Палисад слов

Мела кисея-поземка. Спрашиваю доставленного: «Какой код?» – И получаю икающий ответ: «Вам только скажи – потом ходить будете». Всем становится весело. Повторяю свой вопрос, уже со всеми доступными мне оттенками нецензурщины. Ответ пьяного дурака маниакально идентичен даже в своей тональности. Какой неудобняк! Гости нашего города, а ведь один из них мой босс, напоминают мне свирепых янычар, держащих под мышки вихляющее тело «султана». Шапка-«чалма» с рыжей башки поминутно падает на снег. С этой же частотой я ее нахлобучиваю на хозяина. А после получасовых увещеваний, в манере кнута и пряника, раскрыть тайну кода, непростой диалог заходит в тупик.

Двор стоически безлюден. Метель усиливается, продолжая колко бросать в лицо снежную россыпь, мороз крепчает, а время мобильных телефонов еще не пришло.

Коллегиально принимаем решение пересидеть в машине, в надежде дождаться кого-то из загулявших жильцов подъезда. И где-то минут через сорок удача: к нашему подъезду спешит девушка. Срываюсь с нагретого места и от напуганной моим внезапным появлением девицы получаю четыре заветные цифры. Машу рукой, и вот уже верные «слуги» заносят «хозяина» в теплый подъезд.

Четко знаю, что искомая квартира на седьмом этаже (месяца за два до этих событий, уже не помню, по какому поводу, мне довелось побывать у «гостеприимного хозяина»). И ежу понятно, что лифт уже не работает, поэтому приходится втаскивать по лестнице члена профсоюза работников транспорта, носки ног которого гулко постукивают по ступенькам. Внутренне

торжествуя, бегу впереди, держа его шапку так, как держит фуражку военный, целуя полковое знамя.

Вот и седьмой этаж. Отдышались. Звоню. Пауза. Звоню повторно. Пара минут, и из тамбура доносится скрипучий голос какой-то старухи: «И хто там?» Лихорадочно соображаю: домашние Сереги – это жена, дочь и кошка, и поэтому старческий голос явно диссонирует с голосами обитателей Сережиной квартиры. На автопилоте все же отвечаю: «Мы Сергея привели». –

Сердитый скрип: «Какого еще Сергея?» И становится понятно, что это не тот дом, где обитает наш дорогой подопечный.

Уже без былого энтузиазма спускаем тело вниз и снова попадаем в суровую действительность. На улице друзья по несчастью как-то разделились во мнении оценки сложившейся ситуации: мне с шефом стало почему-то весело, а не мой водитель, натирая снегом полуобморочную харю своего собрата по профессии, что-то зло шипит ему на ухо. Можно было услышать: «Ну ты и подонок. Завтра тебе будет пиз… Очнись, урод, и т.д.»

Пока длится монолог, кручу головой и через дом от нашего местонахождения нахожу девятиэтажку, своей неповторимой безликостью напоминающую мне жилое строение, в котором мы только что побывали. Скрывая свою неуверенность, направляюсь к дому-близнецу.

В свете ночных фонарей четыре скользящие тени добираются до подъезда-близнеца. Ветер утих, а на небе появилась луна. Двор необитаем. Если не брать во внимание пробежавшую мимо собаку. Перед тройкой ответственных людей снова встает вопрос – код подъезда. Теперь уже мой начальник задает риторический вопрос о таинственных цифрах. И получает восклицательный ответ: «Ха!» Уже ничему не удивляясь, топчемся невдалеке от заветной двери.

Не прошло и двадцати минут, как нам повезло. К нашему или не нашему подъезду подбирался не очень уверенно стоящий на ногах бородатый мужичок. И не успели мы открыть рты, как одетый в поношенное пальто «Дед Мороз», весело посмотрев на нас, так по-волшебному сказал: «Заходи, братва!»

Второй раз нам не надо было повторять. Через три минуты, по уже складывающейся традиции, мы на седьмом этаже. Перед кнопкой звонка тот же состав и то же построение. Нажимаю на белую клавишу. Дверь тут же открывается: видимо, заждались.

