Пуля для тантриста

– Казанское, булгарское, башкирское, ярославское, нижегородское… – определил он. – А это откудова семя?… А-а, увекское…А-а, бухарское… Не торопи меня…

Он потеребил свой крупный, словно редька, нос, пожевал воздух обветренными губами, и повторил:

– Не торопи ты… Откудова, говоришь, сии зерна? Колундинские! Еще где такие места есть? На Иртыш-реке? Чего мало-то?

– Да недавно сажать начали. По осени.

– Как сказал? По осени сажают? Чудно, чудно. Еще осенние семена есть?

– Угу. Из Персии. Горные талышские хлеба.

– Это дело, дело… Ух, ух! Много персидского зерна!

Вдруг Архип вырвал из рук зерноведа мешочки с персидским зерном и воскликнул:

– Сии дьявольские зерна! Из них пьяные хлеба выходят!

– В самом деле? – пробормотал удивленный зерновед.

– Слыхал я в молодости про такое, но ни разу не видывал. Ну-кась, поглядим, – сказал Матвей, и зачерпнул горсть злаков из мешочка с пьяной пшеницей. Поднес ладонь с зерном к распахнутому настежь окошку, и долго рассматривал.

Потом проговорил:

– Этакая вот штука! Зерна крупные, но с грибком, и более половины из них семя-плевелы. А мы пшеничку-то просушим, да и отделим плевела от зерен.

– Нет! Всю пьяную пшеницу нужно уничтожить! – вскричал Архип. – Упаси Господь, доберутся до чертова семя окрестные крестьяне, дуреть будут!

– Ах, Архип! Того ты не знаешь, что по суходолам давно мы по весне плевела сажаем. А ведомо тебе, что животина от пьяной пшеницы становятся страшнее волков? Вот тут и призадумайтесь! Кони, овцы, козы, буйные, кусачие…Сии злаки от врагов могут быть как страшное оружие! – произнес мужик, которого Макарий не знал.

Он запустил пятерню в свою курчавую бороду, и прищурился.

– Оружие, говоришь? Архип, ты где сию пшеницу взял?

– С Увека-града.

Макарий с большим интересом смотрел и слушал, но так и не понял, зачем Афанасий позвал его сюда, и как нужно было помочь ему. Видать, что-то от него надобно было, но потом планы изменились.

На обратном пути он зашел в часовню помолиться. В тишине и полумраке опустился он на колени перед иконой Спасителя. И опять посетила его назойливая мысль, что слишком много суетного вокруг, и надобно ему уйти в затвор. Но то под силу лишь великим святым. Не является ли сие желание гордыней, или искушением? Об этом он обратился с молитвой к Господу. Но тут вдруг ощутил странное движение воздуха, словно ветер влетел в закрытую часовню. Макарий оглянулся. Он был один. Только прошелестело что-то, и смутное облачко скользнуло вдоль стены, застыв перед ним. Оно стало сгущаться и принимать женский облик. Он узнал эту девушку. В памяти вспыхнуло слово Жанна.

– Ах, Андрей, Андрей! – прошептала она. – Прости меня. Я виновата во всем. Если бы я не убежала тогда от тебя, если бы только…

Макарий вздрогнул, и принялся истово креститься. Но все слова молитвы вылетели у него из головы. Он не мог вспомнить ничего! На него нашел ужас, хотя это видение возникало уже несколько раз за его монастырскую жизнь. Тут на ум пришли сказания о Святом Антонии, к которому приходил дьявол в женском обличии, пытаясь искусить.

Но сейчас он вдруг почувствовал, что это не просто наваждение. Этот призрак хотел предупредить его о чем-то.

– Из-за меня ты столько претерпел! – продолжало приведенье. – Но ты не виноват. Обвинения с тебя сняты, убийство повесили на мертвого зэка, погибшего в Сизо. Его застрелила охрана во время тюремного бунта. Эта пуля предназначалась для тебя, тантрист. Но твой Ангел-Хранитель силен. Тебе повезло, что ты попал в лабораторию, и переместился сюда. Только учти, и здесь есть свои заморочки. Да еще какие! Это же другое измерение! Пойми ты! Тебе лучше вернуться.

