Яблонев цвет на крови

Глава 4: Тени у порога

Солнце поднималось все выше, но в доме у дороги тени становились только гуще. Андрий сел в углу под иконами, которые теперь казались ему просто раскрашенными досками, и стал ждать. Он знал: тот, кто переломал его душу в Железном Пике, скоро подаст знак. И тогда никакие иконы не оградят этот дом от того, что должно случиться.

Андрий сидел под образами, уставившись пустыми глазами на потемневшие лики святых, но видел не их. Перед ним, как в застоялой воде, всплывал тот самый первый день, когда он, полный дурной радости и жажды воинской славы, уходил из дома рекрутом.

Тогда все село гудело: напились так, что земля под ногами качалась. Девки, что по нему сохли, ревели в голос, сминая подолы, а бабы неистово крестили его в спину, пытаясь отвести пули и сглаз. Андрий тогда только скалился, гордый своей красотой и силой, не зная, что за славу придется платить душой, честью и кровью.

Уходил он на самом рассвете, когда над деревней только-только занялась серая хмарь. Провожали его лишь коровы, выгоняемые в поле, да сонный пастух, щелкавший кнутом в тумане. Хлопцы-друзья, с которыми вчера братался и клялся в вечной дружбе, лежали по хатам, придавленные тяжелым похмельным сном. Даже лучший дружок Юрко не вышел к околице — умостился в курнике и дрых там без просыпа среди перьев и навоза, не в силах поднять чугунной головы.

Андрий тогда шел легко, не оборачиваясь на свой дом у дороги, уверенный, что вернется героем. Теперь он сидел в этом же доме, жнец с выжженным нутром, и понимал: тот хлопец, что уходил на рассвете под мычание коров, погиб гораздо раньше, чем его коснулись когти strigoiul-Înalt. Осталась только тень, застрявшая меж миров.

Андрий резко поднялся, и Еленка, словно почуяв недоброе, вцепилась в его рубаху. Рубаха была все еще та, чужая, пропитанная пылью долгой дороги и горьким запахом лесов, через которые он пробирался, пока брел под присмотром нечистых тварей Железного Пика, по приказу Домнула, дабы лесная нечисть не подрала.

— Куда ты?! — вскрикнула жинка, и в ее голосе забился животный страх.

— Пиду утоплюся у зелени криници, — бросил он, и слова эти прозвучали на старый манер, тяжело и глухо.

Еленка ахнула, бледнея на глазах, и ее пальцы судорожно разжались. Андрий тяжело, недобро усмехнулся. Он протянул руку и провел по ее нежной щеке, не лаская, а вдавливая пальцы в кожу до самой кости, до острой боли. Оставляя следы такие же, как на его собственных щеках.

— Дура, — прошептал он, глядя в ее распахнутые ужасом зрачки. — Поздно топиться-то!

Он с силой толкнул ее, свалив на кровать. В его искалеченном нутре вспыхнуло темное, уродливое удовольствие. Мучить ее, видеть ее покорный ужас и преданную боль было единственным, что дарило ему подобие жизни, подпитывая голод, зажженный в нем «женихом».

Но пока он сминал ее под собой, в его собственной голове, как наяву, вспыхивали видения того, что творили с ним самим. Он снова чувствовал себя той сломленной «невестой» в замке упырей, которую рвали на куски, лишая имени и чести. Каждое его движение сейчас было лишь эхом того кошмара, который он принес с собой из Железного Пика, превращая их в еще один кусок ада.

Еленка поднялась с кровати покорная, тихая, спутавшиеся волосы закрывали лицо, на котором проступали темные пятна синяков. Андрий, тяжело дыша, посмотрел на свои руки — длинные, бледные пальцы все еще дрожали от сладкой, черной жестокости. В порыве необъяснимой, холодной злобы он снова схватил ее за волосы и, резко дернув, вырвал целый клок.

