В барханах песочных часов

Глава 29

В квартире Боба царила идиллия: Алена нежно перебирала волосы журналиста и ворковала о своих ощущениях. Боб разомлел как мальчишка, впервые вкусивший женские ласки. Он сам себя не узнавал – ведь женщины его давно так не заводили, и все его мужские чувства несколько притупились. Но вдруг какая-то легкомысленная девчонка так растревожила. А впрочем, все неспроста: в характерах обоих журналистов оказалось много общего. Алена тоже до встречи с Бобом относилась к мужчинам с прохладцей, она любила лишь игру и выпендреж. Когда доходило до дела и разгоряченный поклонник был уже готов на все, Алена быстро “сматывала удочки”: тю-тю, птичка упорхнула. Все нерастраченные женские инстинкты выливались у нее в игру воображения да невинный маленький онанизм, которым занималась она одинокими вечерами. Боб же, как выяснилось, тоже этим баловался. Разокровенничавшись, они поведали об этом друг другу в порыве интимных ласк, отчего сразу на миг словно сроднились.

– А между прочим, сын твоей подруги Лены Трошиной, знаешь ли, мой энергетический сынок, – произнес разнежившийся и размякший Боб.

– Да она мне не подруга, я с ней на свадьбе познакомилась, – ответила Алена. – И у нее, вроде, не сын, а дочь.

– Не только. Мальчуган остался в Париже, его усыновили бездетные супруги, оба врачи. Между прочим, когда Лена с Владом делали детей, а я ей перед этим мобильник подарил, и телефончик в миг соития молодых валялся невзначай рядом с ними, а я, хитрый дядя Боб, по точно такому же аппаратику, подключившись, через много километров московских улиц, всему этому был свидетель и тоже своеобразно участвовал в процессе, так сказать, на расстоянии, энергетически, и тоже ловил кайф, одновременно с молодой парой. Я знал, что Леночка родит двойню: девочку от физического партнера, и мальчика от меня! Мой оргазм был сильнее! Это был мощный энергетический выброс. И я запрограммировал судьбу моего сына: я уготовил ему жизнь в Париже. Недавно я его навещал. Чудесный мальчуган, красавец, умница, весь в меня!

– Боб, ты феномен! – воскликнула Алена. – Ты не представляешь себе, как ты потрясающе феноменален! У меня нет слов, я в отпаде! Я тебя люблю!

– Ну что ты, птичка моя, ты просто не встречала настоящих мужчин, – скромно сказал Боб. – Я тебе еще не то расскажу и покажу, если хочешь.

С этими словами он приподнялся на локте и принялся нежно целовать Аленины бедра.

С той минуты, как оба журналиста покинули свадьбу, они словно канули для всех друзей и знакомых, забывшись в гнездышке Боба и захлебнувшись любовными утехами. Весь мир для них сомкнулся и исчез, и не осталось в жизни ничего другого, кроме них двоих…

– Мне кажется, это была наша свадьба, Аленка, – истомлено бормотал Боб. – Аленушка моя…

А между тем Алену разыскивали на работе, обзванивали всех ее знакомых, звонили Трошиным и даже добрались до Перепутской. В общем, что называется, “били в набат”, и тому была причина. Как же иначе, ведь у Алены Кожемякиной находился материал с пометкой “срочно в номер”. То был большой обзор, который сгинул вместе с ней. Половина номера была уже в наборе. Кира Перепутская по телефону тут же предложила, в порядке взаимовыручки, поставить вместо исчезнувшего обзора свою статью, завуалированную под такой же политический обзор, разница лишь в акцентах, а заодно пригласила всю редакцию на вечер в поддержку своего кандидата с бесплатным банкетом.

– Я ведь понимаю, – сказала Кира, – журналисты сейчас материально плоховато обеспечены, а на вечере у них будет шанс хорошо покушать и выпить, там будет караоке и призы. И если все-таки удастся разыскать Алену, передайте ей от меня лично, пожалуйста, приглашение, пусть приходит со своими друзьями и подругами, нам очень нужны люди. Будущее за нами!

