Резюме сортировщика песчинок

В этой части истории я веду себя очень смирно. Но это мне не помогает

Вытаиваю. Из черно-бурого. Медленно.

Неподъемные веки.

Хрупкие мысли.

Все, что длиннее нескольких слов – разва…

Нет запахов. Звуки? Непонятно.

Но жестко. Неравномерно. Прохладно… кажется.

Ладони оттаяли. Под ними трава. Кажется.

В сущности, все – кажется.

Потому что во мне…

Ломаются и тают. Мысли. Думаю снова.

Был выстрел. Потом туман. Но я понял, успел…

Ломаются. Опять.

Еще раз думаю.

Я – мехимера. Нет, не то.

Я – мехимерник.

Да. Но тоже не то.

Я мехимерник. Во мне мехимеры.

Маленькие. Очень…

Как это называется?..

Нано… кажется. Да.

Стрелок – гений.

А я… Еще в мастерской.

Или уже в эс-комплексе.

Но еще я здесь.

Где – здесь?

Здесь есть трава. Нет запахов.

И мехимер… нет. Но это – кажется.

Ведь они есть – в моей крови. В моей голове.

Поэтому я – здесь.

Могу поднять веки. Наконец-то. Впрочем…

Много серого наверху. Двигается.

Я люблю серый… кажется.

Серый наверху двигается быстро. Как будто его двигает…

Все еще ломаются.

Ломкие мысли. Раздражают.

Стрелок – мехимерник. А пиджаки не знают.

Ха. Или не ха.

Наоборот. Жаль.

А я ведь сказал им.

Почти сказал. Смешно?

Нет. Не смешно.

Неуютно и некрасиво.

Сверху серое. Небо? Да… кажется.

И быстрые облака. Сильный ветер.

Все это – кажется. Но я чувствую, что жестко. Что прохладно.

Что по руке кто-то ползет.

Могу повернуть голову и посмотреть. Муравей. Могу стряхнуть.

Могу приподняться на локтях и оглядеться.

Могу думать. Наконец-то.

Зрелище унылое. Дурная бесконечность, заросшая короткой бурой травой. На горизонте пятнышко. И вроде бы оно двигается.

А вот я – нет.

Потому что приподняться-то я могу, а встать не получается.

Надеюсь, что только пока. Потому что пятнышко на горизонте все-таки двигается. И может оказаться чем угодно.

Прекрасной девой, например. Но я не наскребу в себе достаточно оптимизма, чтобы предположить это всерьез.

Ведь тот бедолага кондитер очнулся чокнутым. Я слышал кусочек разговора в коридоре. Про то, что он постоянно орет и ссытся. Хотя какое там ссытся – катетер же… Напридумывают страшилок и сами себя пугают.

Но на прекрасную деву рассчитывать все же не стоит.

И было бы неплохо встать на ноги. Хотя бы.

Однако тот, кто впустил в мою голову этот пейзаж, мало интересовался моими желаниями. Поэтому я все еще лежу, приподнявшись на локтях, когда пятнышко превращается в фигурку. В фигуру. В знакомую фигуру.

В меня.

Вроде бы все родное: худощавое и вполне удобное для жизни тело, крупноватый нос, скулы, достаточно острые, чтобы резать ими девичьи сердца.

Но почему я раньше никогда не замечал, что у меня глаза настолько светлые, а взгляд такой… рептильный?

Я-второй присаживается рядом со мной на корточки и улыбается.

Меня как будто окунают в ванну, полную ледяных муравьев.

Никогда, ни разу в жизни мне не было так страшно. Я дергаюсь, пытаюсь отползти на локтях. Хотя бы на несколько сантиметров. Но не могу.

Я-второй, кажется, знает об этом. Во всяком случае, он никуда не торопится. Совершенно.

Деловито поправляет медно-рыжий хвост. Шарит по карманам.

– Эй…

Страх съел все мои ораторские способности. Всю уверенность, наглость и кураж. Я-второй молча смотрит. Я пробую еще раз.

– Эй, что… ты делаешь?

На самом деле стоило бы спросить: «Что ты собираешься делать со мной?» – но не выговаривается. Да если бы и выговорилось, толку-то – он явно не собирается отвечать.

Во всяком случае, словами. Просто улыбается еще раз и продолжает шарить по карманам.

