В барханах песочных часов

Глава 2

Автоматная очередь, звуки рассыпались карточной колодой, крики, лица искажены ужасом, вспышка – и провал. Силилась вспомнить, но – пустота, лишь обрывок картинки, и обрывок мысли: “самолет, террористы…”. Кажется, она летела, да. Куда-то летела. Самолет был захвачен. Посадка в горах. Стрельба… А где все? Ведь не одна же она была? Теперь она здесь, безымянная, беспамятная и бесчувственная. Точнее – равнодушная ко всему. Горы, полуразрушенный буддийский храм, странная растительность. Она знает названия предметов, но не знает своего имени. И почти ничего не помнит. Вспомнилось лишь, что рядом была подруга, высокая, светловолосая. Что было потом?

Она села на каменный пол и схватилась за голову. Ладони скользнули по голому черепу. Волос не было. Спалила? Был пожар? Обрили? Кто? Странно, что она почти не чувствовала собственного тела. Поднялась. Движения замедленны. Оглядела себя – ее облекало плотное тканое платье неопределенного цвета, скорее темного. Платье это словно поглощало свет, льющийся в провалы стен, возле которых как-то спонтанно концентрировались статуи.

Она встала и двинулась вперед. Споткнулась о что-то мягкое. Рюкзачок. Где-то она его уже видела. Подняла, заглянула: толстая общая тетрадь с надписью “Дневник жизни”. Большая косметичка с оторванной крышкой и рассыпанной косметикой. Мятое белье. Обуглившийся конверт, из которого торчал уцелевший листок. Вытащила, принялась читать: “…Вообще, когда я прочла Ваше письмо, у меня все стало хорошо. Все как-то встало на свои места, все мысли. Наверно, вы меня заразили чем-то хорошим. Может, жизнью. Я ее весь день сегодня искала. Ехала в автобусе поздно вечером. Было холодно. За окнами – ночь, деревья, дома, и мигающие электрические огоньки. На остановках входили люди, запахи горьких духов каких-то влетали в салон, и все это напоминало запах мяты. Я смотрела на их лица в полосках тусклого света ламп, и думала, как много я могла бы им отдать заботы и помощи. Но сил уже не было никаких. И я подумала: кто-нибудь подал бы мне немного жизни, как милостыню. А как? Не представляю. И только сейчас, прочтя Ваше письмо – понимаю. Поверите ли? Это правда. А жизнь моя полна противоречий. Этот город безумно куда-то несется. Он – как игрушка, в которой кольца, и все они быстро крутятся, причем в разные стороны, в противоположные. И мне кажется, что я – в каждом из них. А вера – это единственный стрежень, который проходит через душу и все их соединяет…”

Она перечитала письмо и, ничего не понимая, стала рассматривать конверт, разбирая уцелевшее и бормоча:

– Адрес отправителя… Милалиса Грунова… Непонятно. Кому… Рафису Янданэ Ёхомбе… Неясно. Писали из Москвы в Париж. Письмо не отправлено. И, похоже, написано давно.

Вышла из храма, роясь в рюкзаке. Села на валун, из-под которого бил источник. “Вода. От жажды не умру. Наверно, тут растет что-то съедобное.

Жажды не чувствовала. Есть не хотелось. И вообще эмоций никаких. Чувство опустошенности и покоя.

Тень, упавшая рядом, заставила вздрогнуть. Движения подошедшей девушки были легки, шаги почти не слышны. Темное тканое платье, смуглое личико, совсем юное, с золотисто-карими глазами. Платок-накидка скрывал волосы и плечи. Девушка казалась необычайно миловидной. В руках – плетеная сумка. Звук ее голоса напомнил нежный перезвон сосулек зимним вечером.

– Здравствуйте, мисс Лена, – сказала девушка по-английски, простодушно улыбнулась и поставила на землю сумку. – Меня зовут Майя Сахаджастава, – отрекомендовалась она.

Леночка заметила, что их платья похожи. И не только платья. Обе они были одного роста, одинакового сложения. Но в голосе девушки было что-то настойчиво влекущее, нежное и в то же время четкое. Говорила она с интонациями английского экскурсовода.