В понедельник Лена допозна ждала мужа, чтобы поговорить серьезно о дальнейшей жизни. Надо было как-то избавляться от хаотичных холостяцких привычек супруга, завязывать с дружескими пирушками. Ей надоело без конца принимать компании, которые таскал в ее квартиру Андрюша. Он любил выпить и побазарить, у него была куча приятелей, перед которыми он хвастался своим новым бытом и молодой женой, но Лене это было совсем не в кайф. Она устала, начала мечтать об одиночестве, о былом уюте, которого ей теперь так не хватало. Муж стал ее раздражать. Он оказался человеком, совсем непригодным для семейной жизни. Иногда он вдруг исчезал на сутки или на несколько дней, потом выяснялось, что спьяну “куда-то забурился и лежал в отрубе на квартире друзей”, как он сам это объяснял. В общем, в этот понедельник он не приволок веселую компанию, а опять исчез, видимо, “забурился”.

Лена всплакнула от обиды и безысходности, и далеко за полночь улеглась спать. Она чувствовала себя уничтоженной. Заснула быстро и без снов. Так, наверно, спят шахтеры после смены. Но среди ночи внезапно проснулась от подсознательного ужаса. Ничего не понимая, открыла глаза, и увидела на одеяле черную кошку, нивесть откуда взявшуюся. В плотно закрытые окна светила луна, ярко освещая животное с недобро желтым взглядом. Этот черный зверь неотрывно глядел на Лену и медленно двигался по белому пододеяльнику, подбираясь к горлу. Как могла сюда попасть кошка? Ерунда какая-то. Но она здесь, демонический немигающий взгляд! Уже на грудь перебралась. Сидит, смотрит. Не могли ее принести, никого в эти дни не было в квартире, Андрей ночевал у Трошиных, избегая выяснения отношений. Не было этой зверюги черной! Но сейчас она здесь, и не во сне, а наяву, вполне реальная кошка. Чего она уставилась, хочет впиться в горло?..

Такие мысли пронеслись в мозгу, и вспомнились рассказы тети Вали о всяких нечистых сущностях, которые появляются, если молодых сглазят на свадьбе или в бане, такое случается в жизни. Существуют моменты, в которые люди наиболее уязвимы для сглаза, порчи и всяких прочих неприятностей.

Лена вспомнила молитву от сглаза, которую ей говорила тетя Валя. Но язык ее не слушался, а губы словно ссохлись. Кошка спокойно и насмешливо, по-человечьи, смотрела на нее. Лена мысленно произнесла трижды: “Сихаил, Сихаил, Сихаил, Ангел, Ангел, Ангел”. Черная зверюга исчезла, будто и не было. Только пододеяльник чуть смялся. Лена перевернулась на другой бок, плотнее укуталась в одеяло и уснула.

Весь следующий день ей было не по себе. Она не просто была в каком-то внутреннем раздрызге, ей было страшно. Надо было идти куда-то, то ли к родителям, то ли в церковь, она на знала. Все-таки решила сходить в церковь, поговорить с батюшкой. Но неожиданно для себя поехала в Измайловский парк. Погода была чудесная, и она успокоилась.

В парке пахло свежестью и радостью. Лена с удовольствием разглядывала сувениры за стеклами киосков, наблюдала за влюбленными парочками, глядела на мамаш с малышами. Постепенно обретая гармонию с самой собой, гуляла она по аллеям. В голову лезли нежные воспоминания о самых заветных днях с Андрюшей. Вспомнилось, как часами они гуляли по Красной Площади и говорили обо всем подряд. Андрюша с упоением рассказывал про куранты Спасской башни:

– Представляешь, ведь раньше, ну, с самого начала, когда механизм этот в часах, он же устроен был по принципу музыкальной шкатулки, вот когда его устанавливали по указу Петра I, с башни неслась простенькая мелодия “Ах, мой милый Августин”. В 1852 году куранты стали в полдень вызванивать “Славен ты Господь в Сионе”, а в полночь – старейший в России военный марш Преображенского полка. После октябрьских событий 1917 года они заиграли “Интернационал” и “Вы жертвою пали…” Потом несколько десяткоы лет лет куранты вообще молчали, и из 35-ти их колоколов сохранилось только 10, а о местонахождении 25-ти вообще никаких сведений нет. В 1993 году началась их реставрация. А теперь, сейчас через пять минут услышишь… Вот, слушай, слушай! Ну?

