Коло Жизни. Бесперечь. Том первый
- -
- 100%
- +
Старший жрец вскоре достиг небольшого пятачка, полукругом завершающего лестницу, и, остановившись на нем низко, достаточно низко для себя, поклонился. Он еще чуть-чуть находился в столь неподвижно-замершем состояние, склонив пред проемом голову, и точно ожидая разрешения войти вовнутрь, потом также неспешно, как проделывал и все дотоль, испрямился и вступил в само помещение. В храме уже в восьми чашах ярко горел огонь, и подле стояли восемь жрецов, обряженных в голубые одежи, наподобие кахали, но только без накидки.
Стоило только вступить в капище Липоксай Ягы, жрецы немедля преклонили головы. Во время жреческих обрядов было все предельно выверено, будто от той слаженности, что-то зависело. Освещаемое лучами подымающегося солнца и лепестками пляшущего в чашах огня на стенах капища, кажется, оживали изображенные сцены… И с тем зримо затрепетали уста Богов, закивали удлиненными головами белокожие альвы, яростно взмахнули мечами и молотами поросшие желтыми шевелюрами низкого росточка гомозули.
Липоксай Ягы подошел к золотой чаше, поместившийся в средине центральной постройки и остановился в двух шагах от нее, позадь него немедля сдержали поступь сопровождающие его ведуны, несущие в руках дары. Старший жрец, чье основное величание было вещун, видимо, в честь царицы белоглазых альвов Вещуньи Мудрой, резко… на этот раз резко вздел вверх обе руки и громко, торжественно басисто молвил:
– Славу творите дарицы во всем Богам нашим Расам! О, Небо – Отец Богов воспеваем тебе славу! Ибо ты есть Старший Бог из рода Зиждителей и как извечный родник творишь зримое и незримое, созидая саму жизнь, начало ее движения и ее конец! О, Бог Небо!
Одначе, Липоксай Ягы внезапно смолк, так как узрел, что на Золотой Чаше Даров, прежде под лучами, проникающими сквозь окна угловых построек и падающих прямо в недра ее, вызывая тем самым легохонькое, дымчатое сияние, разком заплясали крупные брызги полымя, будто и внутри, и снаружи зачинался огонь. Миг погодя Чаша и впрямь ярко занялась огнем, на ней горели не только стены, запылала и сама стойка, ножки поддерживающие ее. Лучистый свет теперь иной, не посылаемый солнцем, а отбрасываемый всего-навсе Чашей покрыл все пространство помещения. Он коснулся и впитался в сами стены, свод, окна, отчего нежданно вроде как воспламенилось и само здание храма, и в том сияние во всех направлениях задвигались, заплясали ярчайшие, крупные искры, немедля опалившие лица, волосы и одежды жрецов.
Еще миг и пред Чашей едва обрисовался нависающий своей могутностью, туманный облик Бога. Обаче, при том явственно проступило его сухопарное, безбородое лицо с радужными очами, огнисто-красными губами, и даже надетое на него рдяного цвета укороченное сакхи. По лбу Зиждителя также зримой полосой проходила тончайшая золотая нить, унизанная семью крупными, ромбической формы, желтыми алмазами, светозарно полыхающими.
– Падите ниц пред Зиждителем Огнем! – мощно дыхнул Рас и старший жрец, как и все иные его помощники, не мешкая повалились на колени и низко склонили головы. – Вещун Липоксай Ягы! – обратился Бог к старшему жрецу. – Это дочь моя, прими ее как великое благодеяние! Как небесный дар! Береги, люби и учи, абы вмале, по воле Отца Расов, Зиждителя Небо, она станет твоей преемницей!