Призрачная девушка говорила на странном наречии, что-то не совсем привычное слышалось в ее фразах, но Макарий все прекрасно понимал, речь ее казалась ему хорошо знакомой, и то, что она называла его Андреем, не удивляло. Да, в миру его и впрямь так звали. Но было это так давно, что он уж и позабыл. А про другое измерение он пропустил мимо ушей, но она все твердила и твердила ему об этом. Да, тоже нечто знакомое. Он что-то начинал припоминать, но информация эта мгновенно стиралась из памяти.

Да и зачем ему все это помнить? О Господи, избавь от этой шелухи. Позволь уйти в затвор! – мысленно вскричал Макарий, и наваждение исчезло. Он принялся истово молиться и класть поклоны.

Но ведь чтобы стать затворником, нужно особое разрешение. Это желание могут счесть гордыней, грехом великим. Сначала нужно испросить совета у настоятеля монастыря. Как быть, как подступиться, и достоин ли он сего. Потом обратиться за советом и за благословением к старцу.

Он вышел из часовни в сумятице чувств. И тут же снова принялся молиться, прося у Господа прощение за свое неровное состояние, и умоляя о поддержке.

«Боже! Пошли знак свыше, как поступить мне, что делать далее!» – беззвучно восклицал он, осеняя себя крестным знамением.

Он поднял глаза, всматриваясь в небо, словно надеялся увидеть там что-то особенное. Небо было затянуто плотной облачной пеленой, которая бугрилась, вздувалась и опадала, словно дышало гигантское распластанное существо. Оно, существо это, было переливчатое, серовато-зеленовато-лиловое, и оно хотело что-то сообщить Макарию, особенное и очень важное что-то.

Монах снова перекрестился.

– Тьфу, уж не наваждение ли это опять какое? – пробормотал он.

Отец настоятель предупреждал его, что если человек удаляется от мира сего в монастырь, то он тем самым вступает на тропу брани с темными силами, бросает вызов самому Диаволу и воинству его, и все силы Ада пойдут на него в наступление. Да, это Макарий почувствовал сразу же. Жизнь в монастыре была неспокойной, силы зла устраивали страшные провокации, несчастные случаи, по подземным монастырским ходам бродили призраки, их, случалось, обнаруживали даже в глубоких погребах с запасами маринадов, варений и солений. Несмотря на то, что все помещения постоянно освящались, и проводились особые молебны в защиту от нечисти, она, нечисть эта, все же периодически усиливала натиск. Бывали такие неспокойные дни, разгул бесовской силы, ну и в полнолуние случалось, конечно.

Макарий направился в сторону монастыря, надобно было зайти в келью, привести себя в порядок перед трапезой.

Вдруг в самой выси, где-то в глубине небес, послышался глухой рокот, и в мгновение ока огненный зигзаг сверзся вниз и вонзился в землю у самых ног монаха. Невыносимо ярко сверкнув, он в ту же секунду исчез.

– А-а! – вскричал Макарий и отпрянул. – Не сие ли есть знамение твое, Господи! Или бесовское наваждение это? Как разобрать, Господь Милосердный, подскажи?

Он стоял, вне себя от изумления, и не знал, что думать. Может быть, это предупреждение ему? Но какие силы его предупреждали, и о чем? Он снова перекрестился и принялся бормотать «Отче наш».

Сзади послышалсяя шорох. Макарий вздрогнул и резко обернулся.

– Что это ты, брат, неспокойный какой сегодня? – спросил подошедший Афанасий. – Меня послал за тобой отец настоятель, что-то ты к трапезе опаздываешь, ждем тебя все. Ой, да на тебе лица нет, захворал ты, никак, либо приключилось чего? – удивился монах.

– Да ничего особенного, так, померещилось что-то, – махнул рукой Макарий и пошел вслед за собратом к монастырским воротам.

– А-а, – протянул задумчиво Афанасий. – А у нас тут такое искушение случилось с этими пьяными зернами. Отец настоятель повелел все их сжечь. Но они странным образом исчезли.

– Как исчезли? – не понял Макарий.

– Да так. Словно сквозь землю провалились. Нет их, и все тут.

– Опять, видно, лукавый мутит, – вздохнул Макарий.

– Да уж, тут без происков нечистого не обошлось, – поддакнул Афанасий. – Как всегда у нас тут.

Монастырские ворота вырисовывались во мгле словно стены крепости. В этот миг тьма быстро сгустилась, словно некто невидимый заварил густой темный кисель. Воздух стал вязкий и липкий.

– Тьфу-тьфу-тьфу, Господи, спаси и сохрани нас! – вскричали оба монаха сразу и принялись истово креститься.

– Опять вражье наваждение, – пробормотал Макарий. – Неймется им, бесам…

– Работа у них такая, – молвил Афанасий, и стал хлопать себя по бокам, нащупывая в складках рясы подвешенный на четках массивный серебряный нож-копье с рукоятью-крестом. Это было действенное оружие против натиска нечистой силы.

Из плотной тьмы потянулись к монахам щупальца с присосками.

– Что это? – прошептал обомлевший Макарий.

– Это они наши души высосать хотят, – ответил Афанасий и метнул в густую вязкую субстанцию крест-копье.

Раздался шумный всплеск и грохот, будто с неба обрушился наземь мощный водопад. Все вокруг застонало, загудело. Запахло серой и гнилью. Через некоторое время все стихло, и воздух снова стал прозрачен и чист.

– Ну, путь свободен, с Божьей помощью, – произнес Афанасий и выдернул из ворот свой нож. – Мы еще успеем потрапезничать.

– А почему сегодня такой натиск с их стороны? – спросил удивленно Макарий, когда они входили в монастырь.

– Так сегодня же полнолуние, – ответствовал Афанасий, кладя поклоны перед наддверной иконой Божьей Матери.

– А, ну тогда понятно, – произнес Макарий, и тоже сделал несколько глубоких поклонов.

В трапезной горели лампады пред иконами, толстые свечи в метровых подсвечниках сияли по углам. Братия уже заканчивала трапезу, когда оба монаха вошли. Они поклонились игумену отцу Евпатию – настоятелю монастыря, и Макарий произнес:

– Опять лукавый нападение учинил, батюшка, прости за опоздание.

Игумен молча кивнул. Монахи сели на свои места, и наполнили густыми рыбными щами глиняные миски. Ох и хороши были щи, ароматные, приправленные кинзой, сельдереем, петрушкой и ароматным рапеуром. Закусывала братия ржаным хлебом с мариартом.

Потом все перешли в смежный храм, и долго молились перед сном. Макарий так устал за сегодняшний день, что последние молитвы читал не особенно усердно. Он с трудом перебарывал сонливость.

Наконец, все разошлись по своим кельям. Лампадка перед иконой еле тлела, но у Макария уже сил не было поправить фитилек, и зажечь новую свечу на комоде. Он буквально рухнул в постель и тут же уснул.

Проснулся он внезапно в полной темноте. Была глубокая ночь. Лампадка не горела, свеча тоже. Он хотел было встать и зажечь, но какая-то неведомая сила прижала его к постели. Ощущение жути сдавило душу. Тьма была тяжелая и упругая, словно живое существо, она пульсировала и шевелилась. От ужаса холодный пот выступил у монаха на лбу, и медленно покрыл все тело. Он попробовал сопротивляться, хотел рывком сесть на постели, но не смог и шевельнуться.