Перед нами дама пышных форм – это супруга Сергея. Я не ошибся! Ура! И тут, ничего не говоря, его жена забирает у меня из рук шапку и решительным движением отодвигает меня к стене. Секунда, и бедный Серега сильным рывком втянут в тамбур, где его, с помощью головного убора, который я так берег, начинают награждать увесистыми пощечинами. Слышен разговор любящих супругов:

– Сука, тварь. Дожил, что тебя начальство таскает на руках. И как не стыдно, ублюдок?

– М-м-м…Да, я нормально, м-м-м, ты же знаешь…

И несчастный с грохотом был отправлен в квартиру. Матриархат торжествовал. А нам ровным тоном было сказано: «Извините нас. И на том спасибо». На чем «на том» – так и осталось загадкой. Тем не менее у нас было прекрасное настроение, и вскоре, перепрыгивая через две ступеньки, мы оказались на улице. Часы показывали четыре утра.

Конечно, эта история не имела и не могла иметь для Сергея никаких карьерных последствий или оргвыводов. С кем не бывает? Ясно одно: в каждом из нас живет свой маленький наполеончик, который, при случае, нет-нет да проявится.

О таком маленьком «фельдмаршале» руля мне как-то поведал один директор крупного предприятия в нашем городке.

Руководитель этот слыл жестким, но справедливым, без излишнего самодурства, поборником трудовой дисциплины. По его словам, за пятнадцать лет руководства уволились по разным причинам всего три личных водителя. Почему всего? Да потому, что этот факт никак не вписывался в общую тенденцию ротации подчиненного окружения. Водитель, о котором пойдет речь, работал у шефа без малого шесть лет. В кулуарах своего шоферского братства персональных водителей его считали «непотопляемым», он же именовал себя не иначе, как правой рукой босса.

Я уяснил: такой достаточно продолжительный трудовой стаж – слева от начальника – был обусловлен, прежде всего, полной гармонией между такими понятиями, как приказ и исполнение на замесе подобострастия.

Финал же сотрудничества «генерала» и «адъютанта» оказался довольно прозаичным, хотя и не без доли анекдотичности. Как говорится, в один прекрасный день лучи Большого Солнца перестали приятно греть затылок полководца машины.

Предстояли серьезные переговоры в Москве. С учетом транспортных проблем столицы водителем по приказу шефа было взято направление по указанному адресу аж в два часа ночи.

Дело было зимой, и термометр за окном замер на отметке минус тридцать градусов. Не прошло и двадцати минут, как мой знакомый, сев на заднее сиденье и укрывшись дубленкой, уснул крепким сном недосыпа.

Ночью за городом трасса была пуста. Полтора часа дороги, и у водителя возникает желание «привязать коня». Он останавливает машину у бетонной коробки автобусной остановки, чтобы исполнить задуманное.

От легкого толчка остановившейся машины проснулся и шеф, а пока он размежал веки, в салоне уже никого не было. Сообразив, что его водитель вышел не любоваться звездным небом, он тоже решает сходить «про запас», ведь ехать еще предстояло часа три. При свете луны у левого крыла остановки маячила фигура – босс пошел к противоположной перегородке. Тут случается непредвиденное: у руководителя крупного завода прихватывает живот. На полусогнутых ногах, на ходу расстегивая брюки, он забегает за спасительную стенку и, приняв позу «орла», понимает – диарея. Пока он задумчиво выходил из состояния природной клизмы, сначала услышал звук хлопнувшей двери, а через секунду – отъезжающего автомобиля.

Теперь картина: машина, маячково уходящая в точку, и ее хозяин со спущенными штанами, матерясь, с тоской смотрит на теперь уже далекие огоньки габаритов. А ведь на дворе эра отсутствия мобил. Положение шефа усугублялось еще и тем, что ветка трассы, на которой он сейчас находился, далеко отклонялась от основной дороги. Ничего не подозревающий в этот момент водила выбрал именно ее из-за некоторого сокращения пути. Но эта ветка была в два раза уже и поэтому мало используема транспортом.