Почему собственное ожившее отражение пугает меня так сильно? Настолько, что я предпочел бы видеть рядом какое-нибудь чудовище, с головы до ног утыканное окровавленными зубами?

Не могу понять. Но и перестать бояться тоже не могу.

Я-второй тем временем находит то, что искал. Ножик. Небольшой, аккуратный, с лаконичной серой рукояткой.

Я бы выбрал именно такой.

Все так же никуда не торопясь, я-второй разрезает штанину на моей левой ноге и принимается снимать с нее кожу. Тонкими полосками. Будто чистит яблоко.

Руки снова примерзают к траве. Я не могу дернуться. Вывернуться. Ударить.

Зато могу кричать.

Довольно долго могу.

А потом больше не могу.

Тоже довольно долго.

А еще потом появляется третий.

Второй его не видит. Он очень сосредоточен на своем занятии. И даже, наверное, не успевает ничего понять, когда третий одним резким движением сворачивает ему шею.

Бояться уже не получается. Хотя, может, и стоило бы.

Зачем-то закрываю глаза. Но все равно слышу, как я-третий оттаскивает я-второго подальше. Садится рядом. Устраивается поудобнее. Сухая бурая трава исправно похрустывает, сообщая мне о его передвижениях.

– Эй?..

Я бы усмехнулся, если бы помнил, как.

Что ж, этот хотя бы говорит.

Открываю глаза. Третий смотрит с жалостью. Но такой… брезгливой, что ли. Потом начинает шарить по карманам.

Снова закрываю глаза.

– Эй, посмотри на меня.

Смотреть не хочется.

– Ну или хотя бы рот открой.

Этого не хочется тем более.

– Да ладно, все страшное уже закончилось. Мне просто нужно сказать тебе кое-что. И чтобы ты был в состоянии меня понять. Поэтому давай ты сейчас выпьешь вот этот… ну как будто бы эликсир здоровья. Обманем по-быстренькому твой, то есть наш, мозг. Хотя нет, почему обманем? Убедим. Это не больно, это даже наоборот.

У него мои интонации. И от этого то, что он говорит, кажется насмешкой. Но я все-таки открываю глаза.

У я-третьего в руке действительно склянка с чем-то золотистым и светящимся. Пожалуй, если бы меня попросили вообразить эликсир здоровья, я бы как раз такую картинку и представил.

Что никак, в общем-то, не мешает этому золотистому оказаться инструментом новой пытки. Но я позволяю влить его в себя. Потому что если я-третьему очень захочется – он же все равно вольет. Может быть, выбив предварительно зубы.

Что бы там ни было в воображаемой склянке – оно срабатывает. Я снова могу двигаться. Могу даже сесть. Пошевелить ногами. Одежда так и остается разрезанной, но кожа на месте. Вся.

Я смотрю на двойника. Он очень знакомо пожимает плечами.

– Слушай, а ты… кто? Или что?

– Серьезно? Мог бы и сам дотумкать.

Я молчу, настаивая на вопросе.

– Ну ладно… Допустим, так: я – запаска, которая случайно нашлась у твоего сознания. Вероятность. Возможность. Версия развития. Такая, знаешь, «еслибыдакабыль».

Он усмехается. Любитель диких словечек.

Как и я.

Похож, очень похож. Даже волосы так же пропускает между пальцами, когда говорит.

И одновременно – другой. Будто его… рыцуцик покусал.

– А этот тогда?.. – Я киваю в сторону лежащего тела.

– А вот это как раз основная версия. Это ты, Эф_Имер. Лет семь спустя. Или пять. А может, еще меньше. Как пойдет.

У него получается так произнести мое… наше второе имя, что оно звучит почти оскорбительно.

– Неправда. Я никогда… Да, я, конечно, издеваюсь немного над слизняками. Но нельзя же сравнивать… Это не одно и то же. Я никогда не переступаю черту.

Двойник снова знакомо пожимает плечами.

– Смотря где она у тебя проходит, эта черта. Которую ты никогда не переступаешь. Помнится, Тимофею Инхо ты ребра сломал.

– Случайно!

– Но вспоминаешь с удовольствием.

Приходит моя очередь пожимать плечами.

– Кстати. Об Инхо. – Мой странный собеседник знакомо вздергивает краешек рта. Значит, дальше будет что-то неприятное. Во всяком случае, для меня. – Я ведь о нем и хотел поговорить. Насколько я понимаю… или ты понимаешь… Л-л-лысый мантикор со всеми этими нюансами! В общем, Инхо и его друзья ищут Стрелка. Не точно, но скорее всего. И тебе стоит навязать им свою помощь, когда придешь в себя.

– То есть я приду? И буду… нормальным?

– А ради чего еще я тут, по-твоему?

– Это приятные новости. Но в компанию к рыцуцикам? Зачем? Да и пошлют они меня… лысых мантикоров пасти.

Серое небо несется у нас над головами точно так же, как и в самом начале. Но странный двойник косится на него озабоченно. Еще раз пропускает между пальцами медно-рыжую прядь и снова пожимает плечами:

– Не исключено. Все-таки это основная линия, как я уже говорил. Та, что приводит к нему. – Он кивает в ту сторону, где валяется я-второй.

– Не убедил.

– А я тебя и не убеждаю. Ты мне вообще не очень-то инте…

В этот момент я-третьего смахивает черно-бурым хвостом тумана.

Когда я прихожу в себя в стандартной палате эс-комплекса, мысли поначалу опять ломаются. Потом прекращают. Но все же остается некая… путаница. Я чувствую, что подо мной простыня вкуса тонких галет с тмином. Когда я провожу рукой по распущенным волосам, мне кажется, что одновременно я облизываю ржавую железку. От подушки отчетливо пахнет минорным скрипичным аккордом. А от мехимерки-диагноста, которая обнимает мою шею, так сильно несет губной гармошкой, что меня начинает мутить. Эскулапы пытаются общаться со мной то темно-синим, то канареечно-желтым, но периодически проскакивает и тревожный бордовый.

И только спустя примерно полторы субъективных вечности от подушки начинает пахнуть чем-то цитрусовым, а волосы становятся просто сальными на ощупь. И я осознаю наконец, что эскулапы чуть из форменных штанов не выпрыгивают от радости, что я не ору, не бьюсь в припадках и не ссусь на простыни с ботаническим узором.

Впрочем, какого лысого мантикора я снова впускаю в свой внутренний монолог чужие фантазии? Простыни мне не дал бы испортить катетер, который хоть и бережет государственное имущество от порчи, но мне счастья не добавляет. Так что день освобождения от него я готов считать праздничным. Тем более что одновременно с этим мне разрешают помыться, удалить щетину, обновить защитную пленку на зубах и собрать волосы в привычный хвост.

Потом пару дней возле меня квохчет отец. А следующую пару – вздыхает мамхен. Затем снова отец, уже до самой выписки.

Не то чтобы мамхен хотела побыстрее уехать. По крайней мере, я надеюсь, что не хотела. Но она у меня тоже из эсков, работает в полном контакте с кардиохирургической мехимерой. Вечно кого-то спасает… или хотя бы пытается. Поэтому пара дней возле моей койки – все, что она может себе позволить.

Ну а папаня – миколог в грибных теплицах, так что может скучать тут, сколько захочет.

Самому мне поскучать особо не дают – бесконечные анализы, тесты, долгие беседы сначала с эсками, потом с пиджаками. В основном заходит моя старая знакомая – Марфа Лионэ. Вертит в руках кубик, смотрит ржавыми глазами то в душу, то в окно. Хотя, по-моему, и тот, и другой виды ей не очень-то нравятся. Спрашивает об одном и том же разными словами. Наверное, их так учат. Наверное, она все делает правильно. Но у меня нет настроения разнообразить для нее свои ответы. Я и с первого раза рассказал все, что посчитал важным.

Например, про наномехимер. Насколько я помню, лет семь назад Совет Голосов запретил их разработку. Но всегда найдется тот, кого запреты только раззадоривают и с чьей помощью прогресс в очередной раз выползет из-под пятки осторожности. Чтобы за эту самую пятку укусить.

Получив информацию про наномехов, пиджаки заметно оживились.

В отличие от эскулапов, которые, наоборот, приуныли.

Еще бы. Нейротоксин можно хотя бы попробовать нейтрализовать. А наномехи – это что-то из области фантастики. Тут ищи не ищи лекарство – мантикора лысого найдешь.