Внезапно в левом углу кельи словно просветлело. Возникло некое тускло серое пятно, оно стало разрастаться и становиться все ярче, превращаясь в светящуюся туманность. Туман этот постепенно сконцентрировался в белую женскую фигуру. Но то была не Жанна, отнюдь. Плотная тьма стала редеть и отступила. Женщина подошла ближе, и зажгла лампадку. Свеча загорелась сама. Но привычный запах ладана исчез, словно его и не было. Келью наполнил аромат необычных духов. Женщина была одета в пышное многослойное платье из тонкой белоснежной ткани. Волосы были уложены в затейливую прическу, украшенную заколками с чем-то, похожим на бриллианты, так показалось монаху.

– Кто ты? – спросил он.

– Как это кто? – ответила она. – Я Счараюнкра.

– Кто? – переспросил он.

– Ты что, не знаешь, кто такая Счараюнкра? – ответила она вопросом на вопрос. – Вижу, что не знаешь. Ну так даже лучше.

– Отчего же лучше? – удивился он.

– Загадочней, – ответила она. – Я вообще загадка, даже для самой себя. Никто не знает, что я такое, да я и сама этого не знаю.

Она глянула на него своими синими всполохами глаз, и ему показалось, что это зарницы. Ее губы были удивительно пухлые, нежно розовые и влажные, как роса. Она была необычайно красива. Теперь она приобрела совершенно четкие очертания, и больше не казалась туманной.

Он смотрел на нее не отрываясь, позабыв о том, что надо перекреститься и прочесть молитву от наваждения. Он вообще обо всем забыл.

Пламя лампадки вытянулось и принялось плясать, как сумасшедшее. Ладан расплавился и испарился. Со свечой творилось и вовсе нечто невероятное. Но Макарий ничего вокруг не замечал.

Она медленно, словно нехотя, приблизилась к нему. Села на край постели. От ее запаха голова его пошла кругом. Он почти терял сознанье. И в этот момент раздалось:

– Прочь от него, бесстыжая, сгинь! Оставь его в покое! Не тронь!

В келье появилась Жанна, она ринулась на Счараюнкру, в ярости разрывая воздух. Обе призрачные женщины вцепились друг дружке в волосы и принялись драться. Из прически Счараюнкры посыпались сверкающие каменьями заколки, волосы растрепались. Она с силой оттолкнула Жанну, и тут же набросилась на нее, схватила за горло и принялась душить. Жанна остервенело ударила противницу коленом в живот. Та с воплями отпустила ее, и поднялась в воздух. Она сверху попыталась напасть на Жанну, но та взлетела к самому потолку, и принялась вращаться вокруг своей оси, словно волчок. Поднялся сильный ветер, лампадка слетела на пол, но не разбилась, слава Господу. Лампадное масло разлилось и вспыхнуло. Массивная свеча заплясала в подсвечнике. Яркая полоска огня побежала по дощатому полу, но призраки не замечали этого и продолжали драться в воздухе.

В этот миг Макарий опомнился, и принялся истово креститься и громко читать молитвы. Пламя погасло. Женщины растворились, словно утренний туман.

Монах встал, поднял с полу лампаду и наполнил ее маслом. Зажег в ней фитилек, и бухнулся на колени перед образами. Он горячо молился до самого рассвета.

На исходе солнцестоя монахов перебросили на древосплав в помощь окрестным мужикам. Макарий, Афанасий и Мисюрь приотстали от прочих и пошли лесом, сокращая путь. Солнце искристо плескалось в зеленоватой глубине небес, где безмятежно парили розовые и оранжевые бригари, пятнисто-клетчатые ирливги кувыркались и радостно посвистывали, а под ногами путников пышно цвели золотистые лилии и голубые ветродувки. Но долго любоваться этой красотой было грешно, и монахи сосредоточились на внутренней молитве.

К реке они вышли первыми. Густые мощные потоки воды неслись вдоль берегов, с грохотом бились о громоздкие сооружения из сплавляемых бревен. Мужики, широко расставив ноги и балансируя на мчавшихся плотах, подогревали друг друга руганью, грозили баграми, и азартно гоготали.