“Студентка?” – гадала Леночка. Девушка улыбнулась, словно прочла ее мысли, и сказала:

– Здесь есть крупные города, институты, немало студентов. Это Мьянма.

– Что? – удивилась Леночка.

– Мьянма, – повторила Майя. – Бирма. Здесь в основном буддизм. Слышали про Шрикшетру?

– Нет, – призналась Лена, все более поддаваясь очарованию звуковых переливов голоса собеседницы, она даже начала в какой-то сомнамбулизм впадать, погружаясь в звуки словно в глубокую воду.

– Это в среднем течении реки Иравади, – продолжала Майя. – В ста километрах отсюда город Пейтано, столица. А это – руины храма второго века. Но здесь никогда не медитировал Будда. Это место, которого нет, ну что-то вроде Бермудского Треугольника, хотя он-то как раз реален. А это – нереально реальный храм, такого здесь быть не может, и в то же время – есть.

– Очень интересно, – произнесла Лена в замешательстве.

В памяти всплывали разрозненные картины ее прошлого, какие-то обрывки жизни, в которых она была то Леночкой, то Еленой, и даже Лялей. “Как я сюда попала?”, мелькали мысли, “это же… Это Индокитай, не больше не меньше!” “Зачем здесь эта девушка? Что все это значит?”

“Индокитай, так ли?” – она попыталась восстановить связь событий. – “Я была в самолете. Откуда я летела? Из Сибири? Из Франции? Откуда-то еще? Но в Индокитае я никогда не была, я туда даже не собиралась, это уж точно. Я все же что-то помню. Это не амнезия, память не потеряна…»

Глава 3

Начало 90-х

Внизу – сплошной облачный кисель. Леночка уткнулась в иллюминатор, разглядывая крыло самолета, оно мелко дрожало. “Вибрация. Ничего хорошего”, – отметила про себя, и отвернулась, откинулась на мягкую спинку кресла, погружаясь в свои ощущения, задремала. Тело стало наполняться светом и легкостью, все вокруг постепенно растаяло, и салон самолета, и небо, осталось лишь это месиво облаков, и она плывет в нем, как во взбитом креме, в этом облачном сладком креме. На душе – сладко и радостно, словно она на поэтическом вечере, и тут она вспомнила обрывок стихов, которые писала в школьные годы, в эпоху влюбленности в Оскара (то была прекрасная и дикая эпоха, тогда она стала сочинять стихи):

“Ты так хотел, ты создал это сам,

весь этот страстный мир для нас обоих.

Но я одна стою пред аналоем.

Я горсть огня несу твоим слезам…”

В те дни она завела “Дневник жизни” и исповедовалась в нем самой себе, и давала почитать Янке, посвящая ее в свои тайны. И заразила ее дневникописанием. Янка тоже завела сокровенную тетрадь: “Дневник страшных тайн”.

Отец приехал встречать ее один.

– Мама немного приболела, – сказал он, – а в основном, все в порядке.

Всю обратную дорогу Леночка не закрывала рта: рассказывала ему о тайге, о Сибири, о золоте, о “Махорке”, о Норде.

– Па, знаешь, как приятно возвращаться из дальних странствий в свою деревню, – острила она.

– Как не знать, – весело откликнулся отец, – Москва ведь и моя деревня тоже…

Возле самого подъезда Леночка открыла сумочку и выбросила кленовый листок на то самое место, где взяла его, уезжая.

Дома их ждала Ирина Николаевна. Мама приготовила праздничный стол с яблочным пирогом. Первым делом она спросила, как беременность, и наказала завтра же сходить в клинику, провериться. Она где-то в очереди услышала, что в Сибири страшная радиация, и ночей не спала, думая, как там Леночка?!

– Нет, мама, там никакой радиации, – успокоила ее Лена, – там такие здоровяки живут, как медведи. Ты бы на Виолетту посмотрела, жену бывшего шефа Влада, и сразу бы поняла, что климат там в сто раз здоровее московского.