Трижды мне устраивают свидание с гармоником. В расчете, видимо, на то, что я проведу ему экскурсию по внутреннему миру с обязательной демонстрацией болевых точек. А он мне в ответ – целительный мур-мур. И я, значит, выхожу из эс-комплекса бодрым солнечным болванчиком.

Но такая метаморфоза не входит в мои планы.

А кроме того… о я-втором нельзя просто поговорить – и забыть. О нем даже с самим собой – невозможно. Поэтому никому из своих собеседников – хоть в халатах, хоть в пиджаках, хоть в модных шелухаях – я всю историю так и не рассказываю. Делаю вид, что не помню.

Но я помню. Память периодически зашвыривает меня под стремительно несущееся серое небо. Под безупречно острую улыбку, которая занимает половину этого неба. Под маленький неторопливый нож.

Но эскулапы об этом не знают. Выгляжу я бодро, анализы у меня почти идеальные, так что держать меня в эс-комплексе они больше не видят смысла. Отец, поквохтав еще немного на прощание, возвращается домой, в Певну. А я, как и положено любой уважающей себя бесчувственной скотине, счастлив, что удалось отвертеться от прощальных посиделок с ним в орфейне.

И, как положено человеку, чью и без того иллюзорную свободу ограничивали, я счастлив получить свою иллюзию обратно. Она даже кажется мне симпатичнее, чем обычно. Хотя бы потому, что позволяет больше не смотреть на арт-панели, бесконечно льющие с потолка мягкий свет, и пасторальные пейзажи.

Наконец-то можно вернуться в Песочницу, к бодрящей неприязни студентов и менторов. К недописанному Луу. К лекциям Павлы Имберис. И к сотне других возможностей отвлечься от серого неба и неторопливого ножа…

Периодически в мысли лазутчиком пробирается совет я-третьего – навязать свое общество Инхо и его компании. Но обосноваться в голове я ему не даю. Если бы кто-нибудь предложил мне выбор между вечным разглядыванием пастельных арт-панелей и общением с рыцуциками, я бы, возможно, выбрал арт-панели. Поэтому ну их, эти сомнительные рекомендации сомнительных двойников. И то, что он говорил насчет моего будущего, – неубедительно. Я не живодер и не маньяк. И не стану таким, сколько бы лет ни прошло.

А вот Стрелка вычислить, пожалуй, хочется. Раз уж он дал мне повод.

Первые дни после возвращения в Песочницу я чувствую себя магнитом, который таскают по коридорам, усыпанным железной стружкой. Глазеют все. Большинство украдкой, но некоторые и в открытую. Как-никак все десять дней, что я провел в эс-комплексе, моя история держалась в самых верхних слоях Ноо.

Я загадка. Счастливчик. Феномен. Единственная жертва Стрелка, которой действительно удалось выкрутиться. Тот сбрендивший кондитер – не в счет.

Каждый ментор находит повод полюбопытствовать – в интересах своей науки, угу, разумеется, только в них. Проскользнуть по узкой дорожке между этичностью и желанием пощекотать нервишки.

Разве что Павла Имберис не пытается вывернуть меня наизнанку в поисках острых деталей, которые никому еще не удалось вытащить на свет. Вместо этого окидывает умным птичьим взглядом и суховатым голосом произносит:

– Есть мнение, что бесстрашным в своей наивности – или, пользуясь архаичным термином, «дуракам» – часто везет. Но я никогда раньше не задумывалась: везет ли так же и тем, кто в своей наивности – страшен? Давайте-ка встряхнем мифологию и посмотрим, что нам оттуда на эту тему высыплется…

И ее тут же уносит к берегам сияющего давно минувшего. И к берегам лучезарного никогда не существовавшего.

И я ей за это благодарен.

Мехиментор Симеон Ро тоже не задает мне вопросов на лекциях. Просто потому, что ему дали шанс удовлетворить любопытство еще в эс-комплексе, как только меня признали вменяемым и разрешили контакты. В основном Ро спрашивал о наномехах – о том, как я понял, что во мне именно они. Точно ли я в этом уверен? Почему уверен? И где они сейчас? А я разными словами отвечал: «Не знаю». Варианты были примерно такие: «Так я чувствовал». «Это было очевидно». «В конце концов, я же мехимерник». «Вскройте уже мне черепушку и поищите там ответ, который вам понравится».