Еленка даже не вскрикнула, лишь сильнее сжалась, глядя в пол. Андрий аккуратно, почти ритуально сложил эти русые пряди и заткнул их за пояс своей пыльной рубахи, в которой покинул Железный Пик. Он не хотел ее снимать, не хотел менять на родную, свежую. Будто вцепился в нее, со злобным упрямством охраняя свою новую правду. Словно искал, что кто-то поймет, что за мрак он несет в себе, надеялся, что кто-то почует холод и смрад, что впитала эта рубаха, «благодетельно» выданная ему добрыми господами. Ну так многая лета им, помогай им Сатана, с горячей ехидной издевкой подумал Андрий, сжимая клок жинкиных волос за поясом.

Не оглядываясь на жену, которую он никогда не любил и взял лишь ради того, чтобы утереть нос односельчанам, он вышел прочь с дома, со двора. Теперь его путь лежал к церкви, стоящей на старом капище. Пора было нести свою новую службу. Он оглянулся туда, где невидимый отсюда, за лесом, остался дьявольский замок, трижды его черт прокляни, и отдал военную честь. Служу я, служу, гляди на меня, стэпынул меу!

(Stăpân - господин, stăpânul meu - господин мой).

Андрий переступил порог церкви, и тяжелый, когтистый голод в его чреве наконец затих, убаюканный недавним изуверством над женой. Кровь Еленки его больше не манила — он не чувствовал к ней тяги, словно ее жертвенность и покорность сделали ее пресной для его темной сути.

В полумраке храма, пропахшем ладаном и старым деревом, суетился поп. Он дрожащими руками расставлял свечи перед образами, бормоча молитвы за здравие своей дочери, Прасковьюшки.

— А за упокой можно? — голос Андрия, тихий и бесцветный, разрезал тишину, точно нож плоть.

Священник вздрогнул и обернулся, щурясь в сумрак.

— Кому, сын мой? — спросил он, не узнавая в тени у входа первого красавца деревни.

— Андрию, сыну Тараса!

Поп выронил восковую свечу, и та с глухим стуком покатилась по полу.

— Господи помилуй... Ты ж живой, Андрийко! Весь свет знает, что ты из рекрутов вернулся! — воскликнул старик, хватаясь за крест.

Андрий сделал шаг вперед, и свет лампад выхватил его бледное, иконное лицо с впалыми щеками, на которых еще виднелись следы стригойских когтей. Он тяжело усмехнулся, глядя в глаза попу своими огромными, лихорадочными глазами.

— Чем докажешь, отче? — спросил он, и в этом вопросе прозвучала вся бездна Железного Пика, откуда никто не возвращается прежним.

— Свят, свят! — поп отшатнулся, судорожно вцепившись в нательный крест. — Тьфу на тебя, охальник, шутки шутишь! Иди вон к иконам, встань да помолись, раз тоска черная грызет! Не гневи Бога такими речами!

Андрий покорно склонил голову и забормотал, подражая церковному ремеслу, но из его пересохших губ вместо славословий лился звериный румынский шепот, выжженный в памяти железными клеймами замка:

— Stăpâne al umbrelor, primește semnul... Nu sunt viu, nu sunt mort, sunt doar coasa ta. Sângele ei e pecetluit, pământul sub biserică cere ofrandă. Domnul Grădan, primește ce am însemnat...

(Хозяин теней, прими знак... Я не жив, я не мертв, я лишь коса твоя. Кровь ее запечатана, земля под церковью требует жертвы. Домнул Градан, прими то, что я пометил...)

Голос его вибрировал, становясь ниже и глуше, наполняя пространство храма холодом, от которого гасли свечи. Он не молился — он признавал свою присягу, принесенную им Железному Пику. Пока поп усердно крестил воздух, Андрий видел, как тени в углах церкви начинают шевелиться, словно древние кровожадные боги капища, на котором стоял храм, пробуждались, услышав родное наречие своего нового слуги.

За поясом у него лежал клок волос Еленки — его маленькое подношение, его нить, вплетенная в общую канву великого голода. Скоро майская ночь поглотит село, и никакие кресты не удержат тех, кого он позвал своим молитвенным шепотом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.