- -
- 100%
- +
– Угу, – прервала Анна речь Анатолия. – Значит, Акинфий тоже раскольников защищал? Тогда почему его портрет совершенно в ином ключе написан? Нормальный парадный портрет того времени: кружева и бархат, парик до пупа, рюшечки-трюшечки… И никаких посохов, никаких взоров пронзительных, как у Никиты: Мариэтта Шагинян о портрете Никиты писала, что, видимо, Гоголь брал его за образец для своей повести «Портрет». Помнишь, где ещё старик с подобным же живым взглядом был так искусно выписан, что потом по ночам с портрета сходил? Акинфий же на портрете – нормальный большой барин. Кстати, ты не находишь, что у отца и сына один и тот же жест левой руки? Смотри, правда, похожи?
– Да ерунда. Акинфий на портрете Гроота написан жестикулирующим, чтобы подчеркнуть живость его характера и, по-видимому, красноречивость.
– А он что, левша был? Люди обычно жестикулируют правой рукой.
– Ну причём здесь руки? Как написано, так написано.
Анна покачала красивой головой.
– Да это же всё просто. Смотри, на Никитиной руке подогнут безымянный палец таким образом, что указательный и средний выделяются, причём эти пальцы расположены относительно друг друга практически параллельно и фактически они одной длины, что у нормальных людей почти не встречается. Понимаешь? Ты иконы старообрядческие видел?
– Двоеперстие? Точнее, намёк на него? Тогда почему рука левая? Ведь левой рукой не крестятся?
– А как бы он, интересно, это правой проделал даже на портрете – и особенно на портрете, поскольку это ДОКУМЕНТ! А тогда за двоеперстие даже его репрессировали бы – заводы и земли отняли. Сослать не сослали бы: по тогдашним понятиям он и так в Сибири жил, да и не ссылали ещё тогда в Сибирь. А был бы «из простых», так и пыткам бы подвергся, и жизни даже мог лишиться. Хотя кто его знает – царь Пётр был мужчина крутой, мог ради искоренения раскола и показательную порку устроить на всю страну: одного из могущественнейших людей державы наказать примерно и прилюдно.
– Хорошо, а у Акинфия тебе чем левая рука не нравится?
– У Акинфия, во-первых, левая написана точно на том же уровне и месте груди, что и у Никиты, а во-вторых, указательный и средний пальцы перекрещены, а безымянный и мизинец поджаты. Перекрещены, понимаешь?
Анатолий покачал головой.
– Бездоказательно. А другому покажется, что, к примеру, Никита просто удерживает на груди складки накидки – надо же ему вообще куда-то левую руку девать? А Акинфий речь держит и левой рукой себе помогает, жестикулирует для убеждения слушателя. И потом, может, он и правда был левша.
– Речь, да? Почему тогда рот закрыт?
– Да на портретах той поры все рты на замке держат. Все!
– Ну, ладно. Скажи, почему у Никиты посох в виде толстой ветки с сучками, причём прямо с корой? А сучки похожи больше на почки, набухшие листьями. Это не посох, это древо жизни какое-то. Да и вцепился он в самую его верхушку. Возьми в руку что-нибудь так, чтобы накрыть верх предмета. На, возьми пачку сигарет. Видишь, кончики твоих пальцев не составляют одной линии, потому что пальцы неодинаковы. Никита держит круглую ветку, как плоский предмет, и, поскольку ширина палки меньше, чем ширина его сомкнутых пальцев, мизинец естественным образом чуть подогнут. Но остальные пальцы находятся практически на одной линии и в начале верхней фаланги, и в конце её.
– Господи, ну парсунное письмо! Они плоско писали детали человеческой фигуры и за пропорциями мелочей вообще не следили.
– Ну да, за мелочами не следили. Поэтому на правом плече так, по небрежности – а может, краску некуда было девать? – написали целых две петли накидки. Причём именно петли – ясно прописано, хотя накидка, разумеется, сплошная.
– Ну, и зачем?
