Сказки не нашего времени
- -
- 100%
- +
– И давно этим занимаетесь?
– С начала ядерной эпохи, то есть, с начала 20 века.
– Значит, Ленин – ваш кадр?
– Нет, Ленин – ваш; наш кадр – это Лев Троцкий. Они работали в тандеме: Ленин как трибун и лидер, но революцию технически осуществил Троцкий, и гражданскую войну выиграл тоже он. И дальнейший кошмар сталинизма не случился бы – но тандем распался: Ленину слишком нравилась роль единоличного лидера, он стал брать на себя слишком много, и физиологически не выдержал: мозг разрушился. И тогда пришел Сталин.
– А что там с Троцким?
– Пришлось перевести в Мексику (там было неспокойно). А потом отозвали.
– То есть, убили?
– Нет, именно отозвали и вывели из проекта. Это ведь очень неприятно, когда тебя так, ледорубом… Можно продолжать? У вас началась эпоха сильной турбулентности, мы ничего не могли сделать и временно удалились из России, переместились в США. Там делали бомбу – но в условиях западной демократии это оказалось не критично. Потом и СССР подтянулся: что-то стащили у американцев, что-то придумали сами. Началась эпоха ядерного паритета. Пришел Хрущев – и довел дело до Карибского кризиса. Пришлось нам вмешаться. Хрущева удалили, началась эпоха брежневского застоя. Однако застой всегда чреват взрывом – и тогда пришел Горбачёв. Вот это – наш кадр, хотя и землянин. Не буду утомлять вас подробностями, как он на нас вышел. Умница, да еще с чрезвычайно устойчивой психикой. Идеальный кандидат. Так оно и оказалось: он провел революционную перестройку, почти без ошибок.
– Дальше можете не рассказывать – дальше я помню сам. Только непонятно, если вы можете вмешиваться, как вы допустили смещение Горбачёва, деградацию Ельцина, пришествие Путина?
– Мы не всесильны, и вообще предпочитаем не вмешиваться без крайней необходимости.
– Как сейчас?
– Да, сейчас очень опасный момент. Поэтому вы здесь, и поэтому мы предлагаем вам помощь.
– Да вы просто миссионеры!
– Можно и так. Наша миссия – удержать человечество на краю пропасти. Пока оно еще молодое. Повзрослеете – наша миссия будет закончена. Тогда дело ваше; можете прыгать, если захотите.
– И на том спасибо Хорошо, с «революцией» ясно. А что значит «цена по договорённости?»
– То, что революцию вы будете делать сами, Антон Васильевич. Лично. С нашей помощью, конечно – и людьми, и средствами, и информационной поддержкой.
– Как это у вас легко получается! А вы уверены, что я смогу, что у меня есть необходимые качества – лидера, стратега, и уж не знаю кого еще…
– Уверены. Пока вы сидели в приёмной, вас протестировали. Теперь дело только за вашим согласием.
*****
Как ты понимаешь, я согласился. Пошел в политику. У меня был замечательный напарник – «их человек» и мой друг. Ты его знаешь с детства – он часто бывал у нас дома. Мы создали партию, прошли в парламент, а потом и выиграли выборы. Я стал президентом – и сразу же начал ограничивать президентскую власть за счет укрепления парламента и гражданских институтов. Страна постепенно выздоравливала. Я президентствовал два срока по 4 года, а потом занялся наукой и преподаванием. Напарник одновременно удалился «на покой» (по официальной версии). Ты в это время уже заканчивал университет. Казалось бы – живи и радуйся, воспитывай молодежь, жди внуков. И вообще – забудь про то, как началось твое президентство. Неважно, что помощь пришла со стороны: ты сделал для своей страны всё, что было в твоих силах. Теперь Россия стала на путь устойчивого развития, и она не свернёт с него больше. Но шло время, и я что-то стал задумываться и сомневаться…
Началось это с моих студентов. Точнее, я заметил изменения именно на студентах, потому что из университетского городка почти не отлучался – незачем было: твоя мать умерла, ты жил своей жизнью. А я с удовольствием преподавал, ведь быть в старости окружённым учащейся молодежью – это такое счастье! Я не чувствовал одиночества. Напротив! У меня в квартире с утра до ночи действовал неформальный студенческий клуб, а когда их галдёж мне надоедал, я уходил в свой кабинет. Постепенно обычные споры о науке и о любви (конечно!) сменились политическими спорами; образовались даже какие-то фракции, наподобие парламентских. Наконец, мне это надоело (устал я от политики за прошедшие годы активного в ней участия), и я призвал ребят к порядку. В ответ они рассказали мне, что происходит за пределами нашего уютного студенческого мирка.
