39 долей чистого золота

7

Таня перевела дух и перелистнула страницу:

– Знаешь, мне почему-то близка ее история.

– Это потому, что ты думаешь о своих ногах, когда представляешь ее, – разъяснил Витя.

«"Все идет по плану! " – заявил лечащий врач.

"Много ли вы знаете о планах? " – думала я про себя, когда он начал говорить и, видимо, обращаться к снимку: «Операция прошла успешно, все осколки удалось извлечь, кости срастаются хорошо, спицы мы вытащили, и уже через некоторое время вы сможете начинать вставать. Вскоре с вами будет заниматься физиотерапевт, и массажист начнет разрабатывать ногу». Доктор сел на кровать и положил руку на одеяло, а затем неспешно провел ей по моей спине вдоль всего позвоночника. Этот жест привел меня в недоумение, но скорее приятно, нежели наоборот, даже сквозь толстое одеяло я почувствовала тепло его ладони. От этого я сжалась еще больше и затаила дыхание, а доктор, немного наклоняясь ко мне, продолжил говорить низким тихим голосом: "Тройной перелом малой берцовой и большой берцовой кости сделал вашу ногу короче, но с вами будут работать хорошие специалисты, и со временем ногу можно будет растянуть". Я почти не слышала его, потому как все мое внимание оттянула на себя его горячая рука, все еще согревающая меня в районе левой почки, словно водяная грелка, и, к собственному удивлению, мне не хотелось, чтобы он ее убирал. Не увидев от меня никакой реакции, он помолчал, посидел рядом еще пару минут, а затем удалился, отняв теплую руку со словами, что еще зайдет ко мне сегодня».

– Дальше мазня, видно только кусок слова, похожего на «сентября», и еще несколько огрызков, – сказала Таня и посмотрела на дверь.

– Возможно, он намок, когда тут был потоп, у соседей сверху в прошлом году сорвало кран, дома их, конечно же, в тот день не было, и у нас был Ниагарский водопад. Я первым услышал воду, когда она еще заполняла пустоты в полу верхнего этажа, а потом почувствовал ее брызги на своем теле, мне было страшно, я ведь был один и не знал, что делать.

– Почему Ниагарский? – поинтересовалась Таня.

– Просто так сказал – других не знаю, – смутился Витя.

Таня встала на носочки и взглянула на верхнюю полку секретера – там тоже лежали разные тетради и бумаги, скрученные ленты и даже коробочки с лекарствами, настолько выцветшие, что невозможно было прочесть их названия.

– А где твой отец? – спросил Виктор в тот момент, когда девушка тянула руку к стеклянной статуэтке.

Этот вопрос отвлек ее от изучения вещей и заставил повернуться к двери: лицо ее стало грустным и задумчивым. Таня вспомнила сон, который ей приснился в поезде по дороге сюда, глаза ее стали стеклянные, будто бы повернулись в прошлое, и она ответила:

– Я не смогла его спасти.

– От чего?

Таня думала о силуэте, который исчезал у нее на глазах во сне, стирая пальцами пыль с хрустальной статуэтки.

– От того, что он исчез.

– Где? – с полным непониманием спросил Виктор.

– Во сне.

– Ааа! Тогда ясно.

– Дело не в этом, – Таня продолжала говорить совсем непонятные для Виктора слова. – Есть вещи, которые не произошли в моей жизни. Они – уже не произошли, как несостоявшиеся события прошлого. Например, в моей жизни не было выпускного, я отменила его сама, потому что не хотела смотреть на то, как пухлые мамы в длинных ажурных платьях с брошью на груди расцеловывают раскрасневшиеся щеки своих чад, громко выкрикивая, как гордятся ими, и теребя в руках только что полученные дипломы. А рядом с ними стоят усатые папы в пиджаках и лакированных ботинках и тоже гордятся – но молча, периодически растягивая улыбку и приподнимаясь при этом на мысочки, раскачиваясь назадвперед, словно пластмассовая кукла на панели автомобиля. Не хотела, потому что меня никто не теребил бы за щечки и не расцеловывал в пьянящей радостью эйфории, моих родителей на тот момент уже не было. Мама скончалась от тяжелой болезни, когда мне было всего четыре, я помню из того времени лишь фрагменты: короткие проходы по улице, ее волосы, красный совок, желтый горшок и круглую плоскую белую лампу с тонкими красно-оранжевыми полосками, висящую над моей головой. Как мне кажется, я еще помню запахи, но они скорее уже из моего воображения, нежели из реальных событий. Эти воспоминания для меня очень ценны, поэтому они лежат на отдельной полке моего сознания, закрытой на ключ, на все два оборота до упора, дабы не мешаться с бредовостью моего воображения и ни в коем случае не пересекаться с фантазией.

Отец, – вздохнула Таня, – отец умер за полгода до выпускного, зимой. Как странно это бы ни звучало, он пошел на кладбище к матери, чтобы помянуть ее, и, напившись, уснул в сугробе на ее могиле. Стоял мороз – такой, от которого снег хрустит под ногами, словно свежая капуста, а изо рта валит густой белый пар, как из дымовой трубы. Нашли его только на следующий день, и то случайно, потому что утром вновь повалил снег. Могильщики проходили мимо и заметили торчащий кусок синей спортивной сумки. Не успели обрадоваться находке – как тут же еще одна – неожиданно и странно. Когда в дверь позвонили полицейские, мне сразу стало не по себе. Они сообщили о смерти отца очень холодно и равнодушно, будто сами были уже трупами. Я заполнила необходимые бумажки и бросилась бежать, на мне были валенки и расстегнутая синтепоновая куртка. Сестра была в гостях у своего молодого человека, того самого, который на сегодня уже стал ее мужем. Туда я и принесла эту дурную весть. Глупая смерть, глупая и обидная. Больше ничего говорить об этом не буду, все и так понятно.

На мой выпускной пришла бы только сестра, она бы пришла обязательно! И ни в коем случае не опоздала и сделала бы все, что требовалась от нее, так как груз ответственности за мое воспитание лег на ее широкие плечи плотным ровным слоем в ту самую ночь, когда я принесла ей дурные вести. Но, скорее всего, она не гордилась бы мной, а взглянув в приоткрытый диплом, из которого торчал вкладыш с оценками, лишь сухо и уверенно сказала бы: «Могла бы и лучше».

Именно поэтому я аккуратно переместила свой выпускной в раздел «Несостоявшиеся события моей жизни». Там же оказались: музыкальная школа по классу фортепиано, пионерский лагерь, первый поцелуй с одноклассником под луной на крыше и маленькая противная собачка на тонких трясущихся лапках, одетая в человеческую одежду. Боже, какое уродство! Но еще несколько лет назад это была моя несбыточная мечта.

Все эти вещи и события не произошли в моей жизни по тем или иным причинам, искать которые нет никакого смысла. И даже если сейчас кто-нибудь возмутился бы и сказал, что, в отличие от выпускного и пионерского лагеря, собаку приобрести никогда не поздно, я ответила бы так: «Я ее уже не хочу!» Всему свое время, а время этих событий в моей жизни уже прошло, вернуть его никак не получится, а посему нет смысла хранить все это в разделе моего сознания под названием «Печаль и сожаления». Как только сие убеждение меня посетило, я незамедлительно выбрала самое укромное место в своем сознании, выкопала глубоченную яму и, проявив максимальную толерантность к собственному эго, со всеми положенными на то почестями похоронила свои неосуществившиеся желания, дабы более не испытывать каких-либо угрызений совести и сожалений. С того момента жить стало гораздо легче, и обида на весь мир за несправедливое отношение к себе покинула меня.

Таня не видела лица Вити, но ей казалось, что в этот момент оно вытянулось, словно тесто, медленно вытекающее из перевернутой кастрюли.

8

Весь следующий день Таня провела за тренировкой, как и наставлял худрук. Во все особенно сложные моменты девушка представляла, как он в замедленном действии поворачивается к ней и поднимает вверх указательный палец – это придавало сил и мужества. От заката до рассвета, с перерывом на диетический обед и стакан воды на ужин – Таня была собой вполне довольна, и настроение от этого взлетело под самые небеса.

– Сегодня я зашла только поздороваться, – сказала она Виктору, открывая коробку, стоящую у нее на пути.

Среди прочего барахла Таня заметила фото, вытащила его из коробки и положила рядом.

– Занята чем-то? – спросил он.

– Угу! У меня сегодня ударный день, все хорошо идет, не хочу прерываться, так что увидимся завтра. Ой, то есть услышимся, – исправилась она.

– Ладно, – погрустнел он.

В этот момент Таня впервые в жизни почувствовала некий груз ответственности за то, что она, возможно, не оказала Виктору должного внимания в этот день, и это чувство не покидало ее вплоть до следующего визита.

