Незнакомка с родинкой на щеке
- -
- 100%
- +
Отчего же в газете не писали про извозчика? Ежели он жив, то его должны были тотчас доставить в госпиталь и не забыть о том упомянуть в заметке. Ежели убит, то назвали бы вместе с женщинами.
Неужто он все‑таки жив остался? А полиция умолчала о сем факте из опасений?..
– Катюша! – окликнула я девушку, что на беду свою мелькнула в просвете коридора.
Та, поглядывая исподлобья, подошла.
– Катя, вы нынче не слишком заняты?
– А я без дела не сижу, Лидия Гавриловна! Некогда сидеть‑то, забот полон рот… – оскорбилась та.
Но я упрекать ее ни в чем и не думала – Катино безделье мне было на руