Мы счастливы Часть 1

Глава 1: Когда все улыбаются

Дождь в Новом Рассвете был произведением искусства. Не тем мрачным, бесконечным нудежом, что помнил Томас Фостер из обрывков настоящего детства. Нет. Это был бодрый, искрящийся ливень – миллиарды хрустальных бусинок, отскакивавших от полированного асфальта с мелодичным перезвоном, словно невидимая рука наигрывала вечную увертюру к утру нового дня. Он омывал мир, делая его чище, ярче, правильнее. Так говорили в утренних сводках Департамента Погоды и Климатического Настроения. Так, без тени сомнения, воспринимало его девяносто девять процентов населения.

Инспектор Томас Фостер принадлежал к одному проценту. И для него дождь был другим.

Он стоял у окна своего кабинета на четвертом этаже Департамента Общественной Гармонии (бывшее Скотланд-Ярд) и смотрел, как струи воды выписывают на стекле извилистые, пляшущие пути. Он не слышал перезвона. Он слышал монотонный, навязчивый стук – тупой и влажный, будто кто-то методично бьет мокрой тряпкой по крышке гроба. А еще он видел цвет. Не искрящуюся чистоту, а серо-бурую жижу, смывающую с крыш и карнизов накопившуюся за ночь городскую грязь: пыль от вечных строительств, химический налет от атмосферных распылителей «Фона», птичий помет от последних уцелевших голубей, объявленных «символами старой, неупорядоченной свободы» и потому целенаправленно истребляемых. Эта жижа стекала в ливневки, унося с собой видимость благополучия, и Фостер знал, что под люками, в темноте, она пахнет не весной. Она пахнет забродившей сладостью и окисленным металлом. Пахла «Солнечником», вымываемым из воздуха, и тоской, которую не удалось растворить до конца.

Он моргнул, и картина перед глазами на секунду дрогнула, раздвоилась. Он увидел два мира, наложенных один на другой, как пленки на диапроекторе.

Первый – ярок, гиперреалистичен, почти мультяшен: сочные краски рекламы «Солнечного Луча» («Счастье – это долг!»), сияющие улыбки прохожих в одинаковых стильных плащах, идеальная геометрия улиц, украшенных гирляндами вечных, энергосберегающих огней.

Второй – призрачный, тусклый, в гамме выцветшей сепии: потрескавшаяся штукатурка фасадов, сутулые спины, быстрые, испуганные взгляды из-под нахмуренных бровей, грязь в трещинах тротуара, проступающая, как старая, не выводимая болезнь.

Этот второй мир был его проклятием и его единственным оружием. Он называл это «Ясностью». Побочным эффектом. Ценой. За то, что уже триста восемьдесят четыре дня он не принимал ни капли «Солнечника».

Больше года. Год лжи, сыгранной так безупречно, что он иногда сам просыпался в холодном поту, боясь, что его маска приросла к лицу. Год, в течение которого он был образцовым инспектором, эффективным винтиком в машине, которая методично стирала то, что делало людей людьми. Год, в течение которого он каждый день хоронил кусочек себя, потому что чтобы выжить среди улыбающихся манекенов, нужно было стать чуть больше манекеном и чуть меньше человеком.

Он отвернулся от окна, и двойное зрение схлопнулось, оставив лишь официальную, яркую картинку, которую его мозг научился имитировать. Его кабинет был аскетичен: стальной стол, терминал, стул, шкаф для дел. Ничего лишнего. Никаких фотографий, сувениров, растений. Личные воспоминания были точкой уязвимости. Любовь к какому-то определенному сорту чая, цвету, запаху – все это могло выдать его, когда он расслабится. Он был пустотой, обтянутой формой. Идеальный солдат холодной войны против правды.

На столе тихо замигал голубой огонек терминала – входящий вызов. Не обычный служебный звонок, а прямой канал из кабинета начальника. Приоритетный.

Фостер выдохнул, расправил плечи, и на его лицо, как по команде, легло выражение спокойной, готовой к службе уверенности. Он нажал кнопку.

На экране возникло лицо начальника отдела, комиссара Брэдли. Человек лет шестидесяти, с розовыми щеками и глазами, всегда слегка влажными от умиления собственной полезностью. Его улыбка была фирменной, тренированной – теплой, но не панибратской, одобряющей, но требовательной.

– Томас! Надеюсь, не отвлекаю от планового аудита настроения в третьем секторе?