Светозарные искорки враз выскочили из туманного образа Огня, точно кто-то их исторг не из самой божественной плоти, а ссыпал сверху, и полетели в лежащих на полу капища жрецов, опалив ярой своей горячностью, местами подпалив волосы и проделав дыры в одежах. Громоподобный грохот прокатился по храму и вырвавшись чрез дверной проем, по всему вероятию, наполнил всю площадь, Лесные поляны, а миг спустя и само раскинувшееся над градом голубое с объемными плывущими по нему бело-серыми пузырчато- растянутыми облаками. Капище нежданно тягостно вздрогнуло, сотряслись его стены, зазвенели стекла в окнах, а Золотая Чаша, подлетев ввысь почитай к самому своду, оторвавшись от удерживающих ее ножек, закружилась, выписывая спиралевидные виражи. Образ Огня уже пропал, и токмо густая, оранжевая дымка окутывала Чашу, и нежно поддерживая ее, как великую бесценность, трепетно несла вниз к оставленным там тонким восьми ножкам, переплетенным меж собой будто стволы деревьев. Неспешно округлое золотое днище коснулось загнутой подставки, и плотно войдя в нее, днесь уже вместе с ножками свершила круговое движение. И тотчас оранжевые испарения, плывущие над Чашей и под ней, скомковались, и впорхнули в вогнутую ее внутренность, немедля живописав облик маленькой девочки, лежащей на боку, с подогнутыми ножками, прижатыми к груди ручками и сомкнутыми очами. Обряженная в тонкое, белое сакхи, с распущенными длинными рыжими, вьющимися волосиками Лагода, как всегда была прелестна. На ее белой коже лица еще теплились махие искорки огня, оставленные от поцелуев не только Огня, но и Седми, принесших девочку на Землю. Такие же масенькие капли полымя струились по волосикам, одеянию, по стенкам Золотой Чаши.
Липоксай Ягы неспешно поднялся с колен, и, содеяв несколько робких шагов навстречу Чаше, с волнением воззрился на божественного ребенка. Его и без того белое лицо и вовсе избелилось, растеряв всякие краски, присущие в целом человеческой коже. Он боязливо, словно страшась вспугнуть виденное чудо, простер правую руку в направление Чаши и вытянутым указательным перстом дотронулся до теплого лобика девочки. Лагода внезапно резко отворила веки, и, уставившись ярко-зелеными очами на старшего жреца, чуть слышно произнесла:
– Геде Огу?
Липоксай Ягы дотоль никогда не имеющий общения с детьми, поелику по традициям жреческой касты не обладал потомством, а в преемники брал ребенка из воспитательного дома обладающего определенными качествами и способностями, конечно же не понял, что молвило дитя Бога. Одначе, он осознал, что ноне стал свидетелем того, что столетия до него ждали все жрецы, что хранилось в древних свитках записанных еще первыми людьми со слов великих учителей белоглазых альвов, оных иноредь причисляли, как и гомозулей, к полубогам.
Вещун медленно так, чтобы не напугать девочку протянул к ней и левую руку, да нежно обхватив ее малюсенькое, хрупкое тельце вынул из Чаши. Липоксай Ягы поднял божественное чадо, как можно выше, и вгляделся в ее дивный образ. Широкие лучи солнца, пробивающиеся через стекла окон, теперь еще насыщенней осветили и само капище, и Лагоду отчего на ее лице вновь пробежали сверху вниз искорки сияния. А засим ярко вспыхнула округлым ореолом головка девочки, вроде объятая смаглым дымком, отчего вещун немедля преклонился пред зримым, и на немного замер. Однако, уже в следующее мгновение он прижимал к своей груди ребенка, ощутив исходящую от него ни с чем, ни сравнимую теплоту, которая легким трепетом отозвался в теле старшего жреца, а на голове зараз шевельнулись волосы, будто жаждущие ершисто вздыбится.
Липоксай Ягы степенно развернулся, пронзительно зыркнув на все еще стоящих на коленях ведунов и негромко, чтоб не всполошить чадо, взволнованно оглядывающее досель неведомое место, молвил:
– Воздайте дары Богу Небо и Богу Огню! И живей там!