– Дальше. Ты на стол внимание обратил? Он какой-то странный: сверху гладкая тёмная поверхность, а сбоку он светлый, почти белый и, видимо, дощатый. Не стол, а престол – молельный стол, аналой? Но еще удивительнее то, что нарисовано на листе бумаги, лежащем на столе.
– Чертёж завода?
– Какой же это чертёж, дорогуша? Это рисунок, и рисунок любопытный. Большое строение, конечно, завод, причём совершенно определённый его корпус. А вот меньшее, наверху слева… Это не завод, это жилой дом с печной трубой и дверным проёмом. И дом, и завод написаны плоско, но не совсем на плоскости, а как бы на закруглении почвы. Крыша третьего строения только выглядывает из-за лежащих на столе книг. Лист с рисунками небольшой, на нём как раз умещаются именно три строения. Третье скрыто за лежащими на листе книгами с тиснением на корешках. Намёк на то, что это здание библиотеки? У Никиты в Невьянске была раскольничья библиотека. Это не просто детали картины. Это шифры всё, дорогой мой.
– И книги?
– А книги особенно. Смотри, две нижние лежат параллельно и на них видно золотое тиснение корешков. А верхняя лежит перпендикулярно им и при этом наклонно. На ней тиснения нет. Это, милый друг, не книга. Это записная книжка. Книги тогда были довольно объёмистые, если я ничего не путаю. Ты же историк – подскажи, если я ошибаюсь. Но эти, что мы здесь видим, нетолстые. Они ОДИНАКОВОЙ толщины. Чтобы не привлекать внимания к записной книжке? Три одинаковых книги. В углу картины. В углу картины, но в центре стола! А наклонная книга без тиснения на корешке так и прыгает к зрителю – если смотреть не на Никиту, а на стол, около которого он сидит.
– Ну и к чему ты клонишь? Что именно зашифровано на портрете? То, что Никита и был их, раскольничий, главный священник, и молельный дом у них находился за заводом, а библиотека на одной с ним линии? И, типа, он вписал золотые страницы в историю истинного христианства?
Анна опять усмехнулась.
– Конечно, если учитывать то, что, предположительно, портрет написан иконописцем, в твоём выводе кое-что есть.
– Слушай, Анна, что ты вцепилась именно в тагильский портрет, а не в невьянский, не в московский, не в саранский? Они все одинаковы! Там на всех такие же книги, и посох, и пальцы, и сам Никита такой же.
– Потому что этот – подлинник. Остальные – копии, значит, могут не сохранить некоторых очень мелких штрихов, а они мне нужны все.
– Ну, это ещё наука не доказала.
– Если ты видел те, ты сам скажешь, что оригинал – этот.
– Зачем тогда ещё три копии?
– А сколько детей было у Никиты Демидова?
– Послушай, Анна, Демидовы Демидовыми, но я всё время думаю о том, зачем ты мне вообще всё это рассказываешь, тем более, если ты меня считаешь шпионом КГБ или чем-то вроде этого?
Анна рассмеялась и пошла к выходу из зала.
Глава 6. Загадочный старик и тайны следствия
Никита Демидович принял пришедших по отдельности. Первой вошла к нему бабка Катерина и оставалась недолго. С братьями Демидов беседовал основательнее, причём старший задержался гораздо больше младшего.
Из хозяйского дома пошёл Гаврила подземными ходами к себе. Там уже ждал его брат.
– Ну что, видал его? – спросил Гаврила.
– Как не видать? Куда ж он с места стронется?
– Дурак! Куда? А не помнишь, как он прямо перед глазами твоими исчез, ровно не бывало его никогда? Аль ты обманывал меня?
– Нет, не обманывал. Исчезал, и не раз. Как дразнит, бывало, шайтан проклятый. А то ничего, спокойный, тихий. Ласковый даже. Ест, пьёт. А как дурь ему опять в башку залезет – над полом поднимется, как зависнет будто, и ничего внутрь не принимает, даже воду. Да ты ведь видел как-то.