Вскрывать не стали. А все доступные эскам исследования, к сожалению, не дали никакой полезной информации. Поэтому Ро еще некоторое время изводил меня однообразными вопросами, а я изводил его однообразными ответами.

Взаимной симпатии это нам, разумеется, не прибавило.

И вот теперь его взгляд выписывает поистине занятные траектории, чтобы не касаться меня. Но вовсе не это отвлекает меня от лекции, а осознание того, что сейчас в этой мастерской собраны основные кандидаты на роль Стрелка.

Всех их должны были вежливо и муторно опрашивать пиджаки. Вероятно, та же Марфа Лионэ. Или ее коллега с причудливой формой черепа и взглядом, похожим на железный репейник. Но если они и выяснили что-то подозрительное, состряпали какую-нибудь версию и теперь ищут доказательства, то мне об этом, конечно же, никто не рассказал.

Так что придется самому присмотреться ко всем этим личинкам мехимерников и попытаться словить за хвост озарение: кто из них способен уронить человека в кошмар и оставить там навсегда?

Вот, например, Демьян Доми, который прямо сейчас прерывает объяснения ментора:

– А почему в этой формуле никак не учитывается красота мехимеры?

Узел темных волос на затылке Симеона Ро покачивается в такт размеренным шагам, в глазах не заметно раздражения. Ментор любит вопросы – простые и сложные, глупые и с подковыркой. А больше всего такие, которые легко превратить в задания.

– Наверное, потому, что Олиславу Е́жи_Вель, которая вывела эту формулу – кстати, примерно в вашем возрасте, – эффективность интересовала больше, чем эстетика. Но если вы считаете, что формула устарела и ее можно улучшить, – попробуйте. И, возможно, со следующим потоком я буду разбирать уже формулу Демьяна Доми.

– Договорились, – уверенно кивает курносый слизняк.

Амбиций у Доми предостаточно. Но это еще не делает его Стрелком. Хотя комплекция подходящая – тот размытый силуэт, который я видел в последние секунды, вполне мог бы принадлежать ему. А что касается характера… Тут мне не хватает информации. Кудрявый пижон учится с нами первый год, да к тому же навертел вокруг себя целую кучу мифов, один другого банальнее. Пока доберешься до правды – со скуки подохнешь. Пару раз я пытался вычислить его болевые точки, но меня одолевала такая зевота, что я бросал это дело. Видимо, зря. Надо было все же докопаться до него настоящего…

– Это персональное задание, или все могут попробовать? – Теперь от объяснения темы ментора отвлекает Лора Афейна.

Та самая, что змеилась и порхала на хомопластике в день, когда меня подстрелили. И та самая, которую я уважаю чуточку больше, чем остальных своих будущих коллег.

Таланта создать наномехов у нее, пожалуй, хватило бы. Вон и Ро смотрит на нее с отеческой улыбочкой, которая на его широком молодом лице выглядит довольно забавно.

– Конечно, все могут. И касается это не только сегодняшней формулы, но и абсолютно любой. Например, вам, Лора, возможно, захочется присмотреться повнимательнее к параметрам со-настройки и со-чувствия человека и мехимеры, работающих в контакте. Чудится мне почему-то особая привлекательность для вас этой темы.

Афейна удовлетворенно кивает.

Какой бы из нее получился замечательный подозреваемый… если бы не рост. Могло ли меня настолько подвести зрение в тот момент? Я ведь, по сути, уже почти ничего не видел… Но, к сожалению, кроме этого сомнительного и нечеткого образа мне пока не за что зацепиться.

– А какие формулы улучшили вы? Или вывели? – любопытствует Деми Доми.

Мехиментор на мгновение замирает, потом разводит руками и признается:

– А у меня, к сожалению, подобных достижений нет. Я, знаете, скорее классик, чем новатор.

– Вы просто тратите слишком много времени и энергии на нас, – подлизывается к ментору Марта Вай_Нон.

Темноглазая, невысокая, тонкая, с белым ежиком волос. Мы третий год учимся вместе. Живем практически бок о бок. Регулярно встречаемся на лекциях и практикумах. Но что я, собственно, о ней знаю? Что носит черное, любит пафосные архаичные цитатки и боится мотыльков. Последнее я даже как-то раз использовал. Могла ли она возненавидеть меня за это? Пожалуй. Переплавилась ли ненависть в гениальность? Не обязательно. Но возможно.