Жрецы, не мешкая вскочили на ноги, и подались в стороны, высвобождая тем самым проход для своего старшего, а когда последний прошествовал мимо них, приступили к возложению даров. Липоксай Ягы промеж того медлительной поступью, каковой было принято ходить не только в капище, но и вообще вещуну, направился к дверному проему. Вскоре он покинул храм, и, выйдя на пятачок, предстоящей обок лестницы, застыл, оглядывая площадь, днесь достаточно забитую людьми. По-видимому, от поляновцев не ускользнуло произошедшее в капище… ни полыхание стен, ни сотрясение здания, ни грохотание в почитай безоблачном небе. Народ, наполнивший площадь, только старший жрец вышел из капища, склонил головы. Тишина ноне пригнувшая головы людей казалась такой густой, что, верно, было можно расслышать и тихий стон, если б кто пожелал его исторгнуть.
Липоксай Ягы сызнова обхватил руками подмышки девочки, и, подняв ее вверх, и малость вперед, мощно изрек:
– Это божественное чадо ниспослано нам великим Богом Огнем, ибо есть его дочь, есть наш дар, наше благодеяние! Мы должны беречь и любить это чадо, оно как вмале дитя станет моей преемницей и по оставленным нашими предками знаниям принесет дарицам Золотые Благодатные Времена! Падите ниц пред божеством!
И немедля все люди запрудившие площадь по форме схожую с прямоугольником опустились на ровную гладкую, каменную мостовую на колени, тем самым признав в девочке Лагоде рожденное или принесенное, словом дареное им белым людям Божество.
Глава седьмая
«Огу», – немудрено, что девочка так назвала Бога Огня, оный последнее время все время находился подле нее. Когда Огнь узнал в дольней комнате хурула о предложение Першего, он, несмотря на просьбы Небо, сам направился за ребенком на маковку четвертой планеты. Рас не просто жаждал узреть старшего Димурга, он не менее сильно желал увидеть девочку и прикоснуться к Крушецу.
Дотоль Лагода довольно долго пробыла в кувшинке, и лишь после того как бесицы-трясавицы остались довольными ее состоянием здоровья, она узрела Димургов. К удивлению Зиждителей, девочка не испугалась их черной кожи, она на чуть-чуть, только Перший принял ее на руки, вошла в транс, а после, придя в себя, торопко зашептала: «Отец… Отец… Отец!» Так, что тому состоянию, кое явственно и вельми, как-то болезненно, проявлял Крушец всполошились не только Димурги, но и Трясца-не-всипуха присутствующая при встрече.
– Крушец, малецык мой милый, успокойся… успокойся, моя бесценность, – не менее спешно зашептал в лоб девочки Перший, приткнув к нему свои уста. – Что ты… что, мой любезный? Все хорошо, ты рядом… подле… подле нас… Днесь надобно правильно себя вести, а иначе ты сызнова захвораешь… Умиротворись, прошу тебя.
Судя по всему, лучицу удалось успокоить, аль вернее сказать урезонить. И хотя оттого напряжения Лагода потеряла сознание, погодя, право молвить, придя в себя, при помощи мудрой Трясцы-не-всипухи. С тем, обаче, сама девочка перестала дрожать, шептать и дала возможность всем Димургам поздороваться с тем, что составляло ее естество. Всем Димургам, не только Вежды и Темряю, оные отбывали из Млечного Пути, не только Мору, каковой после встречи направился в дольнюю комнату, но и Першему, Стыню кои оставались в Галактики Дажбы, чтобы продолжить соперничество за дорогим, бесценным всем Зиждителям Крушецом.
