Эпоха перемен: Curriculum vitae. Эпоха перемен. 1916. Эпоха перемен. 1917
- -
- 100%
- +
На весь срок академических каникул после окончания первого курса Распутин был ангажирован своим негласным адъютантом из Прибалтики. Айвар был высоченным добродушным блондином, поступившим в академию по направлению Рижского горкома комсомола. Наверно, поэтому он посвящал общественной работе больше времени, чем скучной академической зубрёжке. Григория он держался как привязанный, особенно на первых порах, когда всё незнакомое пугало, а конфликты в результате постоянного стресса возникали на пустом месте и не всегда заканчивались мирной руганью. На молчаливого и угрюмого, почти двухметрового Распутина никто из забияк наезжать не рисковал. Это обстоятельство Айвар оценил сразу, даже койку поменял поближе к источнику безопасности.
– Это во мне говорят гены предков, – с простодушной улыбкой пояснил он Григорию свой подхалимаж во время длинного и скучного наряда по роте. – Почти тысячу лет наш народ держали в хлевах и сараях, не пуская на порог домов. В Ригу латышам было разрешено входить только днем, и исключительно для прислуги бюргерам. До заката они были обязаны покинуть пределы города. В городской черте нельзя было даже ходить по одной стороне с немцами – латыш обязан был перейти на другую сторону. Но страшнее всего были ссоры между господами, где страдали в первую очередь прислуживающие неудачливому сюзерену. Им сносили голову сразу и безжалостно. Выживали те, кто держался рядом с сильнейшим. С тех пор у коренных народов Прибалтики выработалось особое чутьё, позволяющее безошибочно определить, кто из хозяев завтра пойдёт в гору, а кто, наоборот, проиграет и превратится в изгоя. И делать правильный своевременный выбор…
– Выбор чего? – поднял удивлённо бровь Распутин.
– Выбор той стороны противостояния, которая позволит сохранить голову на плечах, с кем будет безопаснее и сытнее, – терпеливо пояснял Айвар. – Простой люд постоянно вынужден менять свою свободу на покровительство «сильного человека», способного защитить от неприятностей. Чтобы выжить, надо быть рядом с «хозяином горы». Это элементарное требование существования любого малого народа. И тут все средства хороши. Талейран в своё время сказал: «Вовремя предать – значит предвидеть!»
Заметив, как поднялись обе брови Распутина, Айвар смутился и скороговоркой добавил:
– Это всё, конечно, относится к нашему буржуазному прошлому. Сейчас всё по-другому…
В 1988 году, действительно, всё было ещё по-другому, и Айвар радушно пригласил Григория, как своего покровителя, отдохнуть у родителей на Рижском взморье. Душным августовским вечером они ехали в поезде Москва – Рига, рассуждая на отдыхе о работе, как традиционно и полагается делать в России.
Вагонные споры…
– И вот один расторопный корреспондент из «Литературной газеты» увидел случайно в поликлинике громадное учётно-отчётное полотнище и полюбопытствовал: к чему бы это? – увлечённо пересказывал Айвар свежие газетные новости. – Вооружившись мандатами и командировкой, этот замечательный человек пошёл по административной лестнице. Побывал у заведующего поликлиникой, главврача горздрава, области, добрался до министерства в Москве и везде задавал одни и те же вопросы: «Вам нужны эти документы? Они помогают вам в работе? Вы их как-то используете? Вы их обрабатываете? Анализируете?» Никому они были не нужны, а министр и его подчинённые даже не догадывались о тоннах справок, отправляемых им с мест. Журналист тщательно опросил практически всё министерство, и ни один человек об этих бумагах даже не слышал. Но куда же они делись, чёрт возьми?! Они же миллионами от Кронштадта до Владивостока идут сюда… Эшелоны бумаг… Это же не иголка.
Журналист поехал по вокзалам, посетил почтовые экспедиции, какие-то сортировочные пункты. И вот на далёком отшибе один железнодорожник обратил внимание нашего следопыта на длинный приземистый пакгауз, который денно и нощно охранял часовой с винтовкой и примкнутым штыком. Сюда, по словам железнодорожника, один раз в году сваливают бумаги, после чего ворота запираются и тайну бумаг надежно стерегут ВОХРы. В тени пакгауза учётные полотнища, мучительно посчитанные, аккуратно записанные, орошённые слезами и потом врачей, слёживаются миллионными лохматыми глыбами в паутине и мышином помёте. А поскольку этот пакгауз был не резиновый, то ежегодно перед новым пополнением старые бумаги выгребались, отвозились на пустырь и там сжигались. А на свободное место ложились новые миллионы… Вы представляете, какой у нас везде творится бардак? – Айвар картинно закатил глаза в потолок.
– Это прекрасно! – воскликнул попутчик курсантов, во всём облике которого читался профессиональный командировочный. – Замечательно, что такие постыдные факты на волне перестройки под прожектором гласности становятся достоянием общественности! Теперь те, кому полагается принимать решения, смогут прекратить эту нетерпимо глупую практику формализма в виде собирательства тонн справок и отчётов, никем не читанных и никому не нужных!
– Оказывается, бессмысленным и беспощадным может быть не только русский бунт, но и русский оптимизм, – покачал головой Айвар. – Осталось только понять: способны ли те, кому положено принимать решения, что-то прекратить и перестроить? Способна ли вообще самореформироваться система, или проще и дешевле будет аккуратно и быстро поменять её на какую-нибудь другую, менее косную и бюрократическую?..
– На какую, например? – заинтересовался попутчик.
– Везде должны работать профессионалы, – уверенно декларировал Айвар, – особенно в управлении! Экспертное сообщество, специалисты, узкий круг которых…
– Вы предлагаете олигархию? – перебил его командировочный. – Это недемократично! Мы только что развенчали и осудили культ личности! А вы опять – «узкий круг»… Решать должно большинство! А меньшинство, в том числе и ваш «узкий круг», – подчиняться!
– Не страшно, когда меньшинство управляет большинством, если это меньшинство – гении и умницы, – отрезал Айвар. – Страшно, когда тупое стадо болванов начинает учить своим понятиям крохотную кучку разумных людей.
– Ну знаете, – взвился командировочный, – я попросил бы вас без намёков…
– Как будущий врач, – попробовал примирить спорящих Григорий, – хочу вас заверить, что нет такой проблемы, при решении которой нельзя создать ещё большую проблему.
– Вам так кажется, потому что страна переживает эпоху глобального беспорядка, – примирительно пробубнил командировочный.
– «Эпоха глобального беспорядка»… Как красиво вы назвали состояние полной жопы, – съязвил Айвар.
– Знаете, – заглядывая в глаза Распутину, вздохнул попутчик, – чем больше я слушаю вашего друга, тем меньше мне хочется его видеть…
– Это потому, что вы только делаете вид, что вам нужен собеседник, – оставил за собой последнее слово Айвар, подтягиваясь на руках и закидывая тело на верхнюю полку. – На самом деле вам нужен слушатель. В стране дураков умным быть неприлично. Всё понимаю, поэтому умолкаю.
Под стук вагонных колёс хорошо течёт беседа, но ещё лучше думается… Впрочем, размышлял Григорий ровно до того момента, пока не коснулся головой подушки.
1988-й. Рига
– Григорий, познакомься! Это моя сестра Инга! – непривычно жизнерадостно для своей флегматичной натуры вопил Айвар на перроне рижского центрального вокзала, слегка подталкивая к однокурснику высокую голубоглазую блондинку с модной стрижкой каре, пухлыми губами и очаровательно вздёрнутым носиком. – Спортсменка, хоть и не комсомолка, активистка, ну и всё прочее, что там по фильму полагается.
– Значит, вы и есть Распутин? – кокетливо глядя на гостя сквозь длинные ресницы, проворковала красавица низким грудным голосом с очаровательным прибалтийским акцентом, меняя «ы» на «и» и протягивая ударные гласные.
Айвар, знавший его историю, быстро взял инициативу в свои руки и, не давая девушке смутиться из-за непонятной реакции друга, повлёк их к выходу из вокзала, тараторя от радостного волнения абсолютную чепуху.
– Инга, хочу сразу тебя предупредить: Григорий – старый солдат и не знает слов любви! Поэтому веди себя соответственно, не смущай гостя и следи за окружающей обстановкой. Из-за тебя уже несколько юношей врезались в вокзальные столбы, выворачивая голову.
– Окей, – блеснула знанием иностранных слов Инга и уже более сухим, деловым тоном обратилась к брату: – А тебя Зиедонис просил зайти в горком, и это срочно!
