Закон подлецов

Глава тридцатая

Дочь простых работяг, всю свою сознательную жизнь вкалывающих на одном из московских заводов, Нина Барутина вошла в историю современной России как «одна из самых богатых и влиятельных женщин планеты, миллиардер, хозяйка бизнес-среды». Так, во всяком случае, указано в «Википедии». Этот же интернет-источник сообщает, что «до 1991 года о личной жизни Нины Барутиной ничего не известно». Если учесть, что к началу девяностых Нине Николаевне было уже тридцать, то нетрудно предположить, что никакой личной жизни у нее три десятка лет не было. Но интернетовские тексты создает отнюдь не беспристрастный компьютер, а вполне осязаемые люди, со своими симпатиями и антипатиями, привычками хорошо и вкусно питаться и отдыхать на берегу теплого океана.

В начале девяностых Нина вышла замуж за мэра столицы и ее звезда на бизнес-небосклоне не взошла, а взлетела так стремительно, как и положено звезде. Годы спустя, когда от ненасытной «градоначальницы» бизнесменам Москвы житья не стало, мэр счел необходимым выступить по телевидению. Он заверял граждан, что его супруга является уникально талантливым предпринимателем и в том, что она сама, без всякой его помощи, выигрывает все коммерческие тендеры, объявленные в Москве, нет ни малейшей его заслуги. «Что же мне, запретить ей заниматься бизнесом?», фальшиво недоумевал мэр. И не нашлось ни одного человека, который бы ему возразил, что по закону – да, запретить. Если она такой талантливый бизнесмен, то подавай в отставку с государственного поста и живи за счет супруги-миллиардера. Но самоубийц в окружении мэра не нашлось, как не нашлось желающих вызвать ему «кровельщика» – крыша у мэра явно потекла, когда он вылез на телеэкран с подобным заявлением.

Именно в тот период, когда Михеев вернулся в родной город, вознамерилась Барутина строить цементный завод в самом зеленом и экологически самом чистом районе Москвы. Даже то, что со времен Пимена в этом районе находилось патриаршее подворье, ее не остановило – ничего личного, только бизнес.

9 мая в родном Солнечном районе Сергей проводил организованный благотворительным фондом вечер, посвященный ветеранам войны. После торжественной части подошел к нему глава местной администрации.

– Сергей Анатольевич, на вас вся надежда, – обратился он к Михееву. – Барутина задумала строить здесь поблизости цементный завод. Это же не только самое чистое, в отношении экологии, место Москвы, но и одно из самых густонаселенных. О чем она думает, в городской черте вообще запрещено строить подобные предприятия. Мы, конечно, подготовили все документы, мнение ученых экологов, социологов – все впустую. А в администрации мэра такое в свой адрес услышал, что язык не повернется повторить.

– Я-то чем могу помочь?

– Вы знакомы с патриархом, всем известно, с какой теплотой и уважением он к вам относится. Обратитесь к нему, может быть, он сумеет помочь. Ведь патриаршее подворье тоже пострадает.

***

Патриарх Московский и Всея Руси на самом деле симпатизировал Михееву. Он понимал, что помощь, которую Сергей оказывает православной церкви, это не показуха, а искреннее движение души глубоко верующего человека. Они не раз встречались и в официальной обстановке, когда патриарх вручал Михееву ордена и иные награды православной церкви, и в домашней резиденции святейшего на патриаршем подворье, куда он с удовольствием приглашал Сергея вместе с женой и дочками, подолгу беседовал с ними.

После недолгих раздумий Михеев созвонился с помощником патриарха, попросил назначить ему аудиенцию, подчеркнув, что дело чрезвычайно сложное и отлагательства не терпит.

Святейший принял его у себя дома.

– Ваше святейшество, погибнет не один район, а целых три района Москвы. Этот завод грозит людям экологической катастрофой. Строить его в жилом массиве – преступление, – убеждал он патриарха.

– Мне понятна ваша озабоченность, Сергий. И вот что я вам посоветую, – сказал, после некоторого размышления, Алексий Второй. – Соберите подписи жителей районов. Как можно больше, чтобы было понятно: строительство завода вызывает массовое возмущение. И петицию составьте соответствующую, только лаконичную, самую суть изложите. Там, где я намерен эти аргументы предъявлять, длинных писем не читают.

Сергей энергично принялся за дело. Собственно, убеждать никого надобности не было, жители окрестных районов со страхом думали о том дне, когда цементная пыль покроет их дома, проникнет в легкие каждого, кто здесь живет. Активисты созданных инициативных групп собирали подписи в квартирах, магазинах, кинотеатрах, на рынках и в парках. В итоге на подписных листах расписались не тысяча, как предлагал патриарх, а несколько десятков тысяч человек.

23 февраля, в день рождения Алексия Второго, Сергей приехал поздравить святейшего с днем рождения. По дороге он все размышлял, удобно ли в такой день напоминать о делах. Но патриарх сам заговорил об этом. Когда Михеев рассказал, какое количество подписей удалось собрать, патриарх пришел в восторг.

Буквально через несколько дней у патриарха была назначена заранее запланированная встреча с президентом. Обсудив все, что было намечено, Алексий Второй, коротко, без эмоций, изложил ситуацию с цементным заводом, добавив, что письмо с протестом подписали десятки тысяч жителей района. Президент велел помощнику соединить его со столичным мэром.

– Что за цементный завод вы собираетесь строить в Москве? – без проявления каких-либо эмоций спросил президент.

– Не я, – не почуяв угрозы, смело возразил мэр. – Был проведен соответствующий тендер, после чего решение о строительстве завода принято на заседании правительства Москвы и прибрело законодательную силу. Я не имею права возражать…

– Завода не будет, – таким же бесцветным голосом перебил градоначальника президент и, не попрощавшись, повесил телефонную трубку.

Какое-то время спустя Сергею рассказали, как ярилась Барутина, узнав, кто встал на ее пути. «Передайте этому Михею: он еще горько пожалеет, что встал у меня поперек меня дороги. А завод на этом месте я все равно построю, не важно какой, но построю», – угрожала взбешенная Барутина. Но осуществить свою угрозу ей было не суждено. Лишился поста мэра ее муж, и закатилась звезда «самого талантливого бизнесмена Московии».

***

Еще в одиночке тюрьмы Шан-Долон Сергею пришли в голову несколько очень интересных коммерческих идей, которые он, после тщательных размышлений, намеревался осуществить по возвращению домой. И вот теперь настала пора претворять эти идеи в жизнь. Сил, энергии, знаний ему было не занимать. Но всякий раз, как только он начинал организацию нового дела, в прессе появлялись компрометирующие его статьи. В них не содержалось, как правило, ничего конкретного. Кем-то неведомым была разработана довольно примитивная схема. Предметом «журналистского расследования» становился очередной, попавший в опалу бизнесмен. Живописно преподнося, как неправедными путями были заработаны миллионы и миллиарды, автор непременно подчеркивал, что бесчестный предприниматель тесно связан с криминальным авторитетом по прозвищу Михей, по-прежнему возглавляющим «грозную Солнечную ОПГ». После таких публикаций потенциальные компаньоны враз теряли интерес к новому проекту и от сотрудничества под разными благовидными предлогами отказывались. Сергей не зря пообещал журналистам, на той памятной пресс-конференции в «Планете новостей», что не оставит без внимания ни один клеветнический выпад. Его адвокаты подавали иски о защите чести, достоинства и деловой репутации. Все иски, до единого, Сергей Михеев выиграл. Да иначе и быть не могло. У суда не было ни малейших оснований ему отказать. Никаких доказательств его преступной деятельности как не было, так и быть не могло. Копия вердикта жюри присяжных Швейцарского суда, неизменно представляемая адвокатам в суд, являлась мощным аргументом. Но отнюдь не закон торжествовал в удовлетворении этих исков. Судьи прекрасно понимали, что эти решения на улучшение имиджа истца повлиять уже не могут. Так оно и происходило. Один из судейских, ничуть не смущаясь собственного цинизма, после очередного судебного заседания даже спросил Михеева:

– Ну скажите на милость, зачем вам все это надо. Ну пишут, и пусть себе пишут: собака лает – караван идет. Что вам дают эти иски? Только деньги попусту тратите.

– А вы не думаете о том, что у меня есть семья, жена, дети, друзья. И я не желаю, чтобы они читали обо мне всякие гадости. Тем более что все это от первого до последнего слова – ложь.

– Это все лирика, – ответил судья, так и не понявший Сергея.