– Нисколько, сэр. Аудит завершен, показатели в зеленой зоне. Все довольны, все улыбаются, – отчеканил Фостер, его голос звучал ровно и бодро.

– Отлично, отлично! Именно за твою эффективность я и выбрал тебя для… деликатного поручения. Небольшой инцидент в корпорации «Солнечный Луч». На их главном исследовательском объекте. Погибла сотрудница. Доктор Элис Ренфру, ведущий нейрофизиолог.

Фостер позволил бровям слегка поползти вверх, изображая вежливую озабоченность. Внутри все замерло. Смерть в «Солнечном Луче»? Это было как трещина на фасаде собора.

– Несчастный случай?

– Официально – да. Упала с лестницы в нерабочее время. Но, понимаешь, уровень сотрудника… да и корпорация… Хотели бы полной ясности. Для внутреннего спокойствия. Чтобы никаких… ненужных вопросов. Ты понимаешь.

Фостер понимал. Им нужно не расследование, а красивое заключение. Герметичное, успокаивающее, не оставляющее места для «ненужных вопросов». Им нужен не сыщик, а гробовщик, который аккуратно заколотит ящик с покойником гвоздями официальных формулировок.

– Абсолютно, сэр. Тщательность и прозрачность – основа доверия. Я займусь этим лично.

– Я знал, что могу на тебя рассчитывать! – улыбка Брэдли стала еще шире. – К тебе будет прикреплена констебль Рид. Молодая, перспективная, с образцовыми показателями лояльности. Пусть набирается опыта. И, Томас… – голос комиссара стал чуть тише, чуть слаще. – Это простая формальность. Не усложняй. Заверши быстро. Все будут только благодарны.

Связь прервалась. Голубой огонек погас.

«Не усложняй». Это был не совет. Это был приказ, завернутый в конфетную обертку.

Фостер медленно опустился в кресло. Он смотрел на свои руки, лежащие на холодном металле стола. Руки убийцы иллюзий. Руки могильщика правды. Сколько таких «несчастных случаев» он уже похоронил под горой безупречных отчетов? Десять? Двадцать? Он терял счет. Каждое такое дело оставляло внутри него шрам, невидимый, но ощутимый – как ноющая пустота на месте вырванного зуба.

Но что-то в этом было иначе. «Солнечный Луч» не вызывал полицию для каждых похорон. Они были государством в государстве, со своей охраной, своими правилами. Если они позвали – значит, смерть была настолько неудобной, что даже их могущество не могло ее просто замолчать. Значит, были свидетели, которых нельзя было устранить? Или сама смерть была… слишком явной?

В дверь постучали. Три ритмичных, жизнерадостных удара. Как в детской песенке.

– Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет словно ворвался порыв чистого, отфильтрованного через систему оптимизма. Это была констебль Люси Рид.

Ей было лет двадцать пять. Высокая, подтянутая, в идеально отутюженной синей форме, плащ на ярко-красной подкладке (цвет «энергии и бдительности», как гласил устав). Ее волосы были убраны в безупречную пучок, лицо сияло не просто улыбкой, а сиянием. Это был не тот натянутый, служебный оскал, который Фостер видел на лицах коллег. Нет. Она искрилась. Ее голубые глаза, расширенные стандартной дозой «Солнечника», ловили свет и отражали его с удвоенной силой. Она была живым воплощением гимна «Нового Рассвета» – молодая, сильная, счастливая и безоговорочно преданная.

– Инспектор Фостер! Констебль Рид к вашим услугам для выполнения задания! – ее голос звенел, как тот самый дождь из сводок погоды.

Фостер поднялся, ответив улыбкой, которая была точной, выверенной копией улыбки комиссара Брэдли – теплая, но сдержанная.

– Констебль Рид. Рад работать с вами. Вы в курсе задачи?

– Абсолютно, сэр! Обеспечить полное и беспристрастное расследование инцидента в корпорации «Солнечный Луч»! – Она говорила это с таким пылом, как будто их ждала не рутинная отписка, а захват логова главного злодея.

Фостер почувствовал внезапный, острый укол чего-то, похожего на жалость. Она была так чиста в своей вере. Так хрупка. Как хрустальный колокольчик, который разобьется от первого же дуновения настоящего ветра. И часть его, черная, измученная часть, почти желала, чтобы этот ветер подул поскорее. Чтобы он снес этот фальшивый блеск и показал ржавчину и трещины под ним. Но он тут же подавил эту мысль. Она была его напарницей. И, возможно, его стражем. Ее «образцовая лояльность» была не просто качеством. Это был его приговор, если он ошибется.