– Ну?

– Теперь они отбивают не только часы, но и вызванивают попеременно через каждые три часа от полудня до полуночи что?

– Что?

– Узнаешь мелодию, а? Фрагменты из “Патриотической песни” и “Славься” Глинки.

– По-моему, это “Патриотическая песня”. Ты смотри, как вырядились эти девицы, ну прямо маскарад!

– Весьма занятно. – Андрей добродушно посмотрел вслед девушкам. – Очень мило.

– Сейчас многие слишком серьезно относятся к одежде, вот в чем отличие наших бывших “совков” от всего остального мира. Мы так и остались “совками”, – заметила Лена.

– Ну, ты знаток человечества, – усмехнулся Андрей. – Что же, мы не запад. У западного человека символ благополучия – счет в банке и собственный дом. А мы, при нынешней правовой незащищенности, в любой момент можем лишиться даже наших крохотных квартирок. Поэтому для нас дом – не способ самовыражения. Мы тратим бешеные деньги на “имидж” – одежду, чтобы произвести впечатление внешнего благополучия. Поэтому даже при самой изысканной одежде у наших соотечественников такие несчастные лица. Но не у нас с тобой, мы одеты под мировой стандарт, и лица у нас европейские, потому что мы дру-ги-е, – произнес он и заключил свою тираду долгим нежным поцелуем…

Воспоминания ее прервал заливистый собачий лай. Большая бернская овчарка возле пруда играла с маленькой таксой. Обе собаки забавно подпрыгивали, причем такса – длинный как кишка коротколапый кобелек – пыталась запрыгнуть на огромную овчарку, сучку. Собачьи брачные игры. Хозяева собак, парень и девушка, хохотали до слез, читая надпись на железном щите, прибитом к столбу.

Парень качнул широкими плечами и обнял девушку, на нем был свитер точно такой же, что на Федоре в тот день, когда… В тот вечер… Огненный сгусток давно уничтоженных эмоций, запретных ощущений и воспоминаний стал медленно всплывать в подсознании. Федор, его дрожащие от страсти губы, его сильные и ласковые ладони, которые жарко скользнули по ее обнаженному телу под расстегнутой блузкой… Нет, нет, это запретное, об этом нельзя думать, это должно быть полностью стерто из памяти! Она вышла замуж за другого и любит его, будет любить его наперекор судьбе, чего бы ей это не стоило. Нельзя вспоминать, иначе она погибнет, она сгорит в этом пламени… Хотя, говорят, саламандры не горят… Не горят только Огненные Саламандры, они живут иначе… Может, она не жила до сих пор, а лишь пряталась от жизни, она просто существовала, а жили вместо нее другие? Нет, не может быть…

Глава 30

“Как надоела эта уборка”, – с раздражением подумала Лена и швырнула рубашку мужа в шкаф. С появлением в ее жизни Андрея ей приходилось без конца разбирать сумбурные груды его книг, пачек бумаги, одежды. Муж все бросал где попало. Прежнего порядка не было. К тому же в квартире постоянно была какая-то пыль, и приходилось часто пылесосить и проветривать. Откуда он ее притаскивал, из редакции? Может, он где-то прячет пылегенератор? Надо разобрать письменный стол, выкинуть все лишнее, промыть…

В ящиках стола были рукописи, записные книжки, шариковые ручки, полудохлый таракан и дискета. Она вытащила все, просматривая и листая. Ничего интересного. Дискету вставила в компьютер. Информация обескуражила:

“Я, Андрей Нежный, журналист, находясь в здравом рассудке и полностью отвечая за свои слова, должен рассказать следующее. Я добровольно согласился стать объектом эксперимента, дабы сделать нужный материал и доступ к …» – пробел. Он стер часть записи. « В результате эксперимента, коего участником я стал благодаря академику Александру Петровичу Дуброву, я вспомнил и заново пережил свою предыдущую инкарнацию. Со всей ответственностью заявляю, что прежнее мое имя – граф Сергей Васильевич Тяжеломов. Будучи графом, я страстно любил женщину. Она была настолько необычна, необъяснима и парадоксальна, что я вынужден рассказать до мельчайших подробностей все, что случилось со мной в те годы. Мою возлюбленную звали Авдотья.