Выиграв очередной иск и получив решение суда, Михеев показал документ своему несостоявшемуся партнеру по бизнесу. «Вот видишь, суд признал клеветой, порочащей мои честь, достоинство и репутацию, все, что было напечатано в этой газетенке. Так что напрасно поторопился отказаться от нашего совместного проекта».

–– Ничего не напрасно, – возразил этот человек, с которым они к тому же уже много лет считались приятелями. – Ты пойми, я к тебе лично отношусь с уважением. Но совместный с тобой бизнес – это то же самое, что раскуривать сигару на пороховой бочке. Ты же умный человек, Сергей. Ну неужели сам не понимаешь, что все эти статьи – это предупреждение тебе: сиди, не высовывайся. Ты человек яркий, заметный, всегда был и будешь на виду. Так что не обижайся на меня.

Он не обижался. Он видел, что в стране, где царит правовой беспредел, защищенным себя не может чувствовать ни один человек. Люди превратились в серую массу бесправного населения.

Правящая каста утратила какие бы то ни было представления о чести, морали, даже о законе. Право решать судьбы людей они присвоили себе не на основании закона, даже не в силу занимаемых ими должностей, а от избытка власти. И только. К примеру, построил себе целое поместье чуть ли не в центре Москвы один из вице-премьеров. А через пару лет какой-то недальновидный застройщик выстроил поблизости высотный дом. Как подумал вице-премьер, что теперь из окон этого дома каждый желающий сможет на его владения глянуть любопытным взором, так даже аппетит у него пропал. Но над решением проблемы думал недолго. В стене, которая выходила на его владения, попросту замуровали все окна, глухой стала стена высотки. Один из возмущенных жильцов, так и не понявший, что к чему, пытался судиться с застройщиком, но неразумному дали понять, что он неправ и что окно в его спальне – это не более, чем архитектурное излишество.

И хотя церкви теперь не запрещали и даже молебны служили по всякому поводу, в стране, где у многих, вместо иконы красовался в углу рубль, а чаще – американский доллар, по заповедям жил далеко не каждый. Да и то – до чего удобная вещь, скажем, конституция или закон – что уголовный, что гражданский или процессуальный. Стал неудобен – вноси изменения, и вся недолга. Пришла новая власть – меняй конституцию, крои по-своему. Народ все проглотит и, если надо, в едином порыве проголосует. Все равно мало кто поймет, за что голосовать, а ссориться с властью – себе дороже. То ли дело заповеди. Как их поменяешь? Ну представьте себе, как бы выглядела, скажем, поправка к заповеди «Не укради». Если голоден – кради булку, если заметил, что у соседа излишки злата, – забери. О поправках к заповеди «Не убий» без ужаса и думать страшно. И уж трудно себе представить, чтобы сделало похотливое население с заповедью «Не прелюбодействуй». Ох, сложно соблюдать заповеди, а жизнь по ним прожить и того сложнее. Куда как проще законы поменять, скроить их под себя, под властей предержащих.

Иногда в прессе появлялись сообщения, что такой-то, имярек, разоблачен и даже осужден. Народ смаковал. Надо же, у полицейского полковник дома обнаружили деньжищ ужасть сколько. Сшитали-сшитали, со счету сбились и стали взвешивать. Три тонны, три тышши килограмм навзвешивали, во сколько! И мало кто задумывался, а откуда у полковника заштатного уездного городишки, занимавшего далеко не самую главную должность, в подвале три тонны бумажных денег в российских рублях и иностранной валюте. Сам ли он их там складировал, русский Гобсек, или его кто-то охранником назначил над этой «пещерой» полицейского Аладдина.

Надо сказать, подобные разоблачения особого возмущения масс не вызывали. Скорее – зависть. Прочитает обыватель, вздохнет на кухне под рюмочку – надо же, сумел такие деньжищи нахапать, а я сижу тут на кухне, пью дешевую водку и держу фигу в кармане. И уж вовсе невдомек обывателю, что разоблачали и наказывали только проштрафившихся, тех, кто берега потерял, забылся, перестал делиться и вышел из повиновения властей предержащих. Вот таких система не щадила, наказывала примерно и прилюдно. Чтобы, значит, другим инакомыслящим неповадно было.

***

Генералу Мингажеву позвонил его старый знакомый. Валерий Дмитриевич был явно чем-то взволнован. Из его несвязной, то и дело прерываемой астматическим удушьем речи генерал понял только одно: у Гараева пропал сын, а сам старик находится в больнице.