Там стало происходить нечто, напомнившее мне перестроечные и постперестроечные годы. Вначале всеобщая эйфория, братание и стремление к прогрессу. Потом общество стало как-то «портиться». Свобода оказалась слишком тяжёлой ношей для большинства: легче было не жить в состоянии постоянного выбора, а предоставить выбор другому, начальнику. Маленькие начальники набирали власть – люди охотно ее отдавали. Потом власть стала срастаться с деньгами, а маленькие начальники становились большими. «Свободная пресса» становилась постепенно продажной прессой. Не вся, конечно, но именно продажная получала от власти бюджетные деньги. Гражданские институты держались изо всех сил, но порча начала проникать и в них. Наконец, последний президент потребовал от парламента особых полномочий «в целях обеспечения безопасности отечества» – и парламент единогласно их ему предоставил. Вот тут уже запахло жареным, и я отправился за советом к своему трехглазому патрону.
Высотное здание, в котором я «вербовался» и которое так часто посещал в прежние годы, стояло на том же месте. Выглядело оно, правда, слегка облупившимся и запущенным – но ведь столько лет прошло. А вот прежнего офиса не было. Знакомая дверь была полуоткрыта, но за ней обнаружилась не приёмная с аквариумом во всю стену, а обычная разруха ремонта. Рабочие не знали, куда девались прежние хозяева, и их наниматели тоже этого не знали. Я обошел все помещения на этаже – и не нашел никаких следов тех, кто был мне нужен. Наш договор, похоже, завершился. Только вот, стоило ли его заключать? Не знаю. Да, мы выиграли новую перестройку – но всё снова возвращалось на круги своя. «Господи! – подумал я. – Что за несчастная страна! Ну, какого рожна этим людям еще надо?! Им же два раза приносили свободу на блюдечке – бери и пользуйся! – и дважды они от нее отказывались».
А может, дело как раз в этом, сынок? Не надо на блюдечке. Пусть люди захотят свободу сами, сами возьмут ее, и сами сберегут. Как это сделали в свое время американцы, отказавшись быть английской колонией. И если для свободного будущего нам понадобится революция – мы должны сделать ее сами! А если у страны будущего нет, и ей суждено развалиться или погибнуть – так тому и быть. Империи разваливаются, цивилизации погибают, но человечество остаётся. Если оно достойно остаться. Так я всё раздумывал и ни на что не мог решиться, даже поговорить откровенно со своими студентами. И тут ты пришел, с этим объявлением… Илюша, когда пойдёшь туда (а я думаю, ты пойдёшь – ты всегда был любопытным) постарайся объяснить этим миссионерам, что здесь они больше не нужны, потому что мы повзрослели. Или не повзрослеем никогда.
Поблагодари их от моего имени. Когда мы вместе вытаскивали страну из болота – это были лучшие годы моей жизни! И последнее: ты должен__________ ____ __
*****
Шеф внимательно читал мемуар, бегая глазами по строчкам – совсем как человек. Одновременно третий глаз, в середине лба, спокойно взирал на взбешённого собеседника. Дочитав до оборванного конца и выдержав приличествующую случаю паузу, Шеф заговорил.
– Дорогой Илья Антонович! Ещё раз уверяю вас, что к смерти вашего отца мы не имеем отношения. Да, средняя продолжительность жизни в вашей стране сейчас 110 лет. Но – средняя! У Антона Васильевича случился обширный инфаркт со смертельным исходом. Очень сожалею, поверьте. Тем более что косвенно мы все-таки виноваты: тем, что дали рекламу, которой вы заинтересовались. Естественно, он начал волноваться – и за свою страну, и за своего сына. Сердце не выдержало…
– Хорошо. Разъяснения приняты. Но как насчет слов отца, о том, что помощь нам больше не нужна? Зачем вы вообще дали эту рекламу? Почему сейчас? Продолжаете экспериментировать с моей страной?
– Я бы сказал иначе: продолжаем помогать. Спросите себя – а почему вы вообще обратили на нашу рекламу внимание, почему рассказали о ней отцу?
– Сейчас это неважно. Я присоединяюсь к его мнению: если нам понадобится революция – мы сделаем ее сами. Ваша помощь не требуется; спасибо, и давайте расстанемся. Навсегда.
– Поздно, Илья Антонович. Вы были заняты похоронами отца и упустили время. У нас уже есть заказчик. Кстати, вполне адекватный человек – с другими мы не работаем.
– И до каких пор так будет продолжаться? Мы что, всегда будем ходить на ваших помочах?!
– Нет, не всегда; со временем вы пойдёте сами. А наша миссия будет закончена, когда на очередное объявление никто не откликнется. И этот момент, этот день Х наступит уже очень скоро. По историческим меркам, конечно, то есть, вряд ли при вашей жизни, Илья Антонович. Но вы можете приближать день Х своим участием в проекте. Так же, как это делал ваш отец. Вы согласны?
– Нет, не согласен. Мы должны делать свою историю сами. К черту ваш проект и вашего заказчика! Кто дал ему право говорить от имени народа?
– А кто давал право вашему отцу?
– Никто. И в этом его ошибка. Он должен был действовать сам. И я должен.
Офис пропал, вместе с трехглазым собеседником. Илья стоял на той же улице, среди той же серой толпы. Только теперь она почему-то не казалась такой однородно-серой: он мог различить отдельные лица. «Оттенки серого», – усмехнулся Илья про себя, но понял, что неправ: тут были все цвета и все оттенки, которые складывались в переменчивую мозаику. «Значит, это мне такой бонус. Ну что ж, спасибо!» Илья застыл спиной к движению, заворожённо наблюдая огибающие разноцветные потоки. Но скоро его начали толкать и тогда, оглядевшись, Илья двинулся в ту сторону, где ярче всего переливались красные огоньки гнева и зелёные – надежды.
Врач от бога
Я – зек. Был. Теперь я свободен и жив. Несомненно, жив, потому что вокруг тот же лес, те же бараки, те же рожи вертухаев, те же доходяги-заключенные. Вот они забрасывают мёрзлой землёй моё тело. Нет у меня теперь тела. Оно и к лучшему – уцепиться не за что, еще раз за жилы потянуть не получится, господа хорошие, рожи бандитские – что с той стороны, лубянской, что с этой, колымской.
Свободен! Как я и полагал, нет никакого ада и рая, но что есть вот это – я не знал. Хотя, может, это моя индивидуальная ячейка, и меня просто не приняли в те самые, другие ячейки. Ну и отлично! Там, наверное, перенаселение, как у нас в бараке, а тут я, наконец, один.
Так, теперь освоимся. Тела я не имею, а что имею? Слышу, вижу и – ого! – перемещаюсь. Занятно! Могу войти в дерево и протянуться по стволу снизу– вверх, до самых кончиков веток. Ощущение своеобразное: спокойствие, отрешённость, время течет медленно… Нет! Так и заснуть вечным сном недолго. Войду-ка я в человека, вон в того, моего бывшего напарника. Не вышло! Он дергается – а я отскакиваю. Ага! Разумы отталкиваются – защищают индивидуальность. Но может, это справедливо только для бодрствующих разумов? Надо проверить!
Ну да, я исследователь. Получил высшее врачебное образование и уже заканчивал ординатуру по психиатрии. К тому времени мне стало ясно, что профессию я выбрал опасную. Всем ординаторам была известна страшилка про Бехтерева, который в кругу коллег, попенявших за опоздание на конференцию, неосторожно упомянул диагноз Сталина. Имени, конечно, не называл – но все и так поняли, в том числе сучок-стукачок. Прожил Бехтерев после этого один день. Хватило, чтобы после конференции сходить с молодой женой на «Лебединое озеро» в Большом, откушать там в буфете мороженого – а потом ночь помучаться профузным поносом, который успешно «долечили» вызванные утром врачи Лечсанупра. С другой стороны, думал я, это было давно, задолго до войны, а сейчас-то послевоенное время. Страна восстанавливается, нужны врачи, в том числе и психиатры. Я хотел лечить свой народ и знал, что могу это делать хорошо, да и учителя хвалили. Наверное, зря хвалили: кто-то настучал, что ординатор такой-то увлекается психоанализом… За буржуазную лженауку я огрёб по полной, причем шпионом оказался двойным: японским (интересно, почему?) и немецким (это хотя бы понятно – за австрияка Фрейда). Спасибо, не расстреляли. И в лагере тоже не сразу убили: как врач, я вскоре оказался в больничке, подлечивал сотоварищей по мере скудных лагерных возможностей, и психиатрический опыт, конечно, накапливался – хотя я уже и не верил, что смогу им воспользоваться в нормальных условиях. Потом провинился – задерживал зэков на койках сверх норматива. Перевели на лесоповал, и вскоре я, изнеженный интеллигент, умер.
Первый опыт контакта со спящим сознанием. После отбоя влетаю в крайний барак и лечу дальше вдоль рядов нар, вглядываясь в лица. Почти все знакомые – так или иначе, попадали в больничку. Вот Сергей. Лежал у меня долго: обморожение, цинга, пеллагра. Еле выкарабкался. Хороший человек; инженер, дома оставил жену с двумя дочками 5 и 7 лет. Сейчас им, конечно, больше. Спит беспокойно, постанывает. Вхожу… Ну, конечно, дочки. Чёрные люди в чёрном дверном проёме отрывают детские ручонки от матери – она тянет их к себе, в комнату, и рыдает, потому что не может удержать. Вот в черноте пропала младшенькая, старшая кричит и тянет руки ко мне, к отцу… Стоп! Разделяю сознания – и снова сливаю. Я/Сергей появляюсь из проёма двери, держа на руках младшую дочку. Легко отбираю старшую у чекиста – он превращается в манекен, я сталкиваю его вниз. Грохот, будто разбились бутылки. Я/Сергей с дочерьми на руках вхожу в комнату, иду к жене, и мы долго стоим, обнявшись, пока все не успокаиваются. «Всё будет хорошо», – говорю я, – «Только не бойся. Береги детей. Я скоро вернусь». Летний луг. Дети, смеясь, бегают за бабочками, я/Сергей с женой идём по тропинке и говорим, говорим… Тут я оставляю сознание Сергея, вылетаю в барак. Теперь он спит спокойно, даже лицо порозовело. Интересно, поможет ли этот опыт ему контролировать свои сны в дальнейшем? Посмотрю завтра. Надо будет – повторю.
Вообще-то, такой контакт выматывает, и на второй опыт я решаюсь только через сутки. Днём отоспался в молодой сосне: она засасывает не очень сильно и через несколько часов сама отпускает. После отбоя полетел к Сергею – спит спокойно, даже улыбается; не стал я к нему «входить». Решил сделать заход с другой стороны – в сон к вертухаю. Тому самому, что сегодня забил ногами обессилевшего зека. Даже интересно: неужели совесть совсем не мучает? Вхожу в вертухаев сон… Коридор, двери по бокам. Я в форме, сапоги поскрипывают, кобура на месте, ремень затянут. Иду целенаправленно, открываю дверь в конце коридора. Огромный вытянутый зал, длинный стол с рядами пустых стульев. «Где все?» – кричу я срывающимся голосом. Тишина. Оборачиваюсь к двери, чтобы выйти. Двери нет. За спиной – смешок. Оборачиваюсь. За столом сидит товарищ Сталин. Подхожу строевым шагом, отдаю честь: «По вашему приказу прибыл, товарищ главнокомандующий! Жду дальнейших указаний!» Улыбается по-доброму: «Садись, сынок. Указаний больше не будет. Мы со всеми справились. Ни одного врага народа не осталось! Теперь отдыхать будем». «Значит, я свободен? Могу отбыть домой, к семье?» «Отбыть, конечно, можешь. А семьи у тебя нет. Я же сказал – ни одного врага не осталось». Тут вертухаева психика не выдерживает, и он с воплем просыпается. Я, естественно, вылетаю из его сознания и имею удовольствие наблюдать продолжение со стороны. Ругается матерно, прямо из бутылки пьёт водку… Стало противно, полетел дальше.
Ого! Тут у вас, значит, красный уголок. Свежие газеты по стене развешаны. Ну-ка, посмотрим, что творится «на просторах Родины чудесной». Отмечаю, что «Правда» не совсем свежая, от 13 января 1953 года, а сейчас уже конец февраля. Статья «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Читаю абзац, отчёркнутый красным:
«Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно, злодейски подрывали их здоровье, ставили им неправильные диагнозы, а затем губили больных неправильным лечением … … Жертвами этой банды человекообразных зверей пали товарищи А.А. Жданов и А.С. Щербаков. Преступники признались … … Большинство участников террористической группы – Вовси, Б. Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и другие – были куплены американской разведкой. Они были завербованы филиалом американской разведки – международной еврейской буржуазно-националистической организации «Джойнт» … …».