– Именно так, – сказал он, надевая плащ. – Беспристрастность и внимание к деталям. Помните, констебль, даже в самом простом деле может скрываться урок для улучшения системы.

– Запомню, сэр! – она почти вытянулась по стойке «смирно».

Они вышли на улицу. И тут на Фостера обрушился мир во всей его сенсорной двойственности.

Для Риды, шагавшей рядом легкой, пружинящей походкой, улица была парадом. Солнце (или его мощные орбитальные имитаторы) пробивалось сквозь рассеивающиеся облака, заливая все золотым сиянием. Воздух пах свежестью после дождя и едва уловимым, приятным ароматом, который в рекламе называли «запахом утра после победы». Прохожие обменивались улыбками и короткими, позитивными репликами: «Яркого дня!», «Сияйте!». Даже мусорные баки были выкрашены в веселые оранжевые полосы и выглядели как арт-объекты. С репродукторов, искусно вмурованных в фасады, лилась негромкая, мажорная музыка – бесконечный микс из струнных и хора, который называли «Фоном Социальной Гармонии».

Фостер шел сквозь этот парад, как сквозь тонкую, колючую паутину. Он видел изнанку.

Яркое солнце резало глаза, вызывая не радость, а головную боль. Золотое сияние на мокром асфальте было не красивым, а кислотным, неестественным. Запах «утра после победы» был сложным химическим коктейлем, за которым пряталась та самая, знакомая ему сладость «Солнечника» – сладость духов, маскирующих труп. Улыбки прохожих были слишком широки, слишком одинаковы, как у кукол, у которых дернули за одну веревочку. А в их глазах, если присмотреться в тот микроскопический момент, когда они думали, что их никто не видит, пряталась пустота. Или страх. Или усталость, такая глубокая, что ее не могла пробить никакая химия.

И музыка. О, эта музыка! Для его неприкрытого, отравленного «Ясностью» слуха, это была не гармония. Это был тонкий, навязчивый психоз. Бесконечное, монотонное повторение одних и тех же жизнеутверждающих аккордов, призванное заглушить саму возможность иной мысли. Иногда ему чудилось, что он слышит в этом потоке тихие, искаженные крики – как будто настоящие человеческие голоса когда-то записали, пропустили через фильтры и растянули в эту сладкую, убийственную кашу.

Он шел, сохраняя на лице маску легкой, служебной сосредоточенности, и вел внутреннюю борьбу. Каждый шаг по этому оперному бульвару ада требовал усилия. Ему приходилось постоянно переводить реальность. Вот женщина смеется, запрокинув голову – его мозг автоматически отмечает: неестественный тембр, напряжение в мышцах шеи, признак химически индуцированной эйфории. Вот двое мужчин бодро беседуют – Фостер видит, как их пальцы нервно постукивают по бедрам, признак легкой абстиненции, потребности в следующей дозе. Даже Рид рядом – ее сияние было слишком интенсивным, почти истеричным. Она была не просто под «Солнечником». Она была его фанатичкой. Ее вера была частью ее химии.

«Симулируй, – твердил он себе, как мантру. – Ты – камень. Ты – лед. Ничего не чувствуй. Наблюдай».

Здание «Солнечного Луча» возникло впереди, и даже его «Ясность» на мгновение дрогнула перед этим монументом.

Это был не просто небоскреб. Это был храм. Гигантский, стрелой взмывающий в небо кристалл из черного стекла и полированного хрома. Он не отражал окружающий мир – он его подменял. Его фасады, оснащенные массивами диодов, показывали идеальные, постоянно меняющиеся картины: поля подсолнухов, склоняющихся к солнцу; улыбающиеся, разнообразные лица граждан «Нового Рассвета»; абстрактные волны успокаивающих цветов. Даже сейчас, после дождя, здание было сухим и сияющим, будто его омывала не вода, а чистый свет. Это была физическая манифестация силы. Силы, которая могла диктовать погоду, эмоции, саму реальность.

У главного входа, под гигантским козырьком, напоминавшим крыло ангела (или стрекозы-хищника), их уже ждали. Трое.

Двое в стерильно-белых халатах, с бейджами «Исследовательский персонал». И один – в строгом, идеально сидящем сером костюме, без галстука. Человек в сером стоял неподвижно, его руки были спрятаны в карманах, а лицо представляло собой образец нейтральной, почти медицинской доброжелательности. Но Фостеру не нужна была «Ясность», чтобы понять. Агент Департамента Настроения. «Серая Тень». Они редко появлялись прилюдно. Их присутствие здесь, на пороге, было сигналом. Сигналом того, что это дело пахнет не просто смертью, а ересью.

