»
Вокруг тихо, и под мерное пение сверчков я засыпаю.
***
Целыми днями я по-хозяйски расхаживал по двору, исследовал сарай, копался в банной утвари, лазал по деревьям в саду, наполненном благоуханием спелых плодов, наблюдал, как тетя Оля хлопотала на кухне. Ловко цепляя ухватом горшки с едой, она отправляла их в пылающее жерло печи. Там всё бурлило и скворчало, а я с жадностью вдыхал пряный аромат готовящейся пищи.
Меня переполняли радостные эмоции! Но на беду я всюду натыкался на обезображенного дядю Федю, который то и дело норовил взять меня на руки.
– Иди ко мне, племяш, – ласково звал он.
Я робко делал пару шагов в его сторону и, резко развернувшись, стремглав убегал в дальний угол сада. Влезал на стоявший у дувала верстак и с любопытством наблюдал за соседским скотным двором, примыкавшим к дядиной территории.
– Что, интересно? – услышал я как-то за спиной его голос. – Я попрошу соседей, и они покатают тебя на ишаке. Хочешь?
– А кто такой ишак? – спросил я.
– Здесь так ослов называют.
– Хочу, очень хочу! – обрадовался я, и дядя Федя показался мне не таким уж и страшным.
– Пойдем, я покажу тебе голубей.
Из живности у них были только куры да голуби – страсть дяди Феди.
Едва дядя закрыл ворота загона для кур, через который мы проходили, направляясь к голубятне, как на меня набросился петух. Взлетев на спину, он хлестал меня крыльями и норовил клюнуть в темя. Дядя Федя ловко сбил его, а я в панике прижался к своему спасителю. Не желая уступать, петух крутился возле меня. Демонстрируя свою удаль, он попытался повторить атаку, угрожающе стуча о землю мозолистыми лапами.
– Кыш, басурман! – прикрикнул на него дядя Федя, грозно топнув ногой.
Тот неспешно отошел от меня, вздернулся, подбежал к первой попавшейся курице и, взгромоздившись на нее, стал отчаянно трепать за хохолок.
Как только мы вошли в голубятню, откуда ни возьмись налетело множество красивых белых птиц с роскошными хвостами. Воркуя, они кружили вокруг нас. Когда дядя Федя достал из ведра зерна кукурузы, голуби мигом облепили его. Они сидели у него на руках, на плечах, на голове.
Я был озадачен: «Почему такие красивые птицы любят такого некрасивого человека? И почему не садятся на меня? Должно быть, они плохо видят, ведь у них очень маленькие глазки…»
Покормив голубей, дядя Федя пронзительно свистнул и, словно по команде, птицы взмыли вверх и закружили над садом.
***
Дядя договорился с соседями, и на следующий день я отправился с их сыном на арбе за колючками.
– А не случится ли ненароком беды? – забеспокоилась мама, увидев соседского мальчика. – Он же от горшка два вершка.
– Да нет, – поспешил успокоить её дядя Федя, – парнишка-то уже во второй класс перешел, а здесь дети взрослеют рано.
Повесив мне через плечо котомку с провиантом, он усадил меня на арбу, и мы отправились в дальнее путешествие.
Счастью моему не было предела. Рустам – так звали мальчика —деловито погонял ослика, впряженного в арбу. Мой попутчик всю дорогу молчал, а когда мы прибыли на место, он, всем видом демонстрируя свое превосходство надо мной, мелюзгой, деловито скомандовал:
– Я рублю колючку, ты несешь и укладываешь её в арбу.
– А когда домой? – спросил я. Было невыносимо жарко, и очень хотелось пить.
– Как наполним арбу, так и вернемся, вдвоем быстро управимся.