Помолчали.
– Ну, и что он сказал-то тебе?
– А ничего.
– Молчит, что ли?
– Молчит. Только зенками своими пялится на меня – и всё.
– Ах ты ж, господи, беда с азиатами этими: ты его хоть изрежь али сожги – ежели не хочет сказать, так уж не скажет.
Гаврила подумал.
– Ладно, сам пойду.
– Меня-то возьмёшь али как?
– Тут пока посиди.
Гаврила через потайную дверь прошёл в подвал собственного дома. В дальнем углу нажал рычажок в поставце с соленьями – открылась лестница, по которой он спустился ещё ниже. Там была тайная молельня, а за алтарём – подземный ход. По этому ходу молящиеся приходили и расходились после службы, он вёл наружу. Ход был довольно длинный, с поворотами, и в одном из его ответвлений Гаврила опять нажал потайной ключ, часть стены отъехала и затем опять плотно закрылась за ним. Внутри оказалась лестница, по которой он поднялся и попал в тупичок. Ещё один поворот тайного рычажка – и вот Гаврила оказался в сухой, вентилируемой через вертикальный колодец пещерке. В каменной стене было железное кольцо, к кольцу приделана цепь и ножные кандалы, а в них был закован небольшой восточного вида старичок. Рядом с ним стоял кувшин и лежала лепёшка.
Старичок при виде Гаврилы не шелохнулся, даже не посмотрел в его сторону.
Гаврила присел на чурбачок, поставил рядом фонарь. Помолчал, посмотрел на старичка. Глаза узника были открыты, но, кроме пламени свечи, стоящей в фонаре, в них не отражалось ничего.
Гаврила обратился к старику на алтайском языке:
– Зачем молчишь? Что хочешь? Хочешь, бубен дам, колотушку дам, шаманить будешь – своих увидишь, поговоришь. Хочешь?
Старик не отвечал, поза его не изменилась.
– Айлып говорил, к нему твои приходили: мать, сын, сестра. Мать сильно плачет, хочет увидеться.
Старик медленно покачал головой:
– Врёт Айлып. Никто к нему не приходил. Я бы знал. Люди нижнего мира сами не приходят, их звать надо, а Айлып плохой шаман, слабый, к нему мои не придут. Или это ты врёшь, меня разговорить хочешь.
– Люди среднего мира у Хозяина золотое блюдо украли. Если скажешь, кто и куда унёс, Хозяин это блюдо тебе отдаст.
– Мне золота не нужно.
– Это блюдо из могилы алтай-кижи, на нём знаки Тенгри и Эрлика.
Глаза старика вспыхнули, он подался вперёд.
– Как они нарисованы там? По всему блюду или только на ободке? Глубокое это блюдо? Круглое или продолговатое?
– Ну, вот видишь, как у нас разговор хорошо пошёл. Сам всё увидишь, если блюдо поможешь найти. Сам все знаки прочтёшь.
Руки старика мелко дрожали, он часто задышал.
– Ты не знаешь: это ТО САМОЕ блюдо может быть. Его обязательно найти надо. Откуда оно к хозяину попало?
– Бугровщики недавно привезли – это блюдо и ещё кой-какие вещи из бугров алтайских. К Хозяину как раз человек от царя приехал – Хозяин это блюдо ему подарил. А блюдо ночью украли. Можешь сказать, кто?
– Колотушку надо. Бубен надо. Костёр надо. На волю надо, в тайгу. Пусть Айлып покажет, где здесь у вас священная гора. Туда надо.
– Исчезать не будешь?
– Не буду.
– Ну, смотри. Хозяину скажу. Как он решит.
– Ты ему скажи, обязательно скажи – это, наверно, ТО САМОЕ блюдо.
– Да ты уж ему раза два говорил, что то самое. А потом оказывалось, что нет.
Старик убеждённо сказал:
– Нельзя заранее знать. Надо испытать. Если блюдо плохой человек делал, у которого только руки умные – плохое, пустое будет блюдо. Если только для того, чтобы в могилу положить, делали – тоже пустое блюдо будет. Надо блюдо, которое Тенгри сам для себя делал, Эрлик делал.
– Как же он сам будет делать? Ты же говорил – он из верхнего мира, он дух, не человек.
– Ты не понимаешь ничего, – презрительно сказал старик. – Тенгри, Эрлик, Умай, Ер-суб – все они духи, но могут в человеке жить, в средний мир спуститься. Иди, позови того, кто понимает.
– Хозяину скажу. Он решит.
До Хозяина в тот день добраться оказалось не просто. Уехал Демидыч с гостем петербургским на Тагил-реку, туда, где новые заводы ставить задумал. Стало быть, нескоро будет. А пока надо самим управляться. Гаврила отправился в контору, нашёл приказчика Ивана Михайловича Карпова.
– Что ж, Михалыч, поспрошал своих мастеров? Не из беглых ли кто каторжников блюдо украл?
– Бог их знает, а только вроде не они. Никто ночью из палаток жилых под медеплавильным заводом не отлучался. И вообще мои возле конторы и хозяйского дома не шастали – караульщики твёрдо знают. Никого не было.
– Так-так. Не твои, значит.
– Я вот что думаю, Гаврила Семёнович: почему тати серебра-то не тронули, а только блюдо взяли?
– Я и сам в изумлении. Деньги и блюдо принесли гостю вечером. А как Акинфий-то к ночи уехал, то Беэр в его спальную комнату перебрался – там шкап понадёжнее, да серебро-то и положил туда да запер. А блюдо на стол около постели своей поставил, чтоб, значит, утром при свете верней рассмотреть. Потом, ты знаешь, ящерки к нему приходили. Но одна, хозяйкина, блюдо взять, вроде, не могла: Хозяйка их осматривает потом – именно на этот случай осмотр у них делается. Ну, может, и ещё зачем там по-женски… А вот вторая… Она-то откуда взялась? Кроме неё, некому. Сам смотри. Твои около хозяйского дома не ходили. Ящерка не брала. Прислуга в хозяйские покои по ночам ни шагу, за этим сама хозяйка демидовская Авдотья Федотовна следит. Кто ж тогда? Она, ящерка вторая – некому больше. Вот теперь и думай: кто ж она такая и зачем то блюдо золотое исхитила? Я так соображаю: девка та, видимое дело, по подземному ходу прошла. Хозяйский дом соединён ходами с конторой, заводом и обоими берегами пруда, а на том берегу – со вторым нашим тайным молельным домом, что не под землёй, а на земле стоит. Может, и ещё из этих ходов в какие-то там тайные подземелья пути есть, о которых мы с тобой не ведаем – но уж это на нет и суда нет.
– Значит, девка – если это она – могла пройти либо из конторы, либо из завода, либо от пруда?
– Теперь: сам ты знаешь, что из завода по тайному ходу только ты сам золото да серебро Хозяину, а потом и в подземный монетный двор носишь, а более никто туда доступа не имеет. Скажи ты мне: мог ли кто чужой про тот ход узнать? Не пробралась ли девка какая к мастерам твоим тайным, в подземелья заводские?
– Про это, Гаврила Семёнович, я и сам додумался. Так, сяк прикидывал – не выходит, не было ни у кого доступа к тайному ходу заводскому.
– А из конторы?
– По той же самой причине и из конторы никто пройти не мог. Остаётся пруд.
– Давай-ка, Иван Михайлович, пройдём по нему с тобой сами: не заметим ли чего?
– Сейчас, только распоряжусь.
Из конторы и двинулись. Фонари взяли оба: светлее так-то. И правда: недалеко от выхода к пруду вроде блеснуло что-то на земляном полу.
– Гляди-ка, Гаврила Семёныч, а ведь это золотой. Наш золотой – мне ли не знать? Новенький. А блюдо-то ведь было не простое, мне Хозяин сказывал, а доверху в нём были золотые червонцы наложены. Вот он, родимый – наш, невьянский, уральского золота.