– Инспектор Фостер, констебль Рид, – отрекомендовался он первым, перехватывая инициативу. – По поручению Департамента Общественной Гармонии. Расследование инцидента с доктором Ренфру.

Человек в сером кивнул. Его движение было экономичным, лишенным всякой избыточности.

– Агент Келлер. Мы цените оперативность вашего ведомства. Доктор Харрис, руководитель проекта, будет вашим проводником. – Он слегка повернул голову к одному из людей в халатах, пухловатому мужчине с вечно бегающими глазами. – Это, разумеется, досадная формальность. Несчастный случай не оставляет сомнений.

Голос Келлера был ровным, приятным, как голос диктора, объявляющего прогноз погоды. Но в нем не было ни капли настоящего сочувствия. Была лишь холодная констатация факта и легкое, едва уловимое давление: «Не ищите то, чего нет».

Доктор Харрис засуетился. – Ужасная, ужасная потеря! Гений! Столп нашей команды! И такая нелепость – оступиться на лестнице, которую она ходила тысячи раз! Освещение идеальное, покрытие антискользящее… просто трагическая случайность.

Он говорил слишком много, слишком громко, как будто пытаясь заглушить не только их вопросы, но и свои собственные мысли. Фостер отметил это. Страх. Доктор Харрис боялся. Но чего? Последствий несчастного случая? Или того, что случайность окажется не такой уж случайной?

– Проводите нас на место, пожалуйста, – сказал Фостер, его голос был сухим, профессиональным, лишенным эмоциональной окраски, которую могла бы уловить «Серая Тень».

Они вошли внутрь. И если снаружи «Солнечный Луч» был храмом, то внутри он был утробой. Теплой, стерильной, пульсирующей скрытой жизнью.

Температура воздуха была идеальной – 21.5 градуса по Цельсию, «температура комфорта и продуктивности». Воздух не просто пах, он был насыщен ароматом. Здесь концентрация «Фона» была в разы выше. Сладковатый, ванильно-цветочный запах висел плотным туманом, проникая в поры, обволакивая разум. Рид рядом сделала глубокий, почти сладострастный вдох, и ее плечи расслабились еще больше, а улыбка стала блаженной. Для нее это был аромат дома, безопасности, правильности.

Для Фостера это был удушающий газ. Каждый вдох вызывал легкое головокружение, тошноту, желание вырваться на улицу, вонь настоящего мира. Он перешел на дыхание ртом, мелкое и поверхностное, как его учили в подпольных мануалах «Плачущих».

Коридоры были выложены белой, светящейся изнутри плиткой. Звуки гасились идеальной акустикой, оставался лишь ровный, успокаивающий гул вентиляции и далекие, приглушенные голоса. Они прошли мимо огромной лаборатории за стеклянной стеной. Десятки людей в белых халатах склонялись над приборами, работали с колбами, смотрели в мониторы. Все движения были плавными, синхронизированными. Никакой суеты, никаких споров. Тихая, эффективная фабрика по производству счастья. Кто-то тихо насвистывал тот самый гимн Социальной Гармонии. Картина была настолько идеальной, что вызывала у Фостера не восхищение, а жуткий, животный страх. Это был муравейник. Разумный, послушный, лишенный всякой индивидуальности муравейник.

Лестница, ведущая в подвальные уровни – к хранилищам, архивам и самым секретным лабораториям, – была такой же белой и пологой, спроектированной так, чтобы на ней невозможно было споткнуться. На третьей ступеньке сверху желтым пластиковым конусом было огорожено место. Нет, не место происшествия – место зачистки. Пятно было начисто отмыто, но Фостер с его «Ясностью» увидел то, что не могли или не хотели видеть уборщики: легкую матовость на зеркальной поверхности. След от сильнодействующего химического очистителя, содравшего не только грязь, но и верхний слой покрытия.

– Здесь? – спросил он, останавливаясь. Его голос прозвучал громко в этой тишине.

– Да, – ответил Агент Келлер, и в его голосе впервые появилась тонкая, стальная струнка. – Доктор Ренфру упала здесь позавчера вечером. Дежурный обнаружил ее в семь утра. Несчастный случай. Вероятно, скользкая подошва после контакта с чистящим составом в соседней лаборатории.