Дальше можно дорисовывать в воображении, а можно опираться на факты. А они таковы. Оставленный невнимательным водителем без шапки и дубленки, но при галстуке, три часа несчастный одиноко подвывал и прыгал на дороге, пока его не подобрал трактор «Беларусь» из близлежащего колхоза, на коем он с ветерком и доехал до сельского фельдшерского пункта. Диагноз был суров – воспаление легких. А раздолбай-рулила, доехав до самого МКАДа, решил, что пришло время разбудить своего начальника: «Москва. Почти приехали». В ответ ему – звенящая тишина, исходившая от лежащей на заднем сиденье верхней одежды шефа. На следующий день последовало увольнение.

Эти два рассказанных сюжета мало что объединяет, разве что линии героев: начальник и его водитель. А «морализировать» у меня, поверьте, нет никакого желания.

Рожденье – вздох, а смерть как выдох,

И интервал дыханья – квант времени земного,

Вкрапленного в размер «прокрустового ложа»

Между началом и концом.

С годами мозг все чаще

Устало бередит тревога:

«Куда ж ты, милый друг, «заплыл»

И был ли ты пловцом?»

И острым зреньем в тумане будущего

Вдруг видишь «берег» и узреваешь Бога,

Которого всегда ты называл Отцом.

ИЗ НЕСОСТОЯВШИХСЯ РАЗГОВОРОВ С ОТЦОМ

– Вот что ты, по своему разумению, не приемлешь больше всего?

– Конечно, предательство.

– Тебя предавали?

– Как ты понимаешь, не раз.

– А сам?

– И это было. Здесь я неидеален. Но предавал я не кого-то конкретно, а какие-то свои идеалы, что ли.

– И какие же у тебя идеалы?

– Давай, пожалуйста, без иронии. Мне не совсем понятен твой сарказм. Если без излишнего пафоса, для меня идеалы – это некий симбиоз совести и возраста. Причем, за совесть свою я спокоен, а вот возрастом, к сожалению, не управляю. Поэтому идеалы могут меняться, а зачастую мельчать и становиться чем-то вроде разменной монеты в объяснении причин своих неблаговидных поступков. Уверен, что такие измены носят совершенно безотносительный характер, тогда как предательство по отношению к кому-либо – великий грех и самая что ни на есть гнусность.

– Сказано убедительно, но не исчерпывающе.

ГЛАВА 3

Это история, рассказанная моим товарищем Владимиром (друзья называют его еще Вольдемаром), вмещает в себя три полноценных дня непрерывных поездок в гости. В ней идет речь о превратностях бытия среднестатистического пьющего русского человека (чуть сгладим – выпивающего).

А собою Вова представляет пятидесятилетнего коммерсанта средней руки и обычной внешности, который вот уже двадцать лет пробует себя в разных ипостасях бизнес-деятельности: от торговли автошинами и строительными подрядами до создания посреднической надстройки при местной ГАИ.

Такого рода перпендикулярная беготня по ниве предпринимательства почему-то не приносила ему сколь-нибудь значимых дивидендов, но прекрасно держала в жизненном тонусе, что, в свою очередь, и позволяет ему неуклонно расширять круг своих знакомых и даже друзей.

В какой-то мере, Владимир для меня пример для подражания. Он всегда в компании, и, если уж заниматься гимнастикой слов, то компания в нем.

В девять утра летнего выходного дня в квартире моего героя раздается телефонный звонок. Звонит его хороший знакомый – председатель местного колхоза, что в шестидесяти километрах от нашего городка. Председатель являет собою властного кряжистого мужика, лет эдак семидесяти, который отмечен Звездой Героя Соцтруда.

В трубку:

– Вольдемар! Жду тебя сегодня в гости. Есть повод.

– Не могу, болею. Вчера пятница, ну и…

– Да ты что! Возражений не потерплю. Будем лечить.

Трубку бросили. Владимир, внутренне радуясь, что лечиться будет в компании, а не в субботнем одиночестве, к жене: «Надо ехать, не дай Бог, обидится». Супруга: «Ну-ну». (Она полна скептицизма.) Разговор был коротким и оттого исчерпывающим.

Вова вызывает водителя, и тот, не щадя подметок своей машины, срывается с места.