Его надежды на мою помощь не оправдались. Хоть Рустам и выбирал молодые зеленые побеги, они кололи мне руки, и я осторожно носил в арбу по одному кустику. Передвигаясь в поисках молодой поросли, мы оказались рядом с арыком, где я и вовсе перестал помогать, поскольку нашлись дела поинтереснее. Я то безуспешно пытался поймать в арыке рыбу, то гонялся за ящерицами, неожиданно появлявшимися и также неожиданно исчезавшими. Редкие порывы ветра перегоняли круглые, похожие на огромные мячи, сухие колючки, и я носился за ними по песчаному безмолвию, словно по гигантскому футбольному полю.
Когда арба была заполнена, я достал из котомки съестные припасы, и мы завершили наши труды веселым пиршеством. Искупавшись в арыке, где Рустам легко поймал несколько огромных рыб, мы отправились в обратный путь.
Мой новый друг помог мне взгромоздиться на ишака, и домой, к своему несказанному удовольствию, я возвращался верхом. А юный акын всю дорогу пел протяжную песню.
Это путешествие крепко врезалось в память как одно из самых ярких и счастливых событий моей жизни. В моменты грусти и тоски я с нежностью вспоминаю его, и словно переношусь в далекий мир беззаботного детства.
***
Прошло тридцать лет. Мне предстояла командировка в Самарканд.
– Навести дядю Фёдора, – попросила мама. – Ему будет приятно.
Я созвонился с Леной, жившей в то время в Самарканде, сообщил о приезде и спросил, что привезти её отцу.
– Веники, конечно, веники! – прокричала она в трубку. – И как можно больше, он просто истосковался по настоящей русской бане.
В хозяйственную сумку их влезло больше десятка. Когда по приезде я распаковал свой багаж, дядя Федя расплылся в довольной улыбке:
– Ну и удружил, племяш, ну и побаловал ты меня. И дубовые тоже! Да мне теперь их до конца жизни хватит.
– Живите долго, дядя Федя, я привезу ещё.
Вечером он истопил баню. Уже по тому, каким ароматом обдало меня в предбаннике, я понял, что удовольствие получу отменное.
Когда дядя Федя разделся, я ужаснулся: вся левая сторона его тела была обожжена. Глубокие звездчатые рубцы неестественно стягивали деформированную кожу, местами черную, местами слизисто-белую. Нижних ребер не было, отчего тело дяди казалось каким-то неестественным. Самым жутким был шрам на животе. Куски кожи, сведенные к центру, были сшиты кое-как и выглядели ужасающе.
– Что, страшно? – невесело усмехнулся дядя Федя. Я осторожно кивнул, не зная, что ответить.
– Я и сам пугаюсь, когда ненароком увижу себя в зеркале. Но тут уж ничего не поделаешь. Горел я. Два танка подо мной немец разбил, ни одной царапины, а в самом конце войны, аккурат под Берлином, нас снова подбили. Контуженный, ничего не соображая, я начал вылезать из башни и тут, ты не поверишь, смотрю, медленно так подлетает ко мне небольшой осколок снаряда и шасть мне прямо в живот. И вижу я, как разрывает меня на мелкие кусочки. В тот момент всё вокруг словно замерло. Вся моя жизнь пронеслась перед глазами, и я подумал: «Это конец!»
Он закрыл глаза, его лицо исказила гримаса боли, причиненной жуткими воспоминаниями. Наступила гнетущая тишина.
Мое воображение разыгралось, и я представил это танковое сражение.
В разгар боя, когда гул рвущихся снарядов и крики бойцов слились воедино, танк дяди Феди был подбит и теперь безжизненно лежал на пропитанной кровью земле. Его двигатель жалобно стонал, словно осознавая свою беспомощность.
Израненные и обгоревшие танкисты пытались выбраться из боевой машины, их лица были покрыты копотью и пылью, но по-прежнему выражали решимость и несокрушимую веру в победу.
Дядя Федя скрутил цигарку, чиркнул спичкой, прикурил и стал заваривать веники.
– А что было потом? – спросил я, не выдержав затянувшейся паузы.
– Что было потом, не знаю, но только жив я остался, – задумчиво произнес дядя, словно сам так до конца и не поверил в то, что это случилось.