– А как политическая обстановка? – поинтересовался отец, – у нас тут все кипит, того и гляди переворот будет.

– А политическая обстановка там тоже плохая, – улыбнулась Леночка: – все что-то добывают и всё уплывает за границу. Весь город об этом знает, а КГБ никого поймать не может. Общаются тоже как-то странно: представитель власти приветствует производственного воротилу: “Привет, жулик!”, а тот, улыбаясь ему, отвечает: “Привет, мент проклятый!”, и они начинают чинную беседу за рюмкой коньяка о том, что это, по сути, очень даже интересный факт, что золотишко уплывает за границу: “Народ стал, как маленькие дети”, – говорит воротила, – “золото ведь плавать не может”. А представитель власти ему отвечает: “Откуда же народу это знать, если он золота этого отродясь не видел и не увидит.”

Трошин засмеялся и возразил:

– Какая же это политическая жизнь? Это сплошной криминал. Вот в Москве настоящая политика: борьба за власть. Я тебе поэтому и говорил тогда по телефону, чтоб домой не торопилась. События назревают смутные. Может и гражданская война начаться.

– Не пугай дочь, – перебила его Ирина Николаевна, – никакой гражданской войны не будет. А если произойдут беспорядки, то мы их в Погорелом Городище пересидим, до тех мест никакая зараза не доходит. Правильно я говорю, Леночка?

На следующий день Леночка отправилась в свое новое семейное гнездышко. За три месяца на зеркалах и мебели скопилось много пыли. Пришлось потратить кучу времени на уборку. Протирая холодильник-бар, она нащупала с тыльной стороны ручки потайной рычажок, но поднимать его в верхнее положение не стала. Однако ей все же было очень любопытно узнать, что Влад написал для нее в письме, которое лежит в сейфе.

“Когда приедет, попрошу его открыть мне эту тайну, не могу же я всю жизнь сгорать от любопытства?” – решила она.

Вечером позвонил отец и пригласил на чай, как он обычно выражался, “почайпить”, сказав, что будет Боб, который очень ее хочет видеть.

Она обрадовалась возможности увидеться с Божмеровым, и тут же решила привести себя в порядок и отправиться к родителям.

Но, приподнявшись с кресла, ощутила резкую боль в позвоночнике и неприятную тяжесть внизу живота. Голова закружилась, и едва не теряя сознание, она плюхнулась назад в кресло.

– Ого! Вот это заявочки! – сказала она, осторожно прикоснувшись к животу ладонью и поглаживая его, будто нечто уже отдельно живущее от нее, да к тому же еще и капризное. Словно в ответ на свои мысли, она тут же ощутила толчки внутри живота.

В неудобной позе, завалившись чуть набок, Леночка лежала в кресле минут двадцать, боясь шелохнуться. Потом все-таки решила вновь попробовать подняться. На сей раз все было нормально, но тяжесть в животе осталась. С этой минуты она стала осторожно двигаться, стараясь не делать резких движений, ведь будущее дитя предупредило ее, что пришло такое время.

– Ну, погоди у меня! Вот родишься, я тебе покажу, шалунья, как мамку пугать! – говорила она, нежно улыбаясь и грозя пальчиком своему уже явно обозначившемуся животу. “Почему я решила, что это шалунья, а не шалун. Наверное, под впечатлением маминых просьб назвать, если родится девочка, Ирочкой”, – рассудила она.

Надев просторное платье, которое ей к этому случаю подарила мама, она отправилась к своим на чаепитие. Пересекая родной двор, взглянула на Янкины окна. “Интересно, как мои сексбомбы поживают? Вот дождусь Влада и покажу им фотки, где меня призрак трахнуть собирается. Это вам не какая-то там сосисочная “мурзилка”!” – подумала она и, представив, какие физиономии будут у Янки с Пончиком, громко засмеялась.

Боб уже был у Трошиных. Он прямо в прихожей расцеловал Леночку и пришел в восторг от ее живота.

– Привет, сибирячка! Привет! – воскликнул он.

– Ты так радуешься, будто имеешь прямое отношение к Леночкиному состоянию, – пошутил Трошин.

– А что, между прочим, все окружающие беременную женщину люди имеют прямое отношение к ее состоянию. Плод впитывает в себя все эмоции окружающего мира, через мать, конечно. Если я, например, нежно отношусь к Леночке, то дитя моментально вбирает в себя мою отцовскую энергетику, и я частично становлюсь его папочкой. Вот так, короче говоря.

– Ну, длинных разговоров на эту тему заводить не будем, – засмеялась Ирина Николаевна, – а то, не ровен час, до настоящего отца дойдут. Но мне все-таки интересно, кем же тогда такой энергетический папочка настоящему отцу ребенка приходится? Вопрос на засыпку.

– Закономерный вопрос. Отвечаю, – разошелся Боб, – меня законный муж в идеале должен воспринимать не иначе, как посланника божьего, ангела хранителя его дитяти.

– А не в идеале? – вставила Леночка.

– Просто донором, энергетическим донором, к тому же любящим, а это все равно что кровь родственника.

– Ну ладно, родственнички, садитесь за стол, – пригласила Ирина Николаевна.

За столом Боб вручил Леночке очередной затейливый подарок. Новинку электроники: записную книжку, кнопками и всем остальным напоминающую калькулятор, с блоком памяти.

– Опять шпионская аппаратура, – сострил Трошин, – а если стих надо срочно записать, тогда как?

– Запомни, Саша, поэзия и электроника две разные вещи. Стихи записывают на манжетах. Электроника, брат, дело серьезное! Так сказать, не связанная с бельем…

Леночка вдруг встрепенулась и перебила Боба:

– Насчет поэзии и электроники у меня тоже есть, что сказать. Ты, дядя Боб, здесь не прав, очень даже не прав. Вспомни Карпова, Боб!

– А, Карпов! Карпов да, это поэзия, конечно… Совсем забыл… Надо принять к сведению. Вот чем хороши откровения в кругу друзей: всегда открываешь для себя что-то новое в, казалось бы, уже отработанной теме…

– И оказавшись в кругу врагов, уже не болтаешь глупостей, – вставил Трошин.

– Примерно так, Саша, – ничуть не смутившись, отмахнулся Боб.

– Кстати, дядя Боб, я поняла, что Карпов тоже один из твоих энергетических сыночков, – продолжала Леночка, – он каким-то образом вместо тюрьмы оказался в Сибири. Я встретила его у подъезда нашего дома, и первое, что он сделал, это передал от тебя привет. Интересно судьба сводит людей. Прямо клубок у нас какой-то получается…

– Нет, дорогой Боб, ты меня извини, но ты точно резидент Погорельской разведки, – засмеялся Трошин, – попался! Раскалывайся, как ты вышел на Карпова и к Ленке в Сибирь его забросил?

– Саша, ты же знаешь, что меня все связанное с электроникой интересует. А этот парень наделал такого шороху, что им ЦРУ заинтересовалось, ну а нам-то и сам Бог, как говорится, велел. Я по нему сделал неплохой матерьяльчик, скоро опубликуют… Да, чуть не забыл, – перевел он разговор на другую тему. – Я, видишь ли, Леночка, уже позаботился о моем энергетическом ребеночке: рожать будешь в Парижской частной клинике с полным комфортом и гарантиями. Тебе уже сейчас надо сделать заграничный паспорт, и этим я тоже сам займусь. С визой проблем не будет.

Леночка вдруг погрустнела и, вздохнув, сказала:

– Милый, добрый наш дядя Боб, мы тебе так благодарны за такую заботу о нас (она огладила живот), но, к сожалению, нам надо появиться на свет именно в Москве… так наш законный папочка хочет, вот…

Божмеров несколько растерялся и недоуменно переводил взгляд то на Леночку, то на Трошина, то на Ирину Николаевну.

– То есть как в Москве? Что значит, хочет в Москве? Речь идет о здоровье его ребенка, а не о патриотическо-географических чувствах его отца… Что значит рожать в Москве, сейчас, вообще… инфекция, грубость, незащищенность… да он с ума сошел… дай его телефон, я позвоню и постараюсь убедить, что это глупо сейчас рожать в Москве. В конце концов, у тебя есть родители, которым, между прочим, тоже небезразлично, где ты будешь рожать, в каких условиях. Нет, это лирика…

– Леночка, миленькая моя доченька, Боб совершенно прав и мы на его стороне. Правда, Саша? – взглянула Ирина Николаевна на мужа, ожидая поддержки.

Трошин задумчиво потер висок и просто сказал:

– Пусть Ленка сама решает, что-нибудь случится, тьфу, тьфу, тьфу, по дереву постучать, Влад будет думать, что мы виноваты, настояли… Нет, меня увольте, пусть молодые сами решают, где рожать, кого рожать, зачем рожать. Я свое дело уже в этом плане сделал: вот сидит умная, рыжая, самостоятельная. А все потому, что я ничьих советов не слушал.

– Подождем решения Влада, – согласилась Лена.

После долгого чаепития вперемешку с коньяком Трошин захмелел, стал острить невпопад, изрекать сверх-откровения, и жена тут же поспешила изолировать, так сказать, его от общества. Боб заторопился домой и попросил Леночку немного проводить его, прогуляться с ним по скверу.

– Па как переберет, хуже сломанного компьютера становится, – покачала головой Леночка, вздохнув. – Сам не замечает, что несет. Может запросто вспомнить, какие ощущения он испытывал, когда ласкал маму, например, в речке. Ему кажется, что всем это потрясающе интересно. А бедная мама сквозь землю готова провалиться.

– Да, влияние алкоголя на интеллектуального творческого человека дает забавные результаты. Хам откровенен по хамски, а такие люди, как твой отец… ну, словом, у них не пошло это выходит.

– Ну, знаешь, Боб, может, для окружающих это и не кажется пошлым, а близким родственникам при этих излияниях не очень приятно присутствовать.

Незаметно для себя Леночка сама разоткровенничалась. Столько было переживаний, что она почувствовала необходимость поделиться этим с уважающим и понимающим ее человеком. В то, что Божмеров ее любит, она не верила, не допускала возможности перехода их отношений в любовь. Он был для нее другом, с которым можно посоветоваться, приоткрыть свою душу. Она рассказала ему все, что им с Владом пришлось пережить в Сибири, кроме, конечно, потайного сейфа с завещательным письмом.

– Логично, логично, – сказал Боб, выслушав ее, – очень даже логично. Пока золотая жила будет засекречена, твоему мужу всегда будет грозить смертельная опасность, он это понимает. С другой стороны, если это дело вскроется, он автоматически становится участником авантюры, вернее, преступления. Расчеты ведь делал он, и доказать это будет не трудно. Да, ситуация! Замкнутый круг… При таком раскладе выходит, что Владу выдержать свою золотую середину никак не удастся. Из этого круга для него лишь два выхода: или стать с ними за одно, или объявить им войну. И это он отлично понимает. Но пока, насколько я уяснил из твоего рассказа, Леночка, Влад придерживается из последних сил своей золотой формулы: ждет, что они сами наделают ошибок и все вскроется раньше, чем они успеют воспользоваться этим золотом, то есть раньше, чем появится состав преступления.

Леночка вдруг резко остановилась и привалилась к нему. Она была очень бледна и одну руку держала на животе.

– Что с тобой, деточка? – испугался Боб, поддерживая ее.

Она открыла глаза и с кислой улыбкой проговорила:

– В пузе словно зонтик раскрылся, кожа на животе того и гляди треснет.

– Зонтик – это замечательно, Леночка, – успокоился Боб, – маленький гномик раскрыл свой зонтик, чтобы маленький мальчик не написал ему на колпачок.

– Почему ты думаешь, что там мальчик, когда все хотят девочку? – спросила она.

– Неужели и этот бородатый викинг Влад тоже хочет девочку? – удивился Боб.

– Откуда ты знаешь, что он отпустил бороду? – в свою очередь удивилась она, – ты же видел его без бороды.

Боб рассмеялся и самодовольно объяснил:

– Запомни, деточка, на слове ты дядю Боба никогда не поймаешь. В Сибири все бородатые и усатые, вот. Об этом даже я знаю. Ты лучше мне скажи, где ты подцепила этого художника с пьяной фамилией? – добавил он, грозя ей пальцем.

– Кирного, что ли? – переспросила Леночка.

– Вот именно, Кирного-бухого, – поиронизировал Боб.

– Он сам объявился, а точнее, как ты уже знаешь, Влад его мне из Читы привез. Так что я здесь ни при чем…

– Деточка моя, не советую тебе и дело с картиной доводить до экспертизы. Рисунок явно сделан с натуры!

– Да ну вас, – засмеялась она, – скоро вы и меня саму на экспертизу потащите убедиться, саламандра я или нет, горю в огне или он меня не берет.

– Вообще, в этом что-то есть, – задумчиво произнес Боб. – Пути Господни неисповедимы. Может случиться, что этот Бухой, то есть Кирной, не спроста появился в твоей судьбе. Очень уж похоже изобразил, и прозвище угадал. И твой муж не зря на него так остро отреагировал, словно каким-то шестым чувством что-то неуловимое уловив. Жизнь, игра… случайности, совпадения, парадоксы – это елочные игрушки судьбы, и кто в это верит, тому легче в мире.

Мимо прошла женщина, обдав их тонким ароматом туалетной воды.

– Духи пахнут осенними листьями, а еще лишь начало августа, – сказал Боб, втянув носом воздух, – наверняка такой эффект произошел от смешения с запахами, которые принес ветерок. Не сама же она себе осень предпочла?!

– А может и сама, – возразила Леночка.

– Нет, деточка, осень любят лишь художники и поэты, а женщины воспринимают ее также, как деревья: обреченно. Если когда-нибудь ты встретишься с этим Кирным художником, он тебе подтвердит мою правоту.

– Отвяжись ты со своим Кирным, – отмахнулась Леночка, – мне еще только этого не хватало. И так моя последняя жизнь сплошная мистика, а ты еще какого-то Кирного мне пророчишь. Мою потребность в художниках полностью удовлетворяет дружба с Ларисой-Пончиком. Кстати, она, может, и знает этого Кирного, надо спросить… А что он, в самом деле, рисует портреты без разрешения натуры. В результате муж устраивает сцену ревности, друзья иронизируют. За натуру, в конце концов, платить надо.

– Вот-вот, началось, я так и предполагал, что Кирной не зря появился на твоем, на нашем, горизонте.

– Влад мой золотой муж, ты – энергетический, а этого куда отнести? – засмеялась Леночка.

– Кирной сможет стать только романтическим, потому что художники ни на какую другую любовь к женщине не способны. И ты знаешь, деточка, они всегда побеждают соперников по брачным схваткам. Удивительное дело: измазанные красками, несущие фантастический вздор, переполненные щенячьим восторгом, худые и гордые как мумии фараонов, и беззащитные, как влюбленные калеки с потенцией динозавров, они не имеют конкурентов в любви. “В чем дело?” – спрашивал я себя много раз, – “нельзя же иллюзию любить больше реальности?” Но тем не менее пришел к выводу, что можно, и такая любовь дает несравненно больший эффект, нежели реальная со всей физиологической атрибутикой: температура тела, запах волос, тембр голоса, реакции и так далее.

– Дядя Боб, тебе не кажется, что ты слишком увлекся этим сперматозавром, как ты его обрисовал, Кирным этим, – оборвала его Леночка. – И потом, зачем тебе еще один конкурент?

– Представь себе, детка, Боб любит троицу! – остроумно выкрутился Божмеров, – а вообще-то, деточка, когда дядя Боб говорит о других увлеченно, это значит, что он говорит о себе. Кстати, деточка, ты меня очень заинтересовала тем снимком, в баньке Акулина. Из твоего рассказа я понял, что этот снимок несет в себе более глубокую информацию, и мне бы очень хотелось на него взглянуть. Правда об этом снимке могла бы очень пригодиться твоему мужу.