Мое первое впечатление от ее имени было потрясающим. Имя и фамилия казались совершенно несовместимыми, как два полюса. Но женщине этой на роду было написано совмещать несовместимое: любовь и ненависть, нежность и грубость, верность и измену, красоту и безобразие, богатство и нищету – словом, Бога с Диаволом. Право, было бы лучше, если бы я вообще не знал ее. Но вышло так, как хотела она…

В конце двадцатого столетия в возрасте, который хорош тем, что более ничего не хочется искать в жизни, кроме покоя, я невозмутимо бродил по самому оживленному району Парижа, любуясь красоткой Сеной, напоминающей вечную кокетку…”

Лена удивленно заморгала, ничего не понимая. В конце двадцатого века – это же сейчас? Но Андрей не старик и никогда не был в Париже. Значит, он вспомнил жизнь какого-то своего двойника или близкого родственника? Так бывает, об этом писали. Или он существует сразу в нескольких ипостасях? Хотя, нет. Сейчас Андрюше… Он родился в 61-ом. Тот старик, видимо, гулял по Парижу где-то в шестидесятом, или в конце пятидесятых. Может, для него это было концом двадцатого столетия. В общем, путаница.

“Вдруг у меня за спиной раздался звонкий девичий голосок, произнесший по-русски: “Здравствуйте, граф!” Я, не успев удивиться, оглянулся, но вместо предполагаемой девицы в метре от меня под огромным желтым зонтом сидела старуха, перед ней лежала кипа газет. Старуха торговала газетами.

– Вы русская? – прошептал я, чувствуя, что кровь моя холодеет от неприятного, жутковатого ощущения.

– Что с вами, граф? – ответила старуха тем же девичьим, слегка обиженным голосом. – Хоть бы отозвались на мое приветствие.

– Да-да, здравствуйте, – взял себя в руки я. – Но, извините, с кем имею честь?

– Однажды, граф, вы попросили меня сделать так, чтобы вы навсегда забыли одно имя. Я так и сделала. Стоит ли напоминать вам его вновь? Впрочем, более вы ничего не просили вычеркнуть из вашей памяти. Помните: начало века, Санкт-Петербург, артиллерийский полк? Вы тогда были в чине капитана. Кажется, лошадь, которая во время верховой прогулки испугалась и понесла дочку командира полка, была белой масти с черным пятном на брюхе. Тогда вы, граф, наверняка, в вашем представлении, совершили отважный благородный поступок, догнав и поддержав юную всадницу, которая уже была выброшена из седла и висела, запутавшись в стременах. Но я должна вас разочаровать: девочка в вашей помощи нисколько не нуждалась.

На этом месте старуха рассмеялась. Каково было мне, глядя на это изглоданное временем лицо, слушать ангельский смех, будто смеется девочка лет тринадцати.

Черт! Откуда, в конце концов, старая ведьма знает это? – подумал я, все более раздражаясь. – Мистика? Париж? Усталость?

– Ни то, ни другое, ни третье, милый граф, – читая мои мысли, воскликнула она. – Это всего лишь наука, самая настоящая наука, граф, которая заполняет пустоту между Богом и человечьей душой. Полковничью дочку тогда поддержали другие руки, которые вы не могли видеть. Потом девчонка еще много раз сама подстраивала так, чтобы лошадь ее понесла. О! Это божественное ощущение! Мир теряет наслаждения, все далее уходя от природы. Мою подружку, например, вертолет всю ночь носит над Парижем, и она, болтаясь на тросу, тщетно пытается ощутить тот чудесный дар, который когда-то легко обрела юная всадница…

Я стоял в оцепенении, слушал юный голосок, смотрел на старуху, пытаясь разглядеть ее глаза, но вместо них возникали картины из похороненного прошлого. Да, я вспомнил: в начале века я служил в артиллерийском полку под началом полковника фон Кан. Летом губернатор частенько приглашал офицеров с семьями в свою летнюю резиденцию. Волшебное было местечко, да и время тоже. Старинный особняк утопал в зелени таинственного сада, переходящего в настоящий лес, где густые золотисто-изумрудные ветки трепетно вздрагивали, а высокая трава вспыхивала разноцветной мозаикой цветочных головок и неожиданными ягодными полянами. Глубокие озера и пруды играли с небом, на котором явственно проступали очертания Бога. Мироощущение было соответствующим: небо с Богом, Россия с добрыми людьми, русский офицер – хранитель Божьего царства на земле.