Огнь прибыл в залу маковки в сопровождение Седми, оно как Расы, как и Димурги, и поколь не появившиеся в Млечном Пути Атефы, имели право по Законам Бытия прикоснуться пред началом соперничества к новой плоти. В зале ноне, как любил Перший, было достаточно сумрачно. Густые полотна серо-стальных облаков устилали плотно свод, они, похоже, наполняли хмарью и сами зеркальные стены. Объемно-расползшиеся облака-кресла стояли посередь помещения, они однозначно имели значительно низкий ослон, словно перетекли в достаточно долгое сидение. На одном из трех таковых кресел сидел Перший, подле него прохаживался взад-вперед Стынь. Вероятно Димурги пред приходом Расов о чем-то толковали… о чем-то, что сильно огорчило Стыня и виделось в его, точно метающихся движениях рук, в легкой зяби плывущего по лицу золотого сияния, недовольно вывернутых мясистых губах.
Войдя в залу через зеркальную стену первым, Огнь незамедлительно направился к креслу Першего, на ходу вельми по-теплому зыркнув на Стыня.
– Я пошел, – досада ноне ощущалась и в певучем басе младшего Димурга. – Принесу девочку.
Он, не мешкая, развернулся в сторону стены, из каковой теперь выступил Седми, да, торопко кивнув проходящему Огню, и вовсе стремительно покрыл расстояние меж собой и ней, несомненно, жаждая поскорей уйти из залы. Одначе, это ему не удалось, поелику его придержал за руку Седми, и нежно приобняв за шею, прикоснулся губами к очам.
– Малецык, давно не виделись, – мягко протянул Рас своим высоким, звонким тенором. – Так, рад тебе, моя драгость. Как себя чувствуешь?
– Здравствуй, Седми, все благополучно, – не менее трепетно отозвался Стынь целуя Раса в плечо прикрытое легкой материей красной рубахи.
Седми также, как и все Расы, был высоким, худым Богом, только в отличие от Огня не смотрелся изможденным, да и его бело-молочная кожа вельми ярко подсвечивалась золотым сиянием, общим признаком всех Зиждителей. У Седми очень красивым смотрелось, с прямыми границами и вроде квадратной линией челюстей, лицо. Пшеничные, прямые волосы, брада и усы, казались давеча коротко обстриженными. Вздернутый, с выпяченными ноздрями нос, говорил о нем как о своевольном Боге, а кораллово-красные губы с полной верхней и тонкой нижней явственно проступали, словно Седми прежде чем войти убрал с них все волоски. Замечательными смотрелись глаза Раса, со слегка приспущенными веками, по форме напоминающими треугольник, где радужки также имели вид треугольника, цвет каковых менялся от блекло-серого до мышастого. Порой радужная оболочка и вовсе становилась темно-мышастой, аль почти голубо-серой с синими брызгами по окоему, смотря по настроению Седми. Тонкие рдяные сандалии, красная рубаха, да серебристые шаровары были на Боге. А на голове Седми находился венец, в полной своей мощи и величие. Проходящая по лбу широкая мелко плетеная цепь, на которой, будто на пирамиде восседали такие же цепи, где, однако, каждое последующее звено было меньше в обхвате предыдущего, заканчивалось едва зримым овалом. Сияющий золото-огнистым светом венец, единожды перемещал по поверхности и вовсе рдяные капли искр. В левой мочке уха Бога ярко мерцали махими капельками бледно-синие сапфиры, усыпающие ее по всему окоему. Украшение оное Седми творил только, когда бывал у Димургов, тем самым символизируя свою общность с ними.
Стынь, еще раз, прикоснулся губами к плечу Седми, а тот ласково облобызал его висок и только после этого выпустил из объятий. Но, кажется, лишь затем, чтобы младший Димург мгновенно исчез в зеркальных стенах залы.
Седми с удивлением обозрел колыхание глади стен, ноне приобретших цвет серебра, и, сделав медлительный шаг вперед, молвил, вместо приветствия:
– Отец, что с малецыком Стынем? Отчего не остался с нами?