– Когда очнулся, понял, что не в состоянии ни говорить, ни глаза открыть, и такое ощущение, будто крутят меня на вертеле над огнем. И тут слышу я, как кто-то спрашивает: «А это что у нас?» – «Этот не жилец, – отвечает женский голос. – Вот, смотрите сами, собрали кое-как, но что толку».
Словно рашпилем прошлись по моему телу. Видимо, женщина стащила с меня покрывало.
– «Как не жилец?! А кто детей поднимать будет?! У меня их трое!» —пронеслось у меня в голове, и я провалился в забытье.
Не знаю, сколько времени прошло, только слышу девичий голос: «Живой он!» Потом чьи-то нежные руки начали осторожно промывать мне глаза. Мрак рассеялся, и я увидел склонившиеся надо мной испуганные лица, которые смотрели на меня с надеждой и тревогой. Я был жив, и это было чудом.
Дядя Федя смачно затянулся и продолжил:
– Из госпиталя я вернулся аж в сентябре. Еле добрался до своих, думал, повидаюсь и помру, – так был плох. А вишь, свою благоверную пережил.
Он замолчал, и я догадался, что сейчас дядя вспоминает эти непростые годы борьбы и надежды. Ведь этот человек, несмотря на шрамы, увечья и постоянную боль, прожил достойную жизнь, что не всегда удается даже абсолютно здоровым людям.
– Ну, пошли париться, племяш, – встрепенулся дядя, а то мне уже невтерпеж.
Каменка полыхала могучим жаром. Дядя Федя зачерпнул из кадки воду и плеснул на камни. Те отозвались злобным шипеньем, и баню заволокло паром.
Дядя Федя улегся на полку, а я начал осторожно похлестывать его задубевшую от ожогов спину.
– Да не гладь ты меня, как младенца! – возмутился он. – Бей как следует, я только так её и чувствую.
Я энергично замахал вениками. Дядя Федя довольно покрякивал и блаженно жмурился.
После бани ели приготовленный накануне плов, запивая его терпким виноградным вином.
– Смотрю на тебя, племяш, и диву даюсь, – лукаво прищурясь, сказал дядя. – Шибко ты мне кого-то напоминаешь.
Он достал из тумбочки потрепанный фотоальбом и, порывшись, показал мне снимок, где я в кирзовых сапогах, в старомодной куртке и кепке с непомерно большим козырьком сидел на велосипеде. Это мог быть коллаж, но фотография была уж слишком пожелтевшей, чтобы можно было принять её за современную. Я с удивлением посмотрел на дядю Федю.
– Что, похож? – с улыбкой спросил он. – Где-то ведь была другая карточка. – Дядя стал быстро перелистывать страницы альбома и наконец торжествующе воскликнул: – Так вот же она!
Вынув из рамки фотографию, он посмотрел на нее, потом на меня и вынес вердикт:
– Одно лицо!
Я взял снимок. На меня смотрел… Я. Внизу каллиграфическим почерком была выведена надпись: «Смоленск. 1941 год. 15 июня». Обескураженный, я подошел к зеркалу и не нашел в наших лицах ни малейшего отличия.
– Это вы?
– Да, я.
– Феноменально!
– Сколько тебе годков?
– Тридцать пять.
– А мне в ту пору было тридцать четыре.
Мы обнялись, дядя Федя прослезился, и мне стало невыносимо стыдно за поведение того глупого мальчишки, каким я был тридцать лет назад.
Достав фотоаппарат, я сделал несколько снимков.
– Карточки-то пришли, а то снимают, снимают, а фотографии не дают.
– Пришлю, не сомневайтесь, обязательно пришлю!
***
Я понимал, почему дяде Феде не отдавали снимки, и у меня появилась идея отретушировать изображение, убрав с лица уродливые ожоги и подрисовав шевелюру на выжженной части головы. По возвращении домой, я на следующий же день отправился в ателье с просьбой помочь осуществить мой замысел.