– Значит, отсюда и шли.
– А теперь давай прикинем: как девка одна могла такую тягость утащить: блюдо золотое да ещё и с червонцами? Вот что мы с тобой, Гаврила Семёныч, два дурака, сразу не сообразили. Не одна она была, с мужиком.
– Или с мужиками. Давай дальше посмотрим: там к пруду ближе, земля посырее, может, следы какие будут.
На земле у выхода к пруду следы не просто были – их было так много, что пол подземного хода казался истоптанным.
Присели. Поставили фонари.
– Сапоги, Гаврила Семёныч. Не лапотки. Не босая нога. Сапоги.
– Ну-ка, дальше посмотрим.
На берегу пруда ход раздваивался: один рукав выходил наружу, другой продолжался под водой до противоположного берега и молельного дома. Около входа в подземелье снаружи также были следы, только тут они уже различались хорошо, и видно было, что прошли несколько человек в сапогах. На одном сапоге подковка вроде была полуоторвана.
– Вот это хорошо, Гаврила Семёныч – подковка-то. Теперь смотри только, у кого она оторвана на одном сапоге – или гвоздик из неё выпал. В сапогах-то у нас немногие ходят. Хозяйский дом, понятно, не в счёт. А так только мастера мои заводские, да сын мой, да братья твои, да мы с тобой, Гаврила Семёныч.
При последних словах Карпов хохотнул.
– Однако ж девки в сапогах не ходят, Иван Михайлович, а лапотки или баретки тут нигде не проходили. Летает она, что ли? Или они её на руках несли вместе с золотом? Ладно, девка теперь – дело второе. Главное – мужики. Кто и откуда – вот что нам теперь дознаваться надо.
– На свету ещё надо всё тут рассмотреть, Гаврила Семёныч, рано утром прийти. Но вот что я тебе могу уже сейчас сказать: такие подковки в Невьянске не ставят. А вот в Федьковке – это пожалуйста. А Федьковка – вот она, на южном берегу пруда.
– Тумашевские, что ли? А им-то зачем? Да и как они узнали, да как ещё до подземного хода доправились?
– Ну, слушок-то, поди, есть, не бесплотные же духи ходы-то рыли. Хоть Хозяин и позаботился потом, чтоб всё тихо было, а подчистую всё одно не подметёшь в таких-то делах. Сам ты знаешь, Гаврила Семёныч, что Демидовы Тумашевым, да и не им одним, дорожку-то здесь, в Невьянске, перебежали. Дмитрий-то покойник с братом Петром задолго до Хозяина железо да медь плавили, заводы тут имели. Вот возле Федьковки, к примеру. Ах ты, мать честная!
Карпов хлопнул себя по лбу:
– Да ведь приказчик тумашевский в контору приходил, за делом будто.
– Ну и что?
– «Что». А то, что колодец-то у конторы, по которому воздух в подземелье проходит, он заприметил и говорит: «Что это у вас колодец-то не засыплют, ведь он высох, воды в нём нет, неравно кто свалится?». Ах ты!
– Давно это было?
– Было-то давно, да случилось-то, видать, недавно: по нему они и прошли.
– Да ты что, Михалыч, в нём глубина немереная, как они в него спустились-то снаружи? А девку как провели? Или они её на верёвках спускали, а сами здесь, что ли, дожидались? Да ты ведь говоришь, что чужих ночью у конторы не было? А если так, если спускались они, так верёвку-то им отвязывать с ворота некогда было – там она. Пойдём-ка назад, посмотрим.
Верёвки в колодце не оказалось.
– Так-так, – сказал Гаврила. – Не иначе, в Федьковке надо разведывать. Ну, есть там у меня свои люди – доправятся.
Глава 7. Анна, Анатолий и дедушка Бажов
– Откуда ты, Анна, так хорошо русский язык знаешь?