– Верно, оттого, мой любезный, Седми, – не мешкая отозвался Перший. – Что боится получить затычину по своей божественной голове от Огня.
Перший уже отстранился от пологого ослона кресла, и сейчас крепко прижимал к своей груди присевшего на краешек сидения Огня, видимо, утонувшего в руках своего Творца. Чуть слышно хмыкнул в объятиях старшего Димурга младший Рас, и весьма как-то глубоко вздохнул, словно только, что умиротворился любовью того, в ком достаточно сильно нуждался.
Огнь и Седми пробыли у Першего долго… И все то время Стынь по ранее озвученной старшим Димургом причине не появлялся в зале. Он принес спящую Лагоду только тогда, когда Расы собрались уходить и Перший его вызвал, объяснив свое отсутствие старшим Богам тем, что ожидал, когда ребенок забудется сном.
Лагода пробыла в хуруле также немало времени, оно как Расы поздоровавшись с Крушецом, ожидали прибытия из дальней Галактики Копейщика Словуты и всех Атефов, посему и не возвращали ее на Землю. И весь этот срок девочка жила на космическом корабле, под присмотром обитающих там существ, в основном находясь в обществе Седми, Дажбы и Огня… Огня, который возвернув при помощи Седми Ладу на планету, должен был отбыть из Млечного Пути в сопровождении Дивного на его айване к Родителю. Понеже так повелел поступить Перший, вельми встревоженный столь мощной утомленностью малецыка.
Маленькая Лагода вернувшись на Землю, оказалась дюже напугана, не столько незнамым и новым помещением капища, не столько неизвестным ей мужчиной, так разнившимся с Богами, к коим она тянулась по причине общности ее естества, сколько количеством людей, которых увидела на площади. За свои недолгие лета Года лицезревшая всего-навсе трех женщин, знахаря, да сверстниц-девчушек к каковым ее иноредь водили поиграть вельми испугалась той огромной толпы, и громко закричала, принявшись звать сначала маму, затем все того же Огу. Одначе, ныне жизнь Лагоды столь резко изменившаяся зовом и в целом предпочтением Крушеца, стала бесценной не просто для дарицев, а для самих Творцов систем, в многочисленных Галактиках составляющих Вселенную, величаемую Всевышний. Посему Липоксай Ягы заботливо прижав испуганно вздрагивающее тельце девочки к своей могутной груди, в сопровождении уже возложивших дары Богам жрецов, поспешил вниз с лестницы, желая как можно скорее прибыть в детинец и передать божество в руки тех, кто умел и знал, как надо справляться с расстроенными чадами.
Вещун, прибыв в свой дворец, незамедлительно вызвал из детинца болярина нянек, которые в должном количестве, ибо господа имели потомство, жили там. А дотоль как те явились, сумел отвлечь божественное чадо от слез и успокоить его, позволив играть снятыми со своих перстов двумя крупными золотыми перстнями с сапфиром и изумрудом. С тем одновременно отдав указание своим помощникам разослать в остальные шесть волостей к вещунам, возглавляющим данные местности, грады и поселения, весть о появление в Лесных Полянах божества принесенного самим Богом Огнем.
Через три дня, после появления Лагоды в капище, в детинце старшего жреца, в центральном зале, предназначенном для торжественных приемов, собрались все вещуны. ЗлатЗал имел квадратную форму, а потолок в виде трех полусферических отдельных сводов, стыкуясь меж собой гранями, одновременно сходился в общий центр, поддерживаемый объемным в размахе столбом. Стены в ЗлатЗале были изукрашены дивной росписью. Сам, тройной свод орнаментирован фресками, каковые изображали Мировое Древо… Древо Жизни… Древо Родителя. Дерево, олицетворяющее собой единение прошлого, настоящего, грядущего, где корням уподоблялись предки, стволу нынешние поколения и кроной потомки. В данном случае это изображение соответствовало дубу. Могутное раскидистое древо дуба считалось священным деревом у дарицев, оное берегли жрецы, ибо оно также уподоблялось Богу Воителю. По верованиям белых людей, где-то в сказочных космических пределах на том дубе Родителя росли молодильные яблоки дающие бессмертие, на нем созревали семена всех существующих деревьев, растений да жили предки зверей и птиц. Потому и дубравы, что высились на Земле, без позволения жрецов недолжно было не то, чтоб рубить, предосудительным считалось ломать ветви, ранить кору самих деревьев.