9

Таня снова наткнулась на открытую в прошлый раз коробку с барахлом и внимательно рассмотрела фото, лежавшее рядом: черно-белое, матовое, размер чуть меньше стандартного – десять на пятнадцать.

– На фото изображен человек, сидящий под деревом в меховой шапке-ушанке, армейских ботинках и достаточно толстой куртке. По обе стороны от его ног виден бордюр и газонная трава. На дереве имеется листва и, если внимательно присмотреться, как будто бы ягоды. Человек отвернулся в сторону и уткнулся в ствол, прикрыв лицо руками. Очень интересное фото, – поделилась она находкой с Виктором.

– И сейчас ты скажешь, что у тебя ощущение, словно уже видела это где-то, – усмехнулся он.

– Да! Ты опередил мои мысли, я точно это где-то видела. Я понимаю, что тебе смешно, но это чистая правда.

– Это паранойя, слыхала о таком? – продолжал собеседник, у которого было игривое настроение.

Таня села на пол и молча стала вытаскивать вещи из коробки одну за другой, прикрывая нос от пыли.

– Даже не представляю, где ты могла видеть мужика, сидевшего у дерева, это ведь такая редкость, как такое не запомнить.

Таня продолжала молчать, сидя на полу и скрестив ноги, ее глаза были опущены вниз, а лицо принимало все более обиженное и замкнутое выражение.

– Обиделась? Ну ладно тебе, просто иногда ты очень забавно рассуждаешь.

Таня закатила глаза и молча сделала гримасу в сторону двери Виктора.

Через несколько минут голос за стенкой снова заговорил:

– Ты будешь читать мне сегодня?

– Я уже читаю, ты что, не слышишь? – съязвила Таня, желая нарочно обидеть собеседника.

– Нет.

– Ну, тогда сам после прочтешь, я положу дневник тебе под дверь.

– Договорились.

После некоторой паузы Тане показалась, что она переборщила с издевками, и она стала подбирать слова, чтобы извиниться, это ведь не простой случай, когда можно так пошутить.

– А знаешь, – начал Виктор первым, – почему я не хотел говорить о себе? Совсем не потому, что стеснялся, я себя принимаю таким, каков есть, я нашел массу преимуществ своего положения и совсем не страдаю от своего недуга. Но мне не нравится то, как меня воспринимают окружающие люди – неполноценным. Я ненавижу жалость к себе, жалость – это самое отвратительное из всех свойственных человеку чувств, оно только мешает жить, заставляя человека болтаться в некоем пространстве между действительностью и воображаемой ситуацией, созданной сострадальцами, – ведь из жалости мне врут и лицемерят, думая, что я этого не вижу. А я «вижу» – вижу гораздо больше и яснее зрячих людей. А ты разговариваешь со мной без капли жалости и сострадания, мне нравится это, я чувствую себя хорошо.

Таня подошла к двери и почувствовала непреодолимое желание увидеть Виктора, она представляла его, перебирая в голове образы молодого человека, сидящего за стенкой. Ей виделся худощавый паренек с белой кудрявой головой, похожей на раскрывшийся после цветения одуванчик, с курносым носом и щербинкой на передних зубах. Пусть он будет таким. Ничего не сказав, Таня вернулась к своему месту у секретера, села на пол, облокотилась, поджав ноги в коленах, и раскрыла дневник.

«"Некоторое время" – со слов доктора Андрея Сергеевича – заняло полгода. Хорошо, что я сразу не знала об этом, иначе выдержать их было бы куда сложнее. В день выписки за мной приехали родные и друг нашей семьи Михаил, которого я до настоящего момента ни разу не видела. Миша – как его все называли – был два метра в высоту и примерно столько же в объеме, лицо его в точности походило на морду сенбернара – золотистые глаза, непонятно что отражающие из-за красных нижних век, и брыли, свисающие до шеи вместе со вторым и третьим подбородками. На голове – взлохмаченные волосы, а сзади зафиксированные подушкой пролысины, оставленные примерно несколько дней назад. Рубаха в синюю крупную клетку еле-еле сходилась в области живота, образуя овальные щели между пуговицами, из которых проглядывали волосы и пупок. Стойкий запах перегара наполнил небольшую больничную палату уже через несколько минут после прихода гостей, в то время, когда меня уже пересаживали в кресло, чтобы проводить к выходу. На мне было сиреневое широкое платье с кружевами и белые валенки сорок пятого размера – больше ничего на больную ногу пока не налезало. Моему удивлению не было предела, пока я не узнала, зачем пригласили друга семьи, с которым до сего момента мы не встречались, в столь важный для меня день. Оказывается, доктор рекомендовал еще несколько месяцев поднимать и спускать меня по лестнице в вертикальном положении, а для этого нужна сила сильная – совсем такая, какая есть у Миши. Затем-то он и приехал ко мне в больницу, любезно согласившись в буквальном смысле взвалить на себя все мои перемещения. Это обстоятельство, преподнесенное как факт, заставило меня волноваться и испытывать неприятные чувства, представляя телесный контакт с Мишей, но я ничего не сказала, а лишь улыбнулась, когда нас представили друг другу.

Время научило меня ценить то, что дает мне жизнь, хоть я и была до сих пор трупом, погруженным в пучину комплексов, страхов и шизофренических видений, наполнивших мою жизнь до краев, но я все же старалась включаться в реальность и радоваться происходящему.

Медсестра осмотрела палату в поисках забытых вещей и, не обнаружив таковых, толкнула коляску вперед к двери, в то время как я, сидя в ней, вдыхала запах свежих хрустящих тюльпанов, окунувшись в них с головой, в прямом смысле пытаясь заглушить запах перегара. В дверях показался Андрей Сергеевич, он широко улыбнулся и, сделав шаг вперед, присел у моих ног, приблизительно так же, как присел бы человек, желающий сделать мне предложение руки и сердца, только вместо кольца в руке он держал мою выписку и сменный хирургический бинт.

– Не забывайте вытягивать ногу вперед, – повторил он свои предписания, покручивая мою лодыжку в разные стороны, – вот так (потянув мою ногу и сделав мне больно в такой приятный романтический момент).

Я выглянула из-за букета и посмотрела на него. Прямо ему в глаза. По телу пробежал острый тонкий электрический разряд и остановился в ноге, сжатой его сильными горячими руками.

– Хорошо, – ответила я и кивнула головой, не отводя глаза.

То ли он был потрясающе красив, то ли мне так казалось в силу испытанного мной стресса. Возможно, это всего лишь моя душа трепетала от желания быть заполненной любовью и заботой.

– Тогда я жду вас через две неделе на приеме, – доктор поднялся с колен и, улыбнувшись, вышел первым.

Для меня это было что-то вроде назначенного свидания, и я стала планировать, что надену в этот день, пока меня везли по коридору к выходу.

Мне ужасно хотелось домой, в свою маленькую уютную квартиру, где было так, как нравится мне, где можно было закрыться ото всех и не вылезать из постели несколько дней, в маленький мир, принадлежащий только мне одной. Но, увы, это было невозможно: перемещаться без помощи посторонних никак не получалось. Чтобы помыться, мне приходилось прибегать к помощи одного, а то и двух людей, сложно представить, насколько это невыносимо.

Итак, я приехала жить к родственникам, меня привезли и сгрузили в предварительно подготовленную для меня отдельную комнату, которая изначально планировалась как большая гардеробная. Также она соединяла две части квартиры, принадлежавшие разным хозяевам. Миша с легкостью выполнил возложенную на него миссию и, загрузив меня на спину, словно большой походный рюкзак, поднял по лестнице на второй этаж. Неприятные ощущения от этого были несравнимы с тем, что я стала обузой для семьи своей сестры. У них вот-вот на свет должен был появиться малыш, а я со своим недугом вторглась в их жизнь и повисла как дамоклов меч и, возможно, даже изменила некоторые планы. Я чувствовала это, хотя никто не подавал даже вида, все радовались моему появлению в доме, создавая призрачность благополучия».

– Я ее очень понимаю! – прервала Таня чтение. – Очень! Я тоже была обузой для своей сестры, когда умерла мама, а затем отец, она делала вид, что любит меня, но в душе носила обиду на жизнь, за то, что та лишила ее преимуществ молодости, всучив опеку надо мной, при том, что я была очень непростым ребенком. Точнее сказать, мы просто очень разные.

– А я не сложный! – заявил Виктор. – Я многое делаю по дому и стараюсь не напрягать мать своим присутствием. Порой она по нескольку дней не замечает меня, занимаясь устройством своей личной жизни.