Объяснение было гладким, как стекло. И так же хрупко.

– Позвольте, – сказал Фостер и, не дожидаясь разрешения, опустился на корточки.

Он услышал сдавленное «Ох!» доктора Харриса и почувствовал на себе тяжелый, неодобрительный взгляд Келлера. Рид замерла рядом, ее блаженная улыбка сменилась выражением легкого недоумения – зачем опускаться на пол, если все и так очевидно?

Фостер вынул из внутреннего кармана перчатки из тонкой, но прочной кожи и маленький, но мощный фонарик-лупу – инструмент, который не выдавался по стандартному набору сыщика «Нового Рассвета». Его выдали в другом месте. Людям, которые искали не удобные версии, а неудобные истины.

Луч света выхватил из белизны микроскопические детали. Мир под лупой всегда был откровеннее. Он видел то, что не должны были видеть.

Царапины. Не вдоль ступени, по направлению возможного падения, а поперек. Короткие, глубокие засечки, будто каблук не скользнул, а зацепился за что-то и был резко, с силой дернут назад. Он переместил луч на перила из нержавеющей стали. На идеально отполированной поверхности, на высоте примерно пояса, была вмятинка. Крошечная, но глубокая. Не от удара руки. От удара чего-то твердого, угловатого. Инструмента?

Он поднял голову. На стене напротив, на высоте около двух метров, был вмонтирован датчик движения, включавший свет. Его матовый пластиковый корпус казался целым. Но при определенном угле… да. Трещина. Не снаружи, а изнутри. Словно что-то маленькое, твердое и летящее с большой силой ударилось о него изнутри прибора.

– Дежурный слышал что-нибудь? Струк, крик? – спросил Фостер, поднимаясь. Его колени издали неприличный, громкий хруст – звук плоти и кости, слишком человеческий для этого места.

– Нет, – ответил Келлер, и это «нет» прозвучало как щелчок затвора. – В этом крыле после восемнадцати часов никого нет. Полная тишина.

– Полная тишина, – повторил Фостер, и в его голосе не было ни капли иронии, только констатация. Он посмотрел на Риду. Она смотрела на него, и в ее расширенных зрачках читалось не понимание, а легкое, смутное беспокойство. Как у ребенка, который видит, как взрослые говорят на странном, тревожном языке. Она видела трагедию, уже упакованную и опечатанную официальной версией. Он видел место битвы. Небольшой, тихой, но от этого не менее жестокой.

– Можно осмотреть личный кабинет доктора Ренфру? – спросил он, и его голос снова стал ровным, служебным.

– Конечно! – обрадовался доктор Харрис, явно желая увести их от этой лестницы, от этих неудобных вопросов. – Мы ничего не трогали. Все как есть.

Кабинет был таким же стерильным, как операционная. Стальной стол, вмонтированный в стену терминал, полки с аккуратно подшитыми отчетами в одинаковых серых папках. Никаких личных вещей. Ни единой фотографии. Ни одного сувенира, безделушки, растения. Доктор Ренфру, судя по всему, была идеальным продуктом системы: ее разум, ее труд, ее жизнь – все принадлежало «Солнечному Лучу». После смерти от нее не осталось ничего, кроме цифрового следа, который, Фостер не сомневался, уже чистили.

Но он искал не вещи. Он искал отсутствия. Нарушения в шаблон.

И он его нашел. На столе, рядом с клавиатурой, лежал стандартный лабораторный журнал в серой клеенчатой обложке. Но его уголок был истерт, потрепан, замусолен до дыр. Его листали. Часто. Нервно. Все остальные блокноты в лаборатории, которые он мельком видел, были новыми, нетронутыми.

– Это ее рабочие записи? – уточнил Фостер, уже протягивая руку.

– Да, но там только формулы, протоколы испытаний «Солнечника-3», – поспешно сказал Харрис. – Ничего личного.

Фостер открыл блокнот. Белая, плотная бумага. Аккуратные, выведенные ровным почерком колонки цифр. Графики с пиками эффективности. Все как будто в порядке. Но он начал листать с конца, почти инстинктивно. И поднес блокнот к свету настольной лампы, слегка наклоняя страницы.

И тогда он увидел призраков.

На почти невидимых вдавленных следах, оставленных на нижнем листе под тем, что кто-то вырвал. Кто-то что-то писал здесь с такой силой, что ручка едва не прорывала бумагу. И тень этих слов, их отпечаток, осталась. Он прищурился, ловя свет под нужным углом.