Широкие стрельчатые окна, украшенные нарядными золотыми, аль серебряными наличниками сверху были перевиты тонкими колосьями злаковых растений. Центральный столб, уснащенный резьбой, расписанный масляными красками, в неких местах покрытый золотыми листами и крупным янтарем, находился как раз в средине залы. С десяток огромных трехъярусных, золотых люстр несли на себе множество свечей ярко освещающих помещение. Полированный бледно-красный, деревянный пол в оном вероятно враз отражались свечи, переливался почитай рыжим светом. Мощными, арочного вида, были украшенные резьбой двери, поместившиеся напротив трона старшего жреца. Это было небольшое сидалище с высоким ослоном, оббитое золотой парчой и увитое четырьмя вызолоченными колоннами, на макушке которых восседали золотые соколы, вроде бреющие в полете с раскрытыми крыльями и выставленными вперед лапами. Право молвить, трон в зале занимал не центральное положение, а стоял около стены, точнее даже в углу, диагонально двери и единожды меж двух окон. Справа и слева от того трона поместилось по три хоть и менее дорогих, однако достаточно роскошных сидалища, только без колонн и соколов, впрочем также инкрустированных золотом, устланных красным бархатом, с ослонами и широкими, резными облокотницами.
В этом ЗлатЗале торжественно провозглашался новый вещун замещающий почившего, в дальнейшем принимающий на себя главенство центральной части Дари. Обладающий правом, первым из шести остальных старших жрецов иметь слово и в вотировании по тому или иному вопросу наделенный двойным голосом. По закону оставленному Богами, как ошибочно считали дарицы, старшие жрецы не должны были иметь потомство. Впрочем, для удовлетворения своих физических нужд старшим жрецам разрешалось содержать двух наложниц, оные принимали особые снадобья, чтобы не зачинать от них. Остальные жрецы имели семьи и детей… Одначе, их дети лишались права идти по пути родителей, и были обязаны избрать для себя иное ремесло в жизни.
Будущих жрецов взращивали в воспитательных домах, куда попадали сироты и так называемые отказники, дети которых родители нарочно сдавали в такие учреждения, чтобы они могли принадлежать жреческой касте. Такой отказ нес в себе полное отречение чадо от семьи, и невозможность в дальнейшем родителям общаться со сданным ребенком. Несомненно в воспитательных домах большей частью проживали именно дети-отказники, потому как сирот, как таковых в Дари не имелось… Абы всегда у оставшегося без опеки старших ребенка оказывались сродники. В воспитательных домах в основном жили мальчики, так как лишь дитя мужского пола могло приобщиться к знаниям белоглазых альвов и стать со временем: вещуном, знахарем, ведуном, травником, кудесником, целителем, зелейником, гадальником, ворожеем, чаровником, а также колдуном, лекарем, ведьмаком, иль обладать еще несколькими менее значимыми статусами. Однако в тех домах жили и девочки. И в основном девочки-сироты, обучаясь определенным знаниям, они выходили из тех учреждениями повитухами, имея определенное величание «бабки». Из этой части также выбирались для старших жрецов наложницы, которые проживали в детинцах вещунов, в отдельных комнатах, не обладая никакими правами, однако, как и обязанностями, кроме той, чтобы ублажать того кому служили. Именно служили, поелику могли в любой момент покинуть дворец и уйти на «вольные хлеба».
Так как воспитательные дома были закрытыми заведениями, они напрямую подчинялись вещуну. Старший жрец выбирал себе преемника из детей сирот, и тут уже четко контролировалось, чтобы в число избранников не попал отказник. И лишь когда мальчику исполнялось пятнадцать лет. Потому ежелетно вещун объезжал воспитательные дома в поисках своего преемника. Таких домов в центральной волости было порядка пяти, с достаточно большим штатом наставников и учеников. Старший жрец искал ребенка с определенными способностями, как считалось чистой душой и возможностью видеть будущее. У Липоксай Ягы уже был на примете один мальчик, оного он желал взять себе в преемники, но на тот момент, когда Лагода, вернее, лучица подала зов, отроку едва исполнилось двенадцать лет, и он все еще проживал в воспитательном доме.
Липоксай Ягы и иные шесть вещунов, которые как старшие жрецы носили почетную приставку к имени Ягы, и соответственно величались Боримир Ягы, Вятшеслав Ягы, Дорогосил Ягы, Мирбудь Ягы, Сбыслав Ягы, Прибислав Ягы правили в граничащих с центральной волостью. Поляновская местность располагалась в средине Дари, ее очертания напоминали вытянутое яйцо, а рубежи стыковалась с каждой из соседних волостей называемых по основному граду: Повенецкая с центральным поселением Повенец, где властвовал Боримир Ягы; Овруческая с градом Овруч, в управлении Сбыслав Ягы; Семжская с градом Семжа под командованием Мирбудь Ягы; Лепельская с градом Лепель под присмотром Прибислав Ягы; Сумская с градом Сумы, где распоряжался Дорогосил Ягы; и Наволоцкая с градом Наволоцк кою возглавлял Вятшеслав Ягы. Сумская и Наволоцкая волости граничили с Похвыстовскими горами, а за рубежами, супротивных им Овруческой и частью Семжской, лежал мощный массив земель, где проживало варварское племя конников не имеющего как такового государственного управления, градов и поселений, большей частью живущих набегами.
Старшие жрецы с соседних волостей были под стать Липоксай Ягы высокими, крепкими мужами только разных лет. Самыми старшими из них являлись Боримир Ягы и Сбыслав Ягы, сие смотрелись уже покрытые сединой мужи. Липоксай Ягы, Вятшеслав Ягы и Прибислав Ягы были одних лет, за ними ступали Мирбудь Ягы, и самый юный вещун двадцатипятилетний Дорогосил Ягы, во всем поддерживающий поляновского старшего жреца. В целом средь вещунов существовал стабильный мир, одначе, появлялись и противоречия, а следовательно и определенные группы, в частности две. В одну из них, ту каковую поддерживал Липоксай Ягы, входили Дорогосил Ягы, Боримир Ягы, Вятшеслав Ягы, потому если принять в счет, что поляновский вещун обладал двойным голосом в этой группе всегда оставалось большинство голосов.
Меж собой волости почти никогда не воевали, ибо всегда на совете жрецов решали все вопросы мирным путем. Тем не менее, под началом каждого вещуна находился войвода и достаточно мобильная рать, оно как в свое время дарицы вели ожесточенные войны с племенами, живущими подле них… Не людскими племенами, а такими как одноглазые орики и энжеи… Увы! и с энжеями, когда-то подарившими людям знания, скот, собак. Энжеев, одноглазых ориков и лопаст частью вывез с Земли Усач и Огнь, вместе с альвами, гомозулями и духами. Но некие семьи этих племен на Земле осели, не пожелав ее покидать, отчего в будущем и пострадали. Поплатились войнами с теми, кто стал днесь властителями не только природных ресурсов, животных, но и самой почвы. Если энжеи, где еще и жили, так лишь жалкими семьями, отдельными особями, каковые прятались в глубоких пещерах Похвыстовских гор, прикрывающих мощной стеной от ветра весь остальной материк.