– Йохайды! – хлопнул себя по лбу Айвар. – Совсем забыл! Слушайте, давайте сразу сейчас к нему. А то если в Юрмалу подадимся, обратно возвращаться уже точно не захочется…
– Нет уж, – капризно сморщила носик блондинка. – Решайте свои комсомольские дела без меня, а мне есть чем заняться. Адьё-ос!
– А почему она не комсомолка? – удивился Григорий, невольно провожая взглядом походку от бедра, усугублённую вызывающим разрезом на прямой юбке.
– Да куда ей! – махнул рукой Айвар. – Со сборов и соревнований не вылезает. Через неделю опять в лагерь отправляется. Да она и без значка неплохо выглядит, согласен? – И толкнул Гришу локтем в бок.
Глава 5
Ветер свободы в латышских дюнах
Рижский горком комсомола располагался в двух сотнях метров от Старого города, напротив шикарного Дома политпросвета и старинного парка Кронвальда, центр которого эклектично украшал модерновый «Молочный ресторан» над затянувшимся ряской прудом.
Первый секретарь горкома, почтительно прозванный «шефом», носил ослепительно белую рубашку с расстёгнутой верхней пуговицей и слегка приспущенным галстуком, модную причёску с прямым пробором, имел такой же прямой взгляд и атлетичную фигуру, в которой угадывалось солидное спортивное прошлое.
– Айвар! Ну наконец-то! – хлопнул он по плечу курсанта и, скользнув взглядом по Григорию, зацепился за наградную планку на кителе. – Ого! Оттуда?
Распутин молча кивнул, разглядывая непривычный для комсомольского функционера интерьер кабинета, где на видном месте стояла шикарная импортная звуковая аппаратура для дискотеки с профессиональным режиссёрским пультом, а стены были заклеены многочисленными плакатами набирающих популярность звёзд новой, перестроечной волны.
– Зиедонис! – пританцовывая от нетерпения, как молодой жеребец при одной мысли про овёс, жалобно заглянул Айвар в глаза секретарю. – Что случилось, что за спешка? Нас ожидает тёплое море и горячие шашлыки под холодное пиво. Ты хочешь испортить нам праздник?
– Наоборот, только улучшить! – усмехнулся «шеф» и по-приятельски похлопал Айвара по спине. – Долг платежом красен! Слышал такую пословицу? Ты ведь у нас флагман! Первенец! Можно сказать, образец. Когда я бегал, оформляя тебе направление ценного национального кадра в академию, на меня все смотрели как на белую ворону. А в этом году смотри сколько. – И Зиедонис небрежно придвинул лист направления на учёбу, плотно забитый фамилиями.
– Ну и что должен делать флагман? – безнадёжно вздохнул Айвар.
– Как что? – развалился в кресле секретарь горкома. – Конечно же, вести за собой и не отлынивать от общественных поручений! У нас двадцать третьего августа мероприятие, и в связи с этим мне поручено мобилизовать всех активистов, правильно всё оформить, найти тех, кого будет слушать молодёжь, организовать транспорт, питание и культурный досуг, несколько интервью до и после, то есть проявить активность таким образом, чтобы показать, что именно мы являемся застрельщиками всего нового и злободневного, а не кто-то за рубежом. И тут такая удача! Да мне вас сам Маркс послал!..
– А что за мероприятие будет двадцать третьего августа? – прервал монолог секретаря Распутин.
– Дата подписания пакта Молотова – Риббентропа, – поморщился секретарь горкома. – В этот день националистические силы собирались устроить антисоветский шабаш, но мы перехватили инициативу и организуем Праздник Справедливости и Интернационализма. От Таллина до Вильнюса тысячи трудящихся возьмутся за руки и образуют живую цепь. Она будет олицетворением дружбы народов и символом борьбы за справедливость. Здорово?
Секретарь горкома бросил на стол карандаш и победно посмотрел на курсантов.
– Ну а мы-то чем можем помочь?