Ах вы, упыри, теперь и до врачей добрались, до людей, которые вас же и лечат! Впрочем, что это я… Добрался главный параноик – товарищ Сталин. Как врач, я должен бы ему посочувствовать: состояние ухудшается. Да только этот параноик обладает неограниченной властью и намерен выкосить целое поле блестящих специалистов, моих коллег! Потому что следствие находит всё новых фигурантов (это я вычитал из других, более свежих газет, разложенных на столах), причём уже не только евреев, но и русских; сейчас уже десятки арестованных врачей под пытками признались во «вредительстве». Большой процесс готовят! «Не выйдет, суки!» – беззвучно ору я и чувствую, что мой шарик сознания вот-вот разорвется. Так, спокойно. Хотите врача-вредителя? Вот он я! Теперь я кое-что могу по этой части. Только надо поставить предварительный опыт.
Снова влетаю в комнату отдыха охраны. Мой вертухай крепко спит, даже слюнку пускает. На этот раз отожествляться нельзя – войдя в сон, сразу же разделяю сознания и остаюсь наблюдателем. Антураж тот же: огромный зал, а за длинным столом сидят шерочка с машерочкой: вертухай и товарищ Сталин, мирно беседуют. О врагах народа, наверное. Сейчас я вам их обеспечу! Прикасаюсь к Сталину, обволакиваю его и начинаю формовать. На память воспроизвожу внешность того самого зэка, забитого вертухайными ногами. Лицо удалось, зэковская одёжка прирастает сама. Вертухай сначала сидит смирно, потом начинает орать. Погоди, дружок, я еще не закончил. Прикасаюсь к его разуму, вскрываю (действительно, «кипит наш разум возмущённый») и экстрагирую самый чёрный клубочек. Кидаю на стол – клубок разматывается, превращаясь в людей. Точнее, в убитых зэков. Ого, сколько их: хорошо ты поработал, сталинский сокол. Ну, друзья, рассаживайтесь – стол длинный, всем места хватит. Побеседуйте с начальником по душам… Под визг вертухая вылетаю наружу. Он вертится на койке, пытаясь проснуться. Не выходит. А пить меньше надо! Совершенно измотанный, я влетаю в свою сосну и отключаюсь.
Следующее утро. Вертухаи еще злее обычного, если это только возможно. «Моего» вертухая нет. Лечу в больничку. Здесь он, родимый! За отдельной ширмочкой. Полностью обездвижен, но глазки открыты и мычит что-то неразборчиво, слюнка стекает. Обширный инсульт, что и требовалось доказать. Капельница. Лекарства правильные на тумбочке (и откуда только взялись?) Ну что ж, может, и выживет; может, даже и восстановится – а вот вертухаем ему больше не быть. Сны не позволят.
Теперь – в путь. Надо успеть до начала процесса (а лучше бы и раньше: меньше врачей успеют схватить и замучить). Вопрос в том, какую скорость я могу развить, как скоро смогу добраться до Москвы? Оказалось, достаточно скоро – солнце встаёт два раза, и к вечеру 28 февраля я уже в родном городе. Лечу прямо в Кремль. Влетаю в зал заседаний – они все тут, но без Сталина: председательствует Берия. Все, видно, устали – вот этот уже клюёт носом. Осторожно касаюсь его сознания. Новый опыт – переходное состояние между сном и бодрствованием как источник реальной информации без отторжения «гостя». Оказывается, Сталин теперь большую часть времени проводит на «ближней» Кунцевской даче – поэтому его и нет здесь. Смотрю, как туда добраться и как оно там внутри. Ого! Ничего себе дачка! Невольно вспоминаю наш милый «скворечник» в Одинцово; папа чинит забор, мама колдует на грядках. Довоенные годы, родители еще живы…
Лечу в Кунцево. Внешняя охрана, территория, внутренняя охрана, прихожая, Большой зал, Малая столовая. Вот он, мой пациент. Лежит на диване, читает газетку перед отходом ко сну. Только что-то нервно читает – весь покраснел, а потом как зашипит сквозь усы: «Вредители! Закончу с врачами, сразу вами займусь». Отбрасывает газету на пол. Подлетаю, читаю название: «Грубые искажения» (отчёркнуто красным), читаю саму заметку – донос об «идеологических ошибках» в одном из томов Большой советской энциклопедии. Да, этот на врачах не остановится. Облетаю дом; кроме охраны, никого, а охране вход к Хозяину без вызова запрещен (это я узнал из сознания моего задремавшего информатора в Кремле). Возвращаюсь к пациенту, который, наконец, засыпает. Ну, вперёд! Только не забыть сразу же отсоединить сознание! Еще паранойи мне, с моими новыми способностями, не хватало…
Попадаю в огромный зал (и что у них за любовь к огромным закрытым помещениям!). Вдоль зала вытянут стол; на столе – яства, за столом – вождь и особо доверенные соратники. В огромные окна просматривается вся территория вокруг. Зал стоит на плоском каменном уступе. Сзади вздымается каменная стена каких-то неправдоподобно перпендикулярных гор (идеальная защита спины), а спереди и с боков – обрыв. Заглядываю в обрыв – там кишат змееголовые чудовища. Но охрана – что за замечательная охрана! – не дремлет: чуть только змеиная голова высовывается из-за кромки обрыва – сразу выстрелом разбивается в прах. Правда, иногда сам охранник начинает отращивать змеиную головку. Но и тут его товарищи начеку: немедленно сбрасывают превращающегося в пропасть.