В один из таких выездов на отдых я впервые вблизи увидел дочь полковника – Авдотью. Выйдя прогуляться перед сном, я застал ее на пруду за весьма странным занятием…”

Лена выключила компьютер и быстро сунула дискету в карман. Она решила во что бы то ни стало срочно разыскать Андрея и выяснить, что это значит, что за галиматья на дискете. Села на телефон, обзвонила всех родных и знакомых, всех друзей – но никто ничего путного не сообщил. Нежный исчез несколько дней назад и до сих пор нигде не объявлялся.

“Возможно, он куда-то опять забурился по-пьяному делу. Или у па”, – подумала она и позвонила по родительскому номеру. Телефон у них был занят. Терпенье лопнуло, и Лена помчалась на квартиру родителей.

Она не заметила, как дошла, пересекла родной двор, влетела в подъезд, поднялась на этаж. Нетерпеливо надавила на кнопку дверного звонка.

– А, вот и ты! – обрадовался Трошин, открывая дверь. – Я почувствовал, что сегодня явишься, редко же ты заглядываешь в родные пенаты. – Он приобнял дочь. – Ну проходи скорее, рассказывай, как дела?

– Па, Андрей здесь? – с порога выпалила Лена.

– Нет. А что ты так взволнована? Опять поругались? Это ничего, милые дерутся – только тешатся. Кстати, у нас гость, Федор Туркин. Да ты его знаешь.

Лена следом за отцом прошла в комнату и чуть не споткнулась, увидев в кресле вальяжно откинувшегося Федора в элегантном костюме. Пиджак слегка коробился на широких плечах. Он поднял на нее глаза, распахнутые углами к вискам, будто сильная птица взмахнула крыльями. Взгляд его был невозмутим, но в самой их глубине полыхнули оранжевые молнии. Лену обдало жаром, и она чуть не задохнулась от волнения.

– Да что это с тобой, дочура? – сказал Трошин. – Не переживай, любит тебя Андрейка, любит.

– Па, он пропал, его нигде нет, – пробормотала Лена, стараясь не смотреть на Туркина. Сердце ее бешено колотилось, уголки губ вздрагивали, она отвернулась к окну, но все равно затылком видела, ощущала Федора, его огромные ласковые ладони, которые он сейчас небрежно разбросал на подлокотники старого отцовского кресла, его густые черные волосы, ниспадающие на ворот клетчатой рубашки. Он отращивает волосы, ему идет. Он не похож на сотрудника госбезопасности. Маскировка? Уволился? Хотя, разве способен он уволиться, бросить службу?

– Да куда он пропадет? – улыбнулся Трошин. – Ты такая же паникерша, как и твоя мать: вечно из мухи слона делаете. Ведь нам, поэтам, необходимо общение в своей среде за бутылочкой хорошего коньячка да за водочкой с закусочкой. Это творческая подпитка, а жены не понимают. Предупреждал же я тебя, Ленка, предупреждал. Эх, молодость! – воскликнул он, махнув рукой.

Раздался звонок в дверь, и Трошин направился открывать. Едва он выше, Лена повернулась к Туркину и, робея, произнесла:

– Федя, я нашла Андрюшину дискету с записью какого-то опыта. Все так странно. Реинкарнация и вообще…

Федор закинул ногу на ногу и мягко произнес:

– Леночка, я должен с тобой поговорить. Сегодня ты поедешь со мной. Ты ведь еще не была на моей новой квартире. Кстати, дай-ка дискету. Спасибо, перепишу и верну. Мужу ничего не говори.

– Я не люблю его, – выдавила сквозь слезы Лена. – Разведусь.

– О, какой у нас гость! – послышался голос Трошина. – Ты что ж не позвонил?

– До вас дозвонишься, как же, – весело воскликнул Божмеров.

– Дядя Боб! – бросилась она на шею входившему следом за отцом Бобу. – Ура, ура!

– Прямо с самолета к вам, – сказал тот. – На сей раз из Шри Ланки. Привез чемодан сувениров. А где Ира?

– Она с Иришкой в цирке, скоро уж появятся, – сказал Трошин. – Ну так давай отметим прибытие.

– Привет, – Божмеров протянул руку Туркину. – Как там Матросская Тишина поживает, есть весточки из нашей родной камеры?

Глава 31

“…Я впервые вблизи увидел дочь полковника – Авдотью. Выйдя прогуляться перед сном, я застал ее на пруду за весьма странным занятьем: девочка с кем-то разговаривала, хотя вокруг не было никого. Потом я понял: разговаривала с лебедем, спокойно плавающим посреди пруда. Приняв сей факт за одну из причуд восторженной юности, я подошел к ней и сказал что-то вроде: “Ну и красота! Прямо сказка! Те, кто хотел бы понять язык птиц и зверей, со мною согласятся”.

– Ну так возьмите и научитесь понимать! – дерзко выпалила Авдотья, видимо не очень довольная моим появлением.

– А вот возьму и научусь, – с нарочитой обидой ответил я.

– Жизни вашей не хватит, – вновь съязвила Авдотья.

– Эй, птица-а! – крикнул я лебедю. – Белый цвет пророческий! Ответь нам, благородная птица, что будет с Россией и с нами во времени будущем?

Я еще не успел насладиться поэтичностью своих слов, как случилось невероятное: Авдотья пронзительно вскрикнула и дернулась, словно кто-то неожиданно из темноты схватил ее сзади за плечи. Я вздрогнул и уставился на нее, но тотчас же, по ее полным ужаса глазам, сообразил, что смотреть надо на пруд. То, что я увидел в следующее мгновенье, стало моим кошмаром, возникающим в болезненных снах на протяжении многих лет…

Лебедь на моих глазах стал увеличиваться в размерах, шея непомерно вытянулась, клюв сделался огромным и загнулся серпом вниз. Птица уже не плавала, а стояла на длинных лапах, которые, вытягиваясь все выше и выше, поднимали ее над водой. Но огромные белые крылья словно увязли в плесе, и птица напрягалась, стараясь вырвать их. Еще усилие, и это удалось. Лебедь с душераздирающим стоном взлетел и понесся над нами. Я успел заметить, что крылья у него красные – словно все в крови, и капли, оброненные мне на лицо, неприятно горячили лоб.

Я вновь взглянул на Авдотью и остолбенел пуще прежнего. Передо мною на траве в мучительно-сладострастной позе лежала женщина зрелого возраста. То, что она испытывала наслаждение, для меня было несомненным. Она словно пыталась проползти сквозь невидимое кольцо, плотно облегающее, но подвластное формам ее содрогающегося тела. Я стоял завороженный, и все это время мое тело испытывало сладкую истому, словно я сам проползал сквозь отверстие. Не знаю, сколько времени длилось наваждение, но мне показалось, что я находился в этом состоянии все свою жизнь от рождения. В себя привели меня резкие слова Авдотьи:

– Что вы наделали! Что вы наделали! – Повторяла она как в бреду, сидя на траве и раскачиваясь в разные стороны.

– Умоляю, успокойтесь, – бормотал я, хотя самого впору было успокаивать. – Я ничего такого не сказал, и вообще это вовсе не лебедь, а скорее всего фламинго: причуда губернатора.

– Зачем вы у него об этом спросили? – резко бросила Авдотья.

Передо мною вновь стояла пятнадцатилетняя девочка, раздраженное дитя, и я успокоился.

– Как зачем спросил? Россия – родина, отечество, я – русский офицер, я…

Авдотья не дала договорить, решительным движением приложила свою ладошку к моим губам и, уставясь на меня мерцающим взглядом, заговорила медленно и монотонно:

– Откуда вы знаете, что Россия – ваша родина? Ваша родина, может, совсем не здесь. Больше так никогда не говорите.

– Я понимаю, я очень виноват, – пытался оправдаться я сквозь ее ладонь. Кивал и соглашался со всем, лишь бы она успокоилась.