– Военные люди – это порядок, чёткость и скрупулёзное выполнение приказов, чего нам всегда не хватает, – вздохнул Зиедонис. – То, что в момент организации мероприятия будет бардак, даже не сомневаюсь, вот и надеюсь на ваши организаторские способности. К тому же вы ещё и будущие врачи, что особенно важно при крупных скоплениях людей. А если найдёте время дать интервью для прессы и рассказать о своём героизме, – секретарь кивнул на китель Григория, – то будет вообще великолепно. Причём сразу предупреждаю: нас не интересуют фанфары. Наоборот! Беспощадная критика всего, что не соответствует чаяниям трудящихся! Выявление недостатков, восстановление попранной справедливости, свободы и независимости – вот чего ждут от нас широкие народные массы. У вас ведь есть что-то, чем вы недовольны? – закончил он, обращаясь напрямую к Григорию.
– Конечно, есть, – задумчиво произнёс Распутин и придвинул поближе список фамилий «направляемых на обучение ценных национальных кадров», – и очень много! Например, я считаю неправильным и несправедливым, что в направлении на учёбу в московские вузы присутствуют только латышские фамилии. И это в республике, где половина не латыши. Где же тут равенство? Разве это справедливо?
– Интересно… – Секретарь встал, прошёлся по кабинету, погладил режиссёрский пульт, щёлкнул тумблером, вернулся на место и открыл стеклянные дверцы шкафа, заставленного книгами. – Скажите, а вы комсомолец?
– Да, а что?
– А то, что стыдно комсомольцу не знать работы Владимира Ильича Ленина, который очень подробно писал на эту тему. Секунду… Да, вот тут! «К вопросу о национальностях или об „автономизации“», тысяча девятьсот двадцать второй год. Слушайте.
«Поэтому интернационализм со стороны угнетающей, или так называемой „великой“ нации (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого, тот не понял действительно пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остался, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения».
Как видите, Ленин с вами не согласен, и никакой несправедливости в том, что направления в столичные вузы выдаются только латышам, он не видит. Даже больше – обвиняет тех, кто с этим не согласен, в мелкобуржуазности. Так вы ещё будете настаивать на своей точке зрения?
Последние слова Зиедонис специально произнёс насмешливо, давая понять, что он, если что, может и доложить по партийной линии о выявлении мелкобуржуазных взглядов у одного из курсантов академии, что приведёт к самым серьёзным оргвыводам.
В кабинете повисла неприятная пауза, прервать которую решил сам хозяин.
– Ладно, – хлопнул ладонью по столу секретарь, – купайтесь, загорайте, отдыхайте. Никуда привлекать вас не буду. Ограничимся малым джентльменским набором. С тебя, Айвар, отчёт по учёбе в академии, встреча с активом и интервью. Двадцать третьего августа приходите на мероприятие. Оно, кстати, будет называться «Балтийский путь». Символично, правда? Сразу навевает про наш бронепоезд…
* * *Три дня спустя, когда организм, накупавшись до одури, навалявшись на ослепительно-белом песке, нажарившись до ожогов на августовском солнышке, начал активно сопротивляться водным и солнечным процедурам, а капризная прибалтийская погода испортилась, Айвар отправился отрабатывать общественные повинности. Инга, как ответственная за самочувствие гостя, потащила Григория осматривать местные достопримечательности. Первым номером в экскурсионной программе значились памятные места боёв Первой мировой войны.
Распутин знал про эту войну только то, что она была. Советская школьная программа заботливо обходила частности этой трагедии, сосредоточившись на проклятиях в адрес преступного самодержавия и бестолковых генералов. В семье Инги и Айвара Первая мировая война оказалась очень личной – выкосила или покалечила всех мужчин, овдовила женщин, а передний край проходил в километре от семейного хутора. Поэтому Григорию было интересно узнать что-то новое от потомков непосредственных участников событий, подёрнутых флёром недосказанности и умолчаний.
– Вот отсюда латышские батальоны поднимались в атаку, – Инга спрыгнула в еле заметную канавку, оставшуюся на месте окопов полного профиля, – а уже через четыреста шагов располагались немецкие позиции. И наши стрелки с одними винтовками, без артиллерийской поддержки, шли на пулемёты. Первые цепи погибли почти полностью, повиснув на проволочных заграждениях. По их телам, как по мосткам, побежала следующая волна. Среди них был и мой прадед…
– Выжил? – коротко спросил Григорий.
– Да! – тряхнула головой Инга. – Его ранило уже позже, во время немецкой контратаки. Пойдем, я покажу где. Тут недалеко…
Григорий не торопясь шёл за юркой девчонкой, любовался её лёгкой спортивной фигурой.