– Ладно, постараюсь к тебе сегодня вырваться, – нехотя пообещал Мингажев, он терпеть не мог неожиданно возникающих, как он выражался, «нештатных ситуаций», вносивших в жизнь одно сплошное беспокойство. – В крайнем случае пришлю к тебе толкового человека.

На следующий день один из помощников генерала докладывал. Дмитрий Гараев, предприниматель, владелец сети станций техобслуживания автомашин, два дня назад выехал из дома на своем «мерседесе». С тех пор ни бизнесмена, ни его водителя, ни даже машины никто не видел. В офисе Гараев в этот день не появлялся, так что с высокой вероятностью исчез он по дороге от своего загородного дома в Москву. Предусмотрительный сотрудник раскрыл перед генералом план-схему поселка, где проживает (или проживал, кто теперь знает?) Гараев.

– Непростой поселок, – комментировал помощник. – Вот красным кружочком я обвел дом Гараева. Вот этот, рядом, дом народной артистки Людмилы Гурченко, вот здесь, – он ткнул карандашом, – опять-таки народный, певец Александр Градский проживает, рядом парочку хоккеистов из сборной, здесь – Михеевские владения.

– Чьи, чьи? – заинтересованно переспросил Мингажев.

– Сергея Анатольевича Михеева, – уточнил помощник.

– Так они что, соседи?

– Так точно.

– Гараева, водителя, машину срочно объявляйте в розыск. Дело будет находиться у меня на контроле. Докладывать ежедневно. При поступлении оперативной информации – безотлагательно, – распорядился генерал.

«Нет-нет, война не проиграна, далеко еще не проиграна», – рассуждал он, меряя шагами свой новый просторный кабинет.

***

Люди в черном, в масках с прорезями, вооруженные короткоствольными автоматами, нагрянули ранним утром. Привычно-сноровисто приставили к высоченному забору раздвижные лестницы, лихо перемахнув, оказались во дворе. Выскочивший навстречу охранник получил удар прикладом и рухнул на траву. Но когда эти, в масках, с надписью «Пантера» на черных комбинезонах, ринулись к дому, охранник, превозмогая боль, достал мобильный телефон, быстро набрал номер начальника службы безопасности. Он успел произнести только первую фразу: «У нас гости», – когда один из бойцов «Пантеры» выбил телефон из его рук. Разбуженный шумом во дворе, Сергей накинул халат и стал спускаться по лестнице, когда раздался зычный повелительный окрик: «Лежать! Лицом вниз!» Даже не осознав, что команда относится к нему, он машинально спустился еще на одну ступеньку, но получил сокрушительный удар рукояткой пистолета по голове. Сознание потерял лишь на мгновенье, но поднялся с трудом – кровь из глубокой раны хлынула обильно, заливала лицо. Когда жена промыла и обработала рану, командир группы «Пантера» предъявил Михееву постановление на обыск, хмуро предложив: «Если в доме есть запрещенные к хранению предметы – наркотики, незарегистрированное оружие, – прошу предъявить.

Через час приехал адвокат. В дом его впустили только после длительных переговоров командира «чернорубашечников» со своим начальством. Первым делом адвокат поинтересовался у командира: «А для чего вам понадобился штурм забора и весь этот спектакль? Вы что, позвонили, предъявили документы, а вас в дом не впустили?» Ответа он не удостоился. Обыск продолжался почти шесть часов. Как водится, перевернули все вверх дном. Что искали, ни хозяева, ни адвокат – так никто и не понял. Даже когда извлекли из специального шкафа-сейфа охотничье оружие, спецназовцы особого интереса не проявили. Только сличили номера в разрешительных документах и поставили все на место.

А вот часы в кабинете Михеева рассматривали долго и тщательно. Старший группы потребовал, чтобы на каждые часы был предъявлен соответствующий паспорт. Сергей не раз подсмеивался над привычкой Люси педантично и аккуратно собирать все документы. Сейчас эта привычка жены оказалась весьма уместной. Она достала стопку паспортов к многочисленным часам. Только на дешевенький, по сравнению с другими часами Сергея, швейцарский «Лонжин» паспорта найти так и не удалось. Сергею показалось странным, что именно это вызвало какую-то особую нервозность старшего офицера, но в тот напряженный момент внимания особого не обратил.