Дорога им была хорошо знакома, и уже через час приглашенный дышал в дверь дома председателя.

Как оказалось, повод для сбора был традиционно тривиален – суббота. Вся компания уже собралась: это брат председателя и верхний эшелон власти местного колхоза (человек пять, все мужики). Программа же застолья не блистала особым разнообразием: стол аперитивный – баня – вечерний стол (обильный).

Итоги таких вечеров, как правило, подводятся с утра… По тягостному взгляду и молчанию жены Владимир быстро осознал – вечер удался.

Мелодия мобильного. Председатель: «Привет, друг! Ну ты даешь!»

– А что случилось?

– Ты уехал в моих ботинках.

– Да брось.

– Вот те и брось. Иди и проверь.

Оставаясь на связи, Вольдемар добирается до прихожей и видит, что вместо его элегантных, коричневого цвета, туфель сорок третьего размера, у дверей уютно расположились рыжие, бульдожьего фасона, ботинки, размера сорок первого, да к тому же со стоптанными задниками.

Еще не въехав в ситуацию, рука вчерашнего гостя поднимает этот шедевр сапожного ремесла, и голос похмельно хрипит в телефонную трубку: «Да, не мои». – Председатель, нарочито возмущаясь: «Конечно, не твои, так как мои. Приезжай, сделаем обмен».

– Приеду, но пить не буду.

– Само собой.

На том конце гомерический смех.

Воскресное утро в хронологии событий стало стопроцентным дежавю субботнего, с той лишь разницей, что диалог с дражайшей половиной не состоялся. По приезде, снимая и незлобиво матерясь, под общий хохот, ботинки-шлепанцы, гость понял, что лечение похмельного синдрома пройдет при полном кворуме. Этот день стал для Владимира чем-то вроде испытательного полигона его силы воли в борьбе с мазохистским застольным сектантством. Видимо, потому, что в воскресной программе в этот раз отсутствовала баня, испытание на прочность он не выдержал.

Начало рабочего утра, трель мобильного и неунывающий голос председателя: «Мудила, ты опять в моих ботинках!» Чертыхаясь и логистируя этажность мата, наш подопечный обнаруживает у своей кровати пару пыльных ботинок-собак, которые мирно спят на боку. Все тот же голос в трубке шумит: «Видимо, Бог троицу любит. Жду». Короткие гудки.

Голова гудит, работа ленивых не любит. Делаем вывод: надо быстрее ехать, чтобы быстрее вернуться. Логика, вроде, железная, но, как оказалось, не всегда применима к нашей русской ментальности. И вот на горизонте ставший уже родным колхоз. Масонская ложа поредела. Нет брата председателя. Заседание третьего дня было по-рабочему коротким, но нажрались по воскресному графику.

Вторник заглянул в комнату Вольдемара, опухшим лицом давящего подушку, ярким солнечным светом. Продрав глаза, умывшись и в одиночку позавтракав (семейный круг, в результате фантасмагории последних дней, сжался до точки), мой товарищ обнаружил на коврике перед дверью новую пару залетных башмаков, явно непредседательских на сей раз, булыжного цвета. Больше никто не звонил.

Застирываются временем года, преодолевая рубежи,

Те рубежи, где завсегдатым молчанье бременем лежит,

И эти реперные точки что всполохи чьих-то надежд.

Они на «полотнах» той молодости, с которой, увы, дружбы нет.

Так пусть в рассужденьях замкнутых и в треволненьях пустых

Останемся мы неуслышанными в иллюзиях мира глухих.

ИЗ НЕСОСТОЯВШИХСЯ РАЗГОВОРОВ С ОТЦОМ

– Твое отношение к алкоголю?

– Замечательное.

– Поясни.

– Как и любой, в результате потребления получаю кураж, как некоторые говорят, магический эффект. Но есть у меня одна особенность…

– Смотрите, какой особенный. Ну, и?..

– Выпиваю только тогда, когда настроение на высоте. Поэтому и не спился.

– Парадоксально! Что, жизнь не всегда заточена на бодрость духа?

– Ничего удивительного. Она ступенчата. Просто выпивка не позволяет мне ускорить падение в яму безволия и безразличия.