Бывшее поле боя за полвека превратилось в болотца и холмики, порядком заросшие лесом. Глаза примечали особенности ландшафта и привычно проводили рекогносцировку местности, уши слушали скрип стволов и посвисты ветра. Нос с удовольствием вдыхал пахнущий мхом и соснами воздух, а мозг удивлялся нахлынувшим незнакомым ощущениям, будто всё это уже видел и слышал. Невысокие взгорки с мохнатыми елями у подножия, серое предгрозовое небо над кронами…
Он представил себе рогатки, надолбы и ряды колючей проволоки, щедро рассыпанные по лесным холмам… Получилось очень реалистично, но в зимнем антураже. Бои-то были рождественские… «Ну и воображение у меня! Видно, хорошо голову солнышком напекло!» – усмехнулся про себя Распутин, прибавляя шаг.
– Вот здесь это случилось. – Инга стояла на ровной и длинной гряде явно искусственного происхождения. – Латышские стрелки прорвали оборону немцев, но дальше продвинуться не смогли. Вот оттуда, – она встала на цыпочки, словно пытаясь вырасти выше сосен, – била немецкая артиллерия. А отсюда, – тоненький пальчик описал дугу между двумя холмами, – стреляли немецкие пулемёты…
Инга спрыгнула на мох, провела рукой по ковровой поверхности, подняла глаза на Григория и посерьёзнела.
– Латышские стрелки целые сутки отбивали контратаки немцев, а помощь так и не пришла… Тогда прадеда ранили, а оба его брата погибли. Они отослали его, как самого младшего, за патронами, а сами так и остались лежать около пулемёта…
– А почему тут не видно старых окопов?
– Болото! На ладонь вниз уже вода. Немцы построили вал, укрепили бревнами – получилась настоящая крепостная стена, кое-где ещё видны её остатки…
– А почему не пришла помощь?
Инга посуровела.
– Сибирский корпус отказался идти в атаку. Какие-то политические требования… А на самом деле просто испугались! Трусы!
Последние слова Инга сказала, стиснув зубы, почти прошипела. Григорий изумился тому, как преобразился её облик: сжались в узкую струнку пухлые губки, голубые глаза сузились до щёлочек, а всё лицо стало угловатым и мраморно-белым.
– Сибиряки испугались? – поперхнулся от удивления Григорий. – Что-то не верится…
– А что тут удивительного? – Аккуратный ротик Инги скривился в усмешке. – Митинг они устроили. Революцию. А на самом деле побоялись идти в атаку… Они там все такие…
– Гм… Инга… А ничего, что я тоже сибиряк? Или ты меня тоже считаешь трусом?
– Ты? Ты же из Москвы!
– Да. Но оба мои деда – из Сибири. И оба погибли в сорок первом под Москвой… Даже могил не осталось. Мои родители переехали в столицу, чтобы быть поближе к месту их последнего сражения.
Инга закусила губу и быстро пошла обратно к хутору, не оборачиваясь. Озадаченный Григорий плёлся сзади. Его неприятно кольнуло обвинение в трусости, и он ломал голову, как могло случиться, чтобы инертные, в массе своей аполитичные сибиряки бастовали, в то время как латыши – будущие преторианцы революции – тысячами гибли за веру, царя и Отечество.
«Чушь какая-то! Надо посидеть в библиотеке и разобраться», – думал он, ещё раз оглядывая оставшийся за спиной насупившийся лес и вновь удивляясь странному, пугающему, накатывающему со спины ощущению дежавю.
* * *– Vectētiņš! Vectēvs atbrauca![3] – радостно завопила Инга, повиснув на шее широкоплечего коренастого старика, будто вышедшего из книжек Жюля Верна – загорелого до черноты, морщинистого, с плотной седой бородой и жилистыми руками, привыкшими к физической работе. Не хватало только трубки да фуражки с якорями, чтобы портрет старого морского волка был полностью закончен.
– Viss, viss! Nožņaugsi! Cik stipra kļuvusi! Davai, sauc Aivaru, vajag izkraut mašīnu![4]
– Aivars Rīgā[5], – неохотно расцепляя объятия, вздохнула Инга и в присутствии подошедшего Распутина перешла на русский. – Вот, познакомься. Это Григорий. Учится с Айваром на одном курсе. Тоже будет военным врачом.