Обрывки фраз, выдавленные в отчаянии или ярости:

«…не подавление, а ампутация. Режут не боль, а нерв…»

«…что останется от нас, когда уйдет последняя боль? Пустота в форме человека…»

«…нашел фотографию. Не могу выбросить. Это ошибка. Опасная. Но она… живая…»

И в самом низу, словно финальный, бесповоротный вывод, высеченный не на камне, а в целлюлозе:

«ОНИ ЗНАЮТ. И ЭТО ЧАСТЬ ПЛАНА. СТАНЕМ ЛЕГЧЕ ВОЗДУХА. ИСЧЕЗНЕМ.»

Кровь ударила в виски Фостера с такой силой, что он на секунду потерял фокус. Гул в ушах заглушил тихую музыку из динамиков. Он медленно, очень медленно закрыл блокнот. Его пальцы были ледяными.

– Да, все в порядке, – сказал он своим обычным, плоским, ничего не выражающим голосом. – Рутинные записи. Можно забрать для полного протокола? Для архива.

Он не смотрел на Келлера. Он смотрел на блокнот, как будто это была самая обычная вещь на свете.

– Я… не уверен, что это необходимо, – вмешался Агент Келлер. Он не сделал ни шага, но его присутствие вдруг заполнило комнату, как смена атмосферного давления. – Инцидент исчерпан.

– Протокол, – парировал Фостер, наконец подняв на него взгляд. На его лице была вежливая, нейтральная улыбка, за которой ничего не было. – Мелочь, но мы должны быть безупречны в документации. Для будущих поколений исследователей. Чтобы учиться на чужих… ошибках.

Мгновение тишины. Доктор Харрис нервно тер руки. Рид смотрела то на Фостера, то на Келлера, и на ее лице впервые промелькнуло не просто недоумение, а растерянность. Она чувствовала подтекст, но не могла его расшифровать.

– Конечно, – наконец сказал Келлер. Его губы растянулись в улыбку, которая была точной копией улыбки Фостера, только еще холоднее. – Скрупулезность – основа порядка. Констебль Рид поможет вам с упаковкой улик. Соответствующим образом.

Это был не жест помощи. Это был надсмотрщик. И указание: упаковать так, чтобы больше никто не увидел.

Когда они вышли из здания, искусственное солнце било прямо в лицо. Дождь-полив закончился, небо было бездонно-лазурным, с парой идеальных, пушистых облачков. Рид несла блокнот в прозрачном герметичном пакете, аккуратно прижав его к груди, как реликвию. Ее сияние немного померкло, уступив место сосредоточенной, почти скорбной серьезности.

– Бедная женщина, – тихо сказала она. – И подумать только, такая пустяковая оплошность… Мне, пожалуй, стоит принять дополнительную дозу сегодня. Для эмоционального равновесия. Чтоб не зацикливаться.

Фостер молчал. Он смотрел на свои руки в перчатках. На микроскопическую, серую пыль, прилипшую к резине на кончиках пальцев. Пыль, которой не должно было быть в стерильной лаборатории. Он чувствовал в кармане пальто странную, твердую тяжесть. Пока Рид упаковывала блокнот под наблюдением Келлера, он, делая вид, что поправляет плащ, наклонился и поднял с пола под столом, в тени, крошечный, никем не замеченный предмет. Не соринку. Осколок. Тонкого, яичной скорлупы фарфора. С едва видимым следом краски. Синей. Как василек.

Личная вещь. В мире, где личного не должно было быть. Чашка. Та самая, о которой она писала? Та, которую «не могла выбросить»?

«ОНИ ЗНАЮТ. И ЭТО ЧАСТЬ ПЛАНА.»

Он поднял голову и посмотрел на сияющий черный кристалл «Солнечного Луча», на улыбающиеся лица прохожих, на радугу, играющую в идеальной луже у его ног. И впервые за долгие годы он не просто видел ложь. Он почувствовал ее архитектуру. Монументальную, отполированную, бесчеловечно совершенную. И понял, что стоит на краю пропасти. Не географической. Моральной.

Доктор Элис Ренфру не оступилась. Ее столкнули. И причина была спрятана не в данных, не в формулах «Солнечника-3». Она была спрятана в том единственном месте, куда в этом новом, светлом мире уже почти никто не смотрел – в прошлом. В памяти. В хрупком фарфоре разбитой чашки и в синих васильках на фотографии, которую нельзя было выбросить.