– Наворотил.

ГЛАВА 4

Когда-то, а точнее в начале 90-го года, я покинул кафедру и бросился в «пучину» нарождающихся капиталистических отношений. Мой бизнес того времени по своему спектральному разбросу и пестроте напоминал хохломскую роспись: от наладки производства редкоземельных металлов сверхвысокой чистоты и очистки гальваностоков на ряде предприятий до создания небольшой сети валютообменных пунктов. В залихватской попытке «объять необъятное» я, вроде, преуспел. А где-то через год, когда я стал хозяином бартерной белой «девятки», ко мне пришло устойчивое ощущение, что в своем зеркальном отражении я вижу местечкового нувориша, а не финансово-бесперспективного кандидата наук. Не буду утомлять читателя деталировкой нервозности и громоздкостью схемы этого натурального обмена. Разве что отмечу ее учебный классицизм на том рубеже павловско-гайдаровского времени: деньги – вагон чугунных задвижек – автомобиль УАЗ – моя реэкспортная «девяточка».

И вот, я обладатель лучшего представителя из конюшни отечественного автопрома. Две проблемы начинают маячить на горизонте: первая – я практически не имею опыта вождения, вторая – как уберечь авто от бандитских наездов. За решение обеих задач взялся мой папа. Для реализации первой он прикрепил своего водителя, который стал моим наставником, а вторая проблема сразу сошла на нет после получения корочек работника местного исправительно-трудового учреждения, где начальствовал мой же отец. А третьим необходимым условием для достижения абсолютного счастья, так сказать, автонирваны, стало возведение гаража в кратчайшие сроки. Первый этап в этом направлении – получение места под гараж – был преодолен по тем временам быстро, за каких-то три месяца.

Оптимизма мне было не занимать, и восемь остановок на трамвае с одной пересадкой от дома до гаража воспринимались как подарок судьбы. Таким образом, зарезервировав площадку в гаражном кооперативе на сто металлических гаражей, мы с отцом немедленно приступаем к строительству этого «убежища» для моей машины. Надо знать моего папу: его деревенское послевоенное детство и безотцовщина дало «на гора» крестьянскую основательность, смекалку и рукастость. Почти по сюжету фильма «Берегись автомобиля» дефицитность «девятки» превратила мой гараж в неприступную крепость. И, конечно, возникает желание перечислить все то, что выгодно отличало наше строение от тех, где хранились, ну например, «семерка» или «пятерка»:

– восемь анкерных болтов полуметровой высоты по периметру (кто знает – поймет);

– двойной металлический лист на крыше и задней стенке, к которой вплотную не примыкал соседний гараж, а потому папе думалось, что есть реальная опасность чужого проникновения;

– наличие внутренних скоб у дверцы в гараж;

– и венчало эту борьбу со злоумышленниками семь замков (как висячих, так и внутренних), а, в добавление, въездные ворота украшала четырехметровая труба-сороковка, продетая в два металлических «уха» с висячим восьмым замком размером с детское ведерко.

Вроде ничего не забыл… Да, возведение этого сейфа для моей «ласточки» заняло два месяца. И теперь каждое будничное утро начиналось у меня так: сажусь в трамвай, и, в лучшем случае, через полчаса пути я уже перед воротами своего автогнезда. Даже тот факт, что дорога до офиса на городском транспорте занимает не более десяти минут, не отвлекал меня от ежедневных свиданий с моим железным «другом».

С барсеткой, в которой ключи общим весом килограмма на два, как всегда в половине девятого утра подхожу к воротам, за которыми моя машина, которая, кажется, ждет-не дождется, когда она сможет вырваться из тьмы своего стойла.

Мое появление вызывает у автовладельцев моего гаражного ряда живой интерес: во-первых, я владелец единственной «девятки» в данном сонмище железных коробок, а во-вторых, сама процедура ее освобождения, видимо, поднимает им настроение.

Действо началось: ключи бряцают в руках, висячие замки откладываются в сторону, тяжелая труба-сороковка – в руках атлета-шестовика.