Монахи остановились, ожидая указаний. Вскоре подошел игумен, а следом и остальная братия.

– Ну, с Богом, за работу, – сказал настоятель отец Евпатий. – Берите же багры.

Вслед за остальными, Макарий ухватил багор.

Чернецы принялись цеплять баграми одиночные стволы и затаскивать их на берег. Монах Леонид, высокий широкоплечий детина с острым топориком за поясом, деловито осматривал древесину.

– Дубовые бревна дальше тащите, – командовал он. – Правее, правее складывайте… Бойся зашибиться… Сосну тащить и складывать левее… Левее, говорю, эй!

Десятники углем и меловыми камнями размечали бревна. Другие же работные люди опиливали их по нужным размерам. Острый аромат спелого дерева и смолы разливался в воздухе, смешиваясь с запахами бурной реки и травы.

Пацаны занимались досками.

– Миша, много у тебя ребятня досок заготовила? – спросил отец Леонид парня, который увлеченно размечал торцы бревен, подлежащих расколу.

– Да, отче, для бочек-то досок хватает. А вот для лодок маловато будет. Лес плохой поставили плуты. Вели срочно поменять бревна. Они жуком порчены.

– Велю! А откель те бревна будут?

– С Вереи пригнали купцы.

– Миша, а на бочки пустить можно? – спросил парня монах.

– Работы лишней много будет, но попробуем размеры подогнать.

– Молодец, – похвалил его отец Леонид.

Он окинул взглядом подростков, увлеченных работой, и подумал о том, что скоро вся эта ватага уедет на промысел с рыболовами. Потом его мысли снова вернулись к лесу. Он подошел к монахам, и распорядился, чтобы трое из них занялись отбором древесины для нужд монастыря.

Макарий вместе с Афанасием и Мисюрем взялись за сортировку.

Макарию сладостно дышалось этой свежестью, и работалось в охотку. Душа переполнялась благодатью. Телу было горячо и блаженно. Ничего больше в жизни ему не хотелось, только этого умиротворения, внутренней радости, и размеренного напряжения мышц.

Устал, отошел в сторонку и сел на бревно. Рядом с ним кто-то легко и тихо опустился, обдав его запахом духов. Такой знакомый запах, что он вздрогнул и обернулся. Жанна! Опять она! Из того самого прошлого, где было много боли и горечи, которое он глубоко забыл. Да и было ли оно? Конечно, нет, ничего не было и быть не могло, это опять вражье наваждение!

Он принялся истово креститься и читать молитву святого Киприана от демонической силы. Но призрак лишь расхохотался и положил свою маленькую ладошку на его мозолистую ладонь.

– Ты ошибался, тантрист, смерти не существует. Есть лишь несколько иная форма жизни. А мне без тела легче, я теперь всегда там, где хочу быть, я очень быстро перемещаюсь. И еще я поняла…

– Что ты поняла? – перебил ее Макарий.

– Я поняла, что люблю тебя, дурачок. Хорошо, что на свете есть Небо, море звезд и дожди с облаками. Хорошо что на небе есть Солнце, и земля, и Цветы под ногами! Хорошо, что есть чувства и разум, и любовь, мой чудак, между нами. Жаль, что только не сразу, увы, можем все объяснить мы словами!

– Ты что, стихами заговорила? – удивился он.

– С тобой, Андрюша, не только стихами заговоришь, а чем угодно, ты меня просто поражаешь!

– Одного понять не могу, почему ты не там, куда попадают души умерших.

– Да потому, что туда не все души попадают, – ответила она. – Я выбрала тебя, мне с тобой интереснее, и я тебя очень сильно люблю.

– Тогда оставь меня в покое и не искушай, – ответствовал Макарий. – Здесь моя ниша, здесь я обрел себя, и посвятил жизнь Господу нашему. Успокойся уже.