Ну, совершенно больной человек. Чего уж удивительного, что вся страна в психозе. Лечить страну – не моё дело, а вот человеку помочь надо. Как говорил великий Фрейд, надо открыть ему его подсознание. Конечно, я тут слегка передёргиваю: Фрейд говорил еще об осторожности, постепенности, специальных психоаналитических техниках, и чтобы ни в коем случае не торопиться – пациент должен «созреть» чтобы вынести контакт со своим подсознанием. Некогда! Завтра этот пациент выкосит всех «врачей-вредителей», а потом и за энциклопедистов примется. Нужна экстренная терапия!
Начинаю работать с задним планом. Чудовища пожирают охрану, и все вместе падают в пропасть. Перекидываю широкую дорогу через пролом – прямо ко входу в зал. Вдали появляется толпа, приближается. Уже можно разглядеть отдельных людей: кто с дыркой в черепе, кто истощён как скелет, кто безногим обрубком катит на дощечке с подшипниками. Ох, как завертелся. Нет, ты смотри, гад! Вот они – твои легионы преданных, замученных, распятых. А за ними – их дети, жёны, мужья, родители… Ты их не знаешь? Ну, так познакомься! Сейчас они войдут к тебе. А вот визжать не надо: ты же мужчина, горец, генералиссимус, в конце концов. Нет, в эту дверку пока нельзя. Сеанс еще не закончен. Ладно, друзья, разбирайтесь с ним сами, да не отпускайте, пока всё не выясните, а я полетел, еще несколько пациентов к завтрашнему дню подготовить надо, чтобы с этим, главным пациентом не сорвалось.
Работал в основном с Берией: из соратников он самый жёсткий и умный. Не допустит всеобщего падения в пропасть. Так оно и получилось. Он задержал остальных, насколько смог, и в Кремле, и на Кунцевской даче («Он же спит!» – определил главный соратник, едва взглянув на вождя), и врачей вызвали только на следующее утро, когда стало ясно даже слепому, что Хозяин что-то «заспался». Всё! Терапевтическое окно для лечения инсульта закрылось полностью. Теперь – только смерть; она пришла 5 марта. И тут Берия не подвёл: сразу же стал сворачивать «дело врачей». 3 апреля все «врачи-вредители» были освобождены, реабилитированы и восстановлены в должности, а 4 апреля народу официально было сообщено об «ошибке». Всё свалили на следователя Рюмина, разрабатывающего «дело врачей» (хотя к тому времени он уже давно был отстранен – Хозяин был недоволен его низкой производительностью); Рюмин был немедленно арестован и спустя год расстрелян. Уже Хрущёвым, уже после расстрела Берии: змеиные головки продолжали пожирать друг друга. Но это меня не слишком огорчает: кто же заставлял вас быть «лучшими учениками?» Я спасал действительно лучших – настоящую элиту своей страны. Позже мне удалось заглянуть в закрытые документы: если бы тиран-параноик не умер, то показательный суд над врачами состоялся бы в середине марта, после чего их предполагалось повесить на центральных площадях крупных городов. Для поддержания народа в тонусе… Я успел! Как же вовремя я умер…
В последнее время начинаю ощущать, что в своей ячейке я не один. Похоже, коллеги собираются принять меня в своё сообщество. Ну, а пока я продолжаю в одиночку делать то, что должен: помогаю больным людям столкнуться со своим безумием. В лечебных целях, конечно. Ну, а если кто не выдерживает – тут уж не моя вина. Лечу доступными мне средствами. Поймите: я не могу не лечить, ведь бывших врачей не бывает. А я – хороший врач; как говорили мои учителя – врач от бога.