Наконец, ворота распахнуты, но я не тороплюсь сесть в автомобиль, поскольку апогеем предстартового момента является торжественный вынос доски-сотки, то есть толщиной сто миллиметров и весом так килограммов двенадцати, за порог гаража. (Просто папа запроектировал порог неоправданно высоким, и без этой занозистой доски шанс сесть на «пузо» стремительно увеличивался.)

Далее попроще: следует выезд и начинается этап закрывания. В отличие от операции «день открытых дверей» время сокращено вдвое. Доска-сотка, а теперь и труба-сороковка, – внутри.

Наблюдающие, с явным сожалением, расходятся по бокам. Уф! Я выезжаю в город, из магнитолы гремит хабалистая Апина: «Моя вишневая девятка…». На часах – девять.

Не прошло и месяца волнительных (таких, что спина и руки не переставали быть мокрыми) одиночных поездок по городу, как мне стало казаться: а ведь за рулем почти профессионал. Но оказалось, что это показалось…

Как-то в летний вечер, подъехав к гаражу, я привычно проделал вышеописанную предвариловку типа «Сезам, откройся» и под взглядами двух высунувшихся соседей решил наконец-то наглядно продемонстрировать свой класс вождения, въезжая на скорости в душное «чрево» гаража. Но лихач-водитель где-то что-то недожал и недовернул. Правая передняя дверь и зеркало были удостоены холодного «поцелуя» пастью гаража-монстра.

Скрежет металла, мат, и вот уже зрители автошоу спешат на помощь.

Чтобы обеспечить беспрепятственный въезд, кряхтя и весело переругиваясь, два молодца заносят влево задницу моей «кобылы». Я же с безучастным видом и стеклянным взором стою рядом и смотрю на происходящую, почти праздничную для них, суету.

Тоска нахлобучивает. И стало жалко себя: раны «железного коня» для того времени повального дефицита в сфере автомобильной промышленности, и не только, были, на мой неискушенный взгляд, просто ужасающими. Подвожу итоги маневра: оторванное зеркало, мятая дверь, ставшая чем-то похожей на слегка скомканный лист бумаги, и треснувшая дверная ручка, сделанная из легкого сплава под названием «силумин».

Следующие две недели с переменным успехом ушли на поиски зеркала, ручки и постановку в очередь на одну из немногочисленных СТО для рихтовки и покраски двери. Почему с переменным? Да потому, что оказавшаяся остродефицитной ручка так и не далась мне в руки.

И тогда обращается сын к отцу, и тогда умельцы-заключенные вытачивают эту автозапчасть из латуни, да еще даже с профилем внутреннего замка. Мастера, ничего не скажешь. Только теперь я держу, в отличие от «родной», легкой черного цвета ручки, изделие золотистого цвета весом в полтора килограмма. Дело за малым – покрасить и водрузить ее на место. Намеченное исполнено, и в результате я получаю не очень черного цвета ручку и слегка провисающую под ее тяжестью дверь.

После этого, совсем не смешного случая, я три месяца перед гаражом из окна своей машины наблюдал неизменный зрительский интерес, который в мокроснежном ноябре сумел перерасти в оглушительный для меня зрительский успех.

Было это так. Начав движение и увидев, что неожиданный сильный порыв ветра, как бы нехотя, приближает правую сторону ворот к многострадальному боку моего «мустанга», я посильнее нажимаю педаль газа и получаю «пробоину» в виде глубокой вертикальной складки право по борту, точнехонько по латунной речке. Сама она достойно выдержала экзамен на прочность, а вот моя же нервная система была безутешно расшатана.

Без ложной скромности: вот умею завязывать «бантик» мыслительной изощренности на «конфетной коробке» идей, и все тут. И вот сейчас присущая мне некая изысканность теоретика дала мне возможность ошарашить отца:

– Слушай, папа, а как тебе такой способ избежать антипатии гаража и машины?

– Какой?

– А просто на петли ворот повесить старые покрышки. Ну как на дебаркадерах…

– Еще раз.

Повторяю. И получаю техническое заключение человека с инженерным образованием: «И долго думал?» – «Нет». – «Иди-ка ты со своей идеей, знаешь куда?» (Дальше было не совсем печатно.)