– Не, не успокоюсь, пока ты не вернешься в наше родное измерение, – заявила она. – Не дело это, по чужим мирам шастать. Ты ж не здешний.

– Здешний я, какой же еще, – сказал Макарий. – А ты есть бесовское наваждение, внушаешь мне что-то, чего, уверен, никогда и не было.

– Вспомни получше.

– Знаю я вас, бесов, вы можете такой морок на человека навести, вспомнится то, чего и не бывало вовсе! – воскликнул Макарий. – Сгинь, сгинь, нечистая сила!

– Дурачок, одно слово, ду-ра-чок, – глубоко вздохнула она и легко вспорхнула с бревна. – Ну ладно, пока, до встречи, миленький мой!

Она махнула ему рукой на прощанье, и исчезла.

Макарий вытер рукавом пот со лба, и отдышался. Сердце колотилось в бешеном ритме. По всему телу выступила испарина, так, что нижнее белье прилипло. Неприятное и странное чувство мешало собраться с мыслями. Он не мог сосредоточенно помолиться. Ему было не по себе. «Почему я не спросил, кто ее убил?» – прорвалась внезапная мысль, но он тут же смял ее и выкинул прочь. Как можно убить того, кого нет? И не было никогда. Никакой другой жизни, никакого убийства, ничего. Ничего не было!

Он поднял взгляд к небесам, таким глубоким и спокойным, потом посмотрел на свисающие к земле длинные сосновые ветви с густой иссиня зеленой хвоей. Сквозь них просвечивал берег, река, мельтешащий народ.

Вдруг на берегу что-то разладилось. Люди остановились, вглядываясь куда-то, замахали руками, закричали, и бросились бежать в разные стороны. Макарий различил слова:

– Вепри, спасайся!

– Стадо пьяных вепрей, берегись!

Мимо Макария пронеслось несколько человек, сбиваясь в кучу и спотыкаясь. Кто-то крикнул ему:

– Беги! Вепри нажрались пьяного зерна и мчатся сюда, все сметая!

Макарий вскочил как ужаленный и, не разбирая дороги, побежал вглубь леса куда-то. Он почти летел, не чуя под собой ног. В висках что-то гулко стучало, или это гналось за ним стадо и земля дрожала, он не понял. Впереди блеснуло озеро. Ноги сами несли его вперед.

«Это же Ведьмин пруд, страшное место! Надо остановиться!» – мелькнула мысль. Но остановиться он уже не мог.

Всплеск, каскады брызг, вода, сквозь которую он летел и летел, мягкое зеркало, сквозь которое он прошел как нож через масло, и снова водные глубины, только теперь он не погружался, а поднимался, и наконец вынырнул, теряя сознание…

– Ну вот ты и вернулся в свое измерение, приветик, – услышал он женский голос, и увидел склоненное над собой лицо Жанны. – С возвращеньем, милый! Скажи спасибо, что я вытянула тебя из воды, а то нахлебался бы. Хорошо, что возле берега вынырнул.

Он смотрел на нее, вытаращив глаза, и ничего не мог понять.

– Сейчас сюда припрутся те типы. Они тебя отслеживали через чип, который вшит под кожу. Ничего-ничего, все наладится. Ты быстро адаптируешься, вот увидишь. Это же твой мир. На, держи на память, – сказала она, сунув ему в ладонь маленький кусочек металла. – Это пуля, она предназначалась тебе, тантрист. Ну так, на память.

Она повернулась и быстро пошла, постепенно растворяясь в воздухе.