– Нет, будет ещё хуже, неживая мазня выйдет, – выслушав меня, сказал фотограф. – А хотите, я уберу правую половину и зеркально помещу туда левую?
– Получится? – недоверчиво спросил я.
– Легко!
Через пару дней я забрал заказ. С фотографии на меня смотрело красивое, одухотворенное, мудрое лицо пожилого человека. Это был дядя Федя.
***
Этот «нежилец» прожил девяносто три года. Его исправленный портрет висит у меня рядом с фотографиями родителей. Показывая их гостям, я говорю:
– Это мама, это папа, а это я в возрасте восьмидесяти лет.
Несостоявшийся дебют
Прозвенел звонок, преподаватель объявил перерыв, и студенты ринулись к выходу. Аудитория опустела, и я остался наедине с грустными воспоминаниями о своем несостоявшемся актерском дебюте в далеком детстве. Они были навеяны рассказом профессора о тонкостях работы режиссера над постановкой спектакля.
***
История эта на долгие годы оставила глубокую рану в моей душе. Я был шестилетним мальчуганом и, как многие мои сверстники, пробовал курить, лазал по чужим садам и ввязывался в драки по любому поводу. Если читатель подумал, что автор рос отчаянным хулиганом, то вынужден его разочаровать: вовсе нет. Вышеизложенное отнюдь не мешало мне прилежно учиться игре на фортепиано и участвовать в спектаклях нашего уличного театра.
Об одном из них и пойдет речь.
Первая красавица школы старшеклассница Ольга мнила себя великой актрисой. Она ходила в театральный кружок Дворца культуры, где играла не только в детских, но и во взрослых спектаклях. Воображуля, скажу я вам, была ещё та! Поголовно влюбленных в неё ровесников она попросту игнорировала, отдавая предпочтение взрослым парням.
Так вот, этой самой Ольге пришла мысль поставить сказку силами ребят с нашей улицы. Идея прошла на ура, и от желающих участвовать в спектакле не было отбоя. Ольга проявила недюжий организаторский талант: она распределила роли, а тем, кому они не достались, нашла другое применение. Девчонок подрядила шить костюмы, назвав их модельерами, а мальчишек определила в художники-декораторы. Поскольку этих мудреных слов раньше никто не знал, новоиспеченные мастера театральной сцены были безмерно рады и горды.
Досталась роль и мне. Я был на седьмом небе от счастья и поспешил рассказать о своем успехе родителям, братьям и сестрам, а также поделился радостью с важным задумчивым котом. Наконец, залез на дерево и долго обсуждал с птенцами, неустанно щебечущими в гнезде, как буду исполнять свою роль. Их обеспокоенные родители то и дело подлетали с червячками и гусеницами в клювах и, попрыгав с ветки на ветку, улетали прочь.
Я и раньше читал стишки на уличных концертах, а здесь целая роль, да ещё и с песенкой, прямо как в кино! В спектакле я играл трубочиста. Забирался на крышу царского дворца, сколоченного из старых досок, и громко распевал под аккомпанемент пятиклавишной гармоники, на которой, потрясая гривой рыжих волос, наяривал соседский Юрка:
Я трубочист, я трубочист,
Я песенку свою пою на скатах крыш крутых.
Я должен вычистить все трубы
И белый дым пустить из них…
Репетировали целый месяц. Роли были выучены, костюмы и декорации готовы. Генеральная репетиция прошла успешно. Я твердо знал, когда мне выходить и когда начинать петь, чтобы, как говорила воображуля Ольга, попадать в ноты.
Наступил день премьеры. Я надел свою любимую нарядную матроску и уже готов был отправиться на спектакль, как ко мне подбежала сестра, молча сняла с меня костюмчик и обрядила в старую изорванную кофту и в заношенные штаны старшего брата. Я разозлился и потребовал немедленно вернуть мой наряд.