– А ты английский откуда? Погружение. Ты в Лондоне погружался, я – в Москве. Я училась в МГУ по обмену, десять лет назад это уже было возможно. Потом стажировалась у вас в Екатеринбурге, в УрГУ. Я уже тогда Демидовыми интересовалась. Вот потому, мой дорогой, я и знаю, что простой уральский доцент не может так выглядеть, как ты. Даже если он и был какое-то время за границей. Значит, тебя натаскивали на меня специально. И не ФСБ. Это – вряд ли. Скажи, как твой хозяин выглядит: такой мужчина в годах с бородой, да? Ну, молчи, молчи. Молчание – знак согласия, как говорят у вас. Ладно, колись, чего уж там. Сказал он тебе своё имя? Нет, наверное. Так вот. Его фамилия Украинцев. Ничего не говорит тебе, историку?
– Украинцев? Украинцевы… Они что, тоже связаны как-то с Демидовыми?
– О Боже! Ты не историк, а дерьмо собачье. Плохо тебя натаскивали – или ты тупой ученик оказался. Украинцев – было прозвище Гаврилы Семёнова сына Митрофанова, первого помощника, а может, и наперсника Никиты Демидова. Хозяин твой, Украинцев, местный. Когда я в УрГУ стажировалась, он там тоже учился. Тогда только факультет искусствоведения открылся – так он на заочном обучался. Я узнавала тогда, кто писал или пишет какие-нибудь работы про Демидовых. У него все курсовые и диплом были на эту тему. Понятно, почему?
– Он ищет то же, что и ты? Но что, Анна?
– А ты не понял ещё? Знаток Демидовых. Конечно, демидовское золото.
– Какое золото?
– Золото Полоза.
– Подожди, подожди, Полоз – это из бажовских сказов, змей такой, хозяин всего уральского золота?
– Ну да, сам же мне рассказывал. Да я и без тебя читала.
– И что это такое – золото Полоза? Не понимаю. Клад, что ли, какой огромный или ключ к каким-нибудь богатейшим месторождениям? Так они все уже открыты, Анна, и все почти уже выработаны за триста лет.
Анна повернулась на подушке и посмотрела в глаза Анатолию:
– Тебе ведь, я думаю, велено всё самому разведать. Вот и разведывай. И деньги отработаешь, и интереснее жить будет.
– Анна, ты не понимаешь. Ты не знаешь, Анна! Мне не будет интереснее жить, потому что если я не найду то, чего он хочет, я вообще не буду жить. Они убьют меня!
– И ты думаешь, что после этого замечательного признания я тут же тебе всё расскажу? И выкуплю твою драгоценную жизнь золотом Демидовых?
– Но ты же… Вот здесь, сейчас…
– Вы, русские, интересные люди. Если постель не за деньги – то только по любви. Конечно, милый, конечно, по любви. По любви к здоровью. Полчаса хорошего секса дают замечательный отдых, снимают все дневные стрессы. И ты, надо признать, в этом плане ученик хороший, не то что в плане исторических познаний. И вообще ты мужик симпатичный. Настолько симпатичный, что я тебе немножко помогу. Мы ищем записную книжку – или записную книгу – Никиты. А где она может быть и что именно в ней окажется – это даже я до конца не знаю. Вот и поищем вместе. Вместе ведь веселей. А убить тебя я и сама могу. Самка скорпиона убивает самца после спаривания. А я по знаку Скорпион. Шутка, шутка. А вот ты меня убить не можешь, не дёргайся: тебе информация нужна, а без меня ты её не получишь. Ну, давай устроим мозговой штурм – перед тем, как устроить телесный. Ну, где может быть золото Полоза? Давай, соображай вслух.
– Сначала скажи, откуда ты сама о нём знаешь. Или это опять отдых от дневных трудов, вроде секса, только с интеллектом.
– Ох, отстань. Мы же всё-таки в родстве с Демидовыми. Семейные предания. Ну, так что насчёт Полоза?
– А почему ты думаешь, что это именно Никита? Может, это из младших Демидовых? Какой-нибудь князь Сан-Донато?
– Князь Сан-Донато пользовался золотом, но не копил и не добывал его, как и многие в их роду после первых Демидовых. Вообще они после восемнадцатого века почти все промышленную креативность утратили. Да, были творческие люди: один там ботаник был учёный – с Карлом Линнеем переписывался, другой искусствам покровительствовал: театры заводил и прочее. Ну и тэ дэ. Ну какой же Полоз из человека, который, как Павел Демидов, второй муж Авроры Шернваль, приёмной дочери нашего двоюродного предка, до чёрного металла дотронуться брезговал. Сам после того пальчики мыл и Аврору заставлял. Нет, дорогой, Полоз – это тот, кто собирает, кто из глубин земных достаёт и сохраняет. А уж для чего – для дела или так, из жадности – это нас с тобой пока не волнует.
– Пока?
– Пока не нашли. А ты цепкий. Обмолвки замечаешь. Видишь, тебе есть что доложить своему хозяину: Анна фон Валлен ищет демидовские записи о золоте. Может, сейчас и отзвонишься?
– Хотя наверняка нас подслушивают, – ёрнически зашептала Анна, страшно округлив глаза. – Посмотри, милый, не стоит ли напротив гостиницы что-то вроде грузовой газели? Там аппаратура.
– Но ты же мой микрофон вынула? Думаешь, они новый поставили?
– Ох, серая ты тундра, настоящий уральский доцент. Теперь – и уже давно – можно по дрожанию стёкол разговор слышать. Правда, посмотри, есть газель?
Анатолий встал.
– Занавеску не отодвигай! И так увидишь, там фонари. И подойди, на всякий случай, сбоку. Ну, стоит?
– Стоит.
– Ну, скажи им пару ласковых. Давай хором и погромче: …!
Анна хохотала, катаясь по постели.
– Всё-таки весело с тобой, доцент уральский.
– Для тебя выражение «уральский доцент» равно выражению «глупый человек»?
– Да нет, просто старую серию анекдотов вспомнила. Были такие анекдоты – сериями – в мои студенческие годы. Вот тут, в Екатеринбурге, я слышала серию про свердловского интеллигента. Например, такой анекдот был в этой серии. Пришёл свердловский интеллигент в картинную галерею, остановился у натюрморта: «Ах, ах, какой колорит, какая композиция, какая экспрессия, какая символика! А сколько это стоит? Сколько?! Обкакаться можно!»
– Анна, ты…
– Не пыхти, сейчас лопнешь. Да, я низменная натура, мне нравятся такие анекдоты. Они правильно выражают вашу настоящую суть: пыжитесь, а внутри труха. Для того чтобы быть настоящими интеллектуалами, вы слишком бедны. Вас физические потребности от умственного труда отвлекают. И тебя тоже, мой бедный друг.
– Кичиться богатством и умом – тоже не признак интеллекта.
– Ладно, вернёмся к Полозу. Сначала дело – потом удовольствие. Или ты предпочитаешь наоборот?
– Ты отвратительно цинична, Анна. Но ты… я… я тебя…
– Ну, естественно, мой милый, – мягко сказала Анна, – и я тебя тоже.
Утром Анатолий выглянул в окно. Газель стояла на месте. Ему пришло в голову, что хорошо бы сейчас подойти к ним туда и сказать Павлу – наверняка он там сидит – что он и сам справится со своей работой и контролировать его дополнительно не надо. Если прослушивают, то не только номер Анны, но и его тоже, и можно так им это сказать, вслух. Но интереснее в глаза Павлу посмотреть. А может, и отпустят: ведь Анна сказала, что она ищет. Кстати, зачем сказала? Ладно, короче, надо самому выяснить. На месте.
В газели никого не было. По крайней мере, в кабине. Анатолий дёрнул ручку задней двери – заперто. Постоял, покурил. Подумал. Внутри что ли, гады заперлись, маскируются?