Он жутко испугался, услышав нарастающий гул сверху. В небе появились сверкающие серебром драконы. Они увеличивались в размерах, становились огромными, приближаясь. Над спинами вращались круги. В следующий миг из подсознанья всплыло слово: «Вертолеты». И пошел поток почти забытой информации. Макарий не знал, что и думать. Все в голове смешалось, сознание замутилось, и он стал проваливаться в рыхлый туман сонливости. Он чувствовал, как его кладут на носилки, несут, втаскивают в узкий проем, как вокруг суетятся врачи. Его ощупывали, прослушивали, присоединяла к телу какие-то приборы. Он ощутил взлет вертолета и мягкое покачивание. Наступило успокоение, словно он покачивался в колыбели, и вокруг суетилась родня. Будто он снова младенец. Окутанный этим нежным, блаженным чувством, он уснул.

Потом было огромное помещение, залы с непонятной техникой. Он постепенно что-то вспоминал. Компьютеры, факсы, аппокорионы, все эти забытые слова и понятия снова возвращались к нему. С ним работали врачи, психологи, но сознание его упорно отвергало эту технократическую цивилизацию. Он просил отпустить его назад. Ему твердили, что это невозможно, и что он нужен для очень важного эксперимента. Ему рассказали, что на спутнике Сатурна обнаружены запасы нефти и газа в 20 раз больше земных, но туда уже навострились американцы. Они формируют экипаж. Доводят до совершенства очередной «Шаттл». Но здесь, в России, созрел план попасть на спутник Сатурна первыми, и без всякой техники. Именно туда теперь хотят переместить его, Андрея. Но он от всего открещивался, он называл себя отцом Макарием, и твердил, что все их слова суть морок и наваждение.

И его оставили в покое, «дозревать». Решили, что он должен приспособиться, принять эту жизнь. Его водили на коллективные занятия, на сеансы гипноза. Но Макарий был словно камень. В своей комнате он подолгу молился.

Однажды с ним разговорилась маленькая брюнеточка. Он понял, что она воспринимает его как священника. Попросила выслушать. И заговорила:

– Вот, батюшка, так вышло, не знаю даже. А потом мне сон приснился такой.

Бог знает, какой год. В мире война. Война с вампирами.

Днём вампиры – простые люди, такие же, как все, днём, даже, если все знают, что проходящий мимо парень или девушка – вампир, никто не осмелится на убийство. А ночью начинается кровопролитие. Люди, в отличие от вампиров, поделены на два лагеря – воины и гуманисты, стреляющие дротиками с вакциной, от которых вампир становится человеком, но после этого большинство кончает с жизнью, не видя смысла существовать.

Днём я училась, ходила на концерты, а лишь наступала ночь, я вместе со всеми надевала форму, и в отличие от большинства моих знакомых, брала револьвер с дротиками.

Вампиры меня, как и остальных из моего отряда, ненавидели сильнее воинов, для них стать нормальным было хуже смерти.

Очередное сражение. У меня кончились дротики, я побежала на базу, но меня взяли в плен. Хотели выведать нашу стратегию. Меня пытали двое – высокий черноволосый парень и девушка с длинными вьющимися тёмно-русыми волосами. Я не сдавалась. Меня исполосовали когтями. Я истекала кровью. Потом мне выстрелили в живот, я упала, но осталась жива.

Вампиров два вида – кровососы и падальщики, отличить их невозможно, разница только в том, чья кровь служит им обедом – живых людей или трупов.

Выхода не было – я притворилась мёртвой. Ко мне кто-то подошёл проверить, бьётся ли ещё сердце, а оно бешено колотилось, словно желало выпрыгнуть из груди. Почему -то вердикт был МЕРТВА. Я удивилась, где это видано, чтоб вампир не смог понять, жива ли жертва?

Я лежала так долго, как могла. Потом, подумав, что палачи ушли, я встала и открыла глаза (именно в таком порядке). Я ошиблась. В комнате кроме меня было двое. Девушка-вампир и парень высокий, в плаще, надетом поверх белой водолазки, кончики его белокурых волос были в крови, самое кошмарное было то, что я его любила (по сну). Выражение лица красавца говорило, что он здесь главный, спорить с ним – всё равно, что подписать смертный приговор (жалко я не запомнила самого лица, только ощущение)