– Какая может быть матроска, ведь ты же трубочист! – попыталась урезонить меня сестра. Но я не хотел ничего слышать и вновь облачился в свой любимый костюмчик. Сестра долго пыталась убедить меня в том, что трубочисты не работают в нарядных матросках, однако я был непреклонен и продолжал настаивать на своем. Исчерпав все аргументы, она позвала на помощь отца.
–
Ирина абсолютно права! Живо снимай матроску и надевай кофту с
брюками! – не терпящим возражений голосом велел отец. – А я, пожалуй, для достоверности добавлю небольшой, но весьма существенный штрих. – Он загадочно улыбнулся и ушёл.
Пока сестра наряжала меня в лохмотья, вернулся отец. Его рука была вымазана чем-то чёрным, похожим на ваксу. Он подошел ко мне и молча несколько раз провёл грязной ладонью по моему лицу. Увидев свое отражение в зеркале, я разревелся. Никогда ещё надо мной так жестоко не издевались!
Ну ладно сестра – та на днях, когда я украдкой исследовал мамин маникюрный набор, накрасила мне ногти, надела на пальцы кольца и сказала:
– Иди, похвастай перед друзьями, теперь ты самый красивый мальчик на нашей улице!
После этого надо мной долго потешались все ребята…
Но как мог так поступить со мной папа? Он ведь всегда радовался, когда кто-то хвалил меня за хороший поступок.
– Вот такой у меня сынок! – говорил он.
Если бы я сегодня спел песенку трубочиста в новенькой матроске, то соседи наверняка бы мне дружно хлопали, и тогда папа с гордостью мог бы повторить: «Видите, какой у меня сынок!»
Задыхаясь от несправедливости происходящего и, захлёбываясь от слёз, я с возмущением завопил:
– Никуда я не пойду в этих лохмотьях!
– Ну, если ты такой упёртый и не хочешь никого слушать, сиди дома! – разозлился отец, и они с сестрой вышли из комнаты, оставив меня пожинать плоды своего бунта.
Я уткнулся в подушку и отчаянно разрыдался.
«Вот наступит зима, уйду с пацанами на Северный полюс и домой не вернусь», – твердо решил я.
Каждую зиму, в пургу и лютый мороз, соседские мальчишки собирали в самодельные ранцы съестные припасы и уходили на Северный полюс, чтобы увидеть белых медведей, но до захода солнца неизменно возвращались, ссылаясь на нехватку продуктов, недомогание одного из участников похода или какую-нибудь другую причину, заверяя всех, что уж в следующий-то раз они подготовятся основательно и до Северного полюса непременно дойдут.
Маму с папой, конечно, было жалко, да и братьев с сёстрами тоже, но я твёрдо решил – уйду. С этим намерением я вышел из дома и направился к забору. Спектакль уже начался, публика громко аплодировала после каждой сцены. Я с волнением ждал выхода трубочиста. И вот появляется второклашка Верка, да не на крыше домика, а перед ним. Чумазая, в лохмотьях она не поёт, а невнятно бормочет слова моей песенки.
В приступе отчаяния я разревелся так, как если бы меня бросили на необитаемом острове, где я неминуемо должен был погибнуть от голода, а может быть, стать жертвой диких животных. У меня было такое чувство, что все меня бросили, предали и я остался один-одинёшенек на всём белом свете. Лишь верный друг – кот Васька, мурлыча, тёрся о мои ноги, выражая таким образом мне своё сочувствие. Я взял его на руки и убежал прочь.
***
С тех пор прошло много лет. После школы я уехал в Москву и поступил в театральное училище. И все эти годы в глубине моей души жила обида на отца из-за того давнего случая. Она воздвигла между нами стену недопонимания и стала причиной отчуждённости. И только теперь, на этой лекции, я понял: Ольге следовало бы, как сказал наш преподаватель, «с каждым из актеров досконально проработать создание художественного образа». Но об этом длинноногая старшеклассница даже не догадывалась, и несостоявшийся театральный дебют маленького мальчика обернулся глубокой психологической травмой.