– Курсант, стало быть? – протягивая руку для пожатия и пристально глядя в глаза Распутину снизу вверх, медленно проговорил рыбак на хорошем русском. Его профессию выдавали тельняшка и невыветриваемый запах рыбы и водорослей. – Ого! Рука крепкая! Как, товарищ военврач, поможешь рыбу с прицепа скинуть? Машину отпускать надо.
Распутин с энтузиазмом кивнул, радуясь возможности заняться чем-то полезным вместо обмена дежурными любезностями. Дед Инги удовлетворённо хмыкнул, скинул ветровку, оставшись в одной тельняшке, и сдёрнул брезент с двух пузатых дубовых бочек не меньше ста литров каждая.
– Вот, – небрежно шлёпнул он по шершавому боку ёмкости, – рыбколхоз в этот раз расчёт по паям выдал готовой продукцией. Сельдь пряного посола. Куда девать – не представляю. За год всё не съедим. А ну, взяли. Делай, как я!
Глядя на старика, Григорий поудобнее перехватил верхний край бочки, наклонил, нижний подхватил другой рукой.
– О-оп! Понесли!
На загорелой шее рыбака вздулись вены, тельняшка сбилась, обнажив ключицу, под которой Распутин заметил так хорошо знакомый ему пулевой шрам.
Установив бочки в прохладной клети, дед отослал Ингу за родителями, а сам присел на скамеечку около входа, достал гнутую трубку, кисет и окончательно превратился в героя морских романов Стивенсона.
– Воевали? – уважительно спросил Григорий, присаживаясь рядом.
– Было дело, – буркнул старик, аккуратно приминая табак.
– Где ранили?
Рыбак бросил быстрый взгляд на курсанта, скосился на своё плечо, понимающе хмыкнул, поправляя тельняшку, и ответил с неохотой:
– Под Псковом, в Новосокольниках, в ноябре сорок третьего… – Дед пыхнул трубкой, окутался дымовой завесой и сквозь неё глухим голосом произнёс: – Русский снайпер. За день перед атакой… Можно считать, спас от смерти… Меня отправили в лазарет, а из моего взвода ни один не выжил.
– А вы…
Разогнав рукой дым и взглянув на круглые, как блюдца, глаза Распутина, старик усмехнулся и пояснил:
– Шарфюрер второго батальона тридцать четвёртого полка первой дивизии латышского легиона Waffen SS…
– По мобилизации? – с надеждой выдавил из себя Григорий.
– Нет, зачем же? – пожал плечами рыбак. – Доброволец.
– И чем вам так советская власть не угодила?
– А у меня к советской власти претензий никогда не было, – опять огорошил курсанта дед Инги, – и не только у меня. У нас почти половина офицеров – красные латышские стрелки. Командир нашего полка, Вилис Янумс, охранял Ленина, в гражданскую командовал вторым пулемётным батальоном Красной армии. Командир нашего батальона Петерис Лапайнис – орденоносец, за Царицын… Орден Красного Знамени, конечно, не носил, а вот Георгиевскими крестами перед нами, салагами, щеголял… Так что советская власть тут ни при чём. Претензии у нас были лично к Сталину и его политике. Впрочем, сама советская власть, кажется, это понимала и поэтому относилась к нам совсем не так, как к власовцам. Тех сразу вешали. А латышские легионеры уже в тысяча девятьсот сорок шестом почти все вернулись домой. А ещё через семь лет, в тысяча девятьсот пятьдесят третьем, советская власть признала, что претензии к Сталину есть не только у нас, но и у неё самой…
Григорий почувствовал, что в его голове взорвалась ядерная бомба. Красных латышских стрелков, охранявших Ленина, кавалеров ордена Красного Знамени, водивших в бой батальоны РККА под Царицыном, он отказывался воспринимать как добровольцев-эсэсовцев. Диссонанс был настолько велик, что верить на слово какому-то выжившему из ума прибалтийскому хрычу он даже не собирался…
– Зачем вы мне всё это рассказываете? – спросил Распутин, чтобы хоть как-то нарушить неприлично затянувшуюся паузу.
– Да вот увидел я, как смотришь на Ингу, – прищурившись от дымящейся трубки, ответил рыбак, – и подумал: а вдруг жениться захочешь? Она-то на тебя с интересом поглядывает… Вот и решил, что должен ты знать всю правду о нашей семье до того, как влюбиться надумаешь, а не после…