– Ищите паспорт, мне нужен паспорт! – скомандовал тот.

– Послушайте, я думаю, что это часы вообще не мои, я таких не ношу, – заявил Сергей, теряя терпение. – Ну нет паспорта и нет, эка проблема.

– Так что же, вы чужие часы в своем доме храните?

– Ну, почему чужие? – возразил Сергей. – Наверное, кто-то моему отцу покойному эти часы подарил, вот и храню как память.

Ничего не возразив, офицер забрал часы и после этого поспешил завершить обыск.

Уставший, Сергей хотел прилечь, но адвокат настаивал, что нужно ехать в травмопункт, зафиксировать травму. Кровь продолжала сочиться, голова кружилась, подташнивало. Признаки сотрясения мозга были слишком очевидны, Сергей согласился. Едва только глянув на рентгеновский снимок, врач помрачнел и категорическим, не терпящим возражений тоном заявил: «Немедленно в больницу». В больнице, и того хуже, эскулапы объявили Михееву, что в травматологическом отделении ему придется провести не менее сорока дней – с тяжелым сотрясением шутки плохи.

***

– Мне позвонил журналист Уткин, хочет приехать в больницу, взять у вас интервью, – сообщил адвокат Михееву.

– А как он вообще узнал, что я в больнице?

– Уткин – известный мастер сенсаций, у него повсюду свои информаторы, не исключаю, что и в этой больнице тоже, – предположил адвокат.

– И вы полагаете, что если я ему расскажу, как и при каких обстоятельствах получил сотрясение, он это опубликует?

– Даже не сомневаюсь. Уж кто-кто, а Уткин сумеет раздуть из этого настоящую сенсацию.

– В таком случае пусть приезжает, – твердо решил Сергей. – Мне скрывать нечего, если кто-то думает, что этим обыском и ударом меня удалось запугать, то это глубочайшее заблуждение. Назначайте журналисту встречу.

На следующий день палатный врач сообщил Сергею Анатольевичу, что к нему пришли двое. Михеев вопросительно глянул на адвоката.

– Пойду разберусь, – сказал тот, вышел из палаты и, вернувшись, сообщил:

– Вместе с Уткиным явился фотокорреспондент. Я Уткина отругал, мы, говорю, так не договаривались, но он настаивает, утверждает, что снимок забинтованного Михеева произведет на читателей особое впечатление и ни у кого не оставит сомнений, что это серьезная травма.

– Ладно, раз пришли вдвоем, пусть вместе заходят, – разрешил Сергей.

В палату зашли двое – молодой, лет тридцати, вертлявый парень, от которого явственно попахивало спиртным, и атлетически сложенный мужчина. Уткин принялся пространно рассказывать о популярности газеты, которую сейчас представляет, но вопросов задавать не спешил. Второй посетитель тем временем извлек из кармана куртки фотоаппарат – дешевую «мыльницу», какую обычно покупают перед отъездом туристы, чтобы потом не жалко выбросить было. В это время Сергей стоял у окна, внешне ничем не проявляя своего интереса к гостям, но не упуская ни малейшего движения.

– Повернитесь ко мне, – попросил «фотокорреспондент».

Михеев, не скрывая, скептически улыбнулся – все стало на свои места. Никакой это не фоторепортер. Кто же станет фотографировать человека у окна, против солнца? Ясно же, что на снимке получится просто черное пятно, и ничего больше. Да к тому же достаточно взглянуть на сбитые костяшки пальцев этого человека, чтобы понять: отнюдь не к фотоаппарату привыкли эти руки, а к тренировочным снарядам в спортзале.

– В каком звании состоите, уважаемый? – напрямик спросил Сергей незваного посетителя.

– Майор, – не стал тот лукавить.

– Ну, и что вам, майор, от меня нужно?

– Поверьте, Сергей Анатольевич, я с добрыми побуждениями, – забормотал майор, – несколько слов с глазу на глаз, много времени не займу.

– Александр Александрович – мой адвокат, у меня от него секретов нет, и говорить я стану только в его присутствии, – твердо заявил Михеев. – Что же касается вашей подсадной «утки», сами решайте, оставаться ему или уйти, мне все равно, – пренебрежительно махнул в сторону Уткина Сергей.

– Никак невозможно, Сергей Анатольевич, – залепетал неожиданным фальцетом майор, – информация сугубо конфиденциальная, предназначена исключительно для вас.