«Я лежала на кровати, уставившись в потолок, в уютной маленькой комнатушке без окон, не отличая день от ночи, не видя дневного света и блеска солнечных лучей, до тех пор, пока в дверном проеме не появлялся огромный силуэт моего носильщика с разящим смрадом спиртного. Он выносил меня на улицу, сажал на лавку, а сам садился на другой конец и, отвернувшись в сторону, закуривал сигарету. Мы почти никогда не разговаривали, думаю оттого, что не находили общих тем, а давиться дежурными фразами только ради того, чтобы что-то сказать, нам обоим было не нужно, в этом мы были солидарны. Время прогулки зависело от погоды и моего желания – иногда мы сидели часами, за это время Миша несколько раз успевал закинуть голову кверху и захрапеть. Храп его длился недолго, становясь все громче и громче, отчего, собственно, и происходило пробуждение. Затем он встряхивал головой, шлепал губами и снова закуривал сигарету. Я тоже иногда закрывала глаза, но не для того, чтобы похрапеть, а только лишь от яркого солнца, от которого мои глаза успели отвыкнуть за время пребывания дома. После прогулки Миша затаскивал меня обратно в комнату и, наследив грязными ботинками, уходил на кухню поболтать со своими друзьями. Я никогда не присоединялась к их посиделкам – им и так хватало меня более чем. Стараясь вести себя тихо, я закрывалась в своем склепе и думала о своей жизни, знала наперед многое из того, что произойдет со мной в будущем, но почти ничего о том, чем закончится каждая из происходящих со мной историй. Я зажмуривала глаза и пыталась перенестись обратно в тот день, когда со мной произошла трагедия, уводя себя от этого момента в разные стороны. Я пыталась вернуться обратно и изменить этот день в целом – можно было остаться в кровати и целый день провести под одеялом, не вылезая даже на перекус. Зажмурив глаза, я старалась оказаться там, старалась так сильно, что мне даже слышался громкий протяжный гудок электропоезда, но, очнувшись, я оказывалась там же, где и была, – на своей кровати, в склепе, освещенном слабым светом ночника, с двойным переломом большой и малой берцовых костей, который сделал мою ногу короче на несколько сантиметров. Я знала, что, когда я начну ходить, часть разницы оттянет на себя тазобедренный сустав, облегчив передвижение, но перекосив при этом мое тело так ужасно, что мне не захочется смотреть на себя в зеркало. Я стану хромая и перекошенная. И мне надо вернуться обратно и изменить это, я же могу, точно могу это сделать, нужно просто понять как».

– Я не понимаю, посредством чего она собирается вернуться в прошлое? – прокомментировала Таня.

– Мать говорила, что после полученного сотрясения мозга она стала немного куку – вроде ничего никому не говорила, но делала какие-то странные вещи.

– Какие?

– Путала людей, мою мать с кем-то спутала.

– Да, ты говорил.

– Интересно, ей удалось вернуться? – посмеялась Таня.

– Нет, она же так и была всю жизнь хромая, – серьезно заявил Витя. – Как будто, если бы она перестала хромать, можно было бы подумать, что ей удалось вернуться в прошлое и изменить этот несчастный день.

– А может, она изменила! Но не этот день, а какой-то еще, считая его неудачным, а это уже стало следствием изменений.

– Это очень сложно, – после паузы задумчиво сказал Витя. – Если бы изменилась некая ситуация, то знать о ней она уже не могла, потому как ее попросту не было.

Таня помотала головой и, захлопнув дневник, встала.

– Я пойду, мне еще надо одно дело сделать, – сказала она.

10

Все утро лил дождь, он звонко стучал по крышам домов, задорно брякал по металлическим поверхностям, пробуждая Таню ото сна. Капли ударялись о козырек подоконника, от удара подлетали вверх и разбрызгивались мелкими мокрыми точками по стеклу. Таня накинула халат и распахнула балконные двери. Прохладный воздух, будто поджидая этого момента, тут же ворвался в комнату, взяв в свои объятия сонную девушку. Таня запахнулась и вышла на балкон, ступив босыми ногами на холодный и влажный каменный пол. С нижнего этажа струилась тонкая голубоватая струйка дыма, а за ней вылетало целое серое дымовое облако и медленно растворялось в листьях яблоневого дерева. Таня услышала знакомый кашель и высунулась с балкона, чтобы посмотреть: дедушка Катюши сидел в кресле и переворачивал газетные страницы, откладывая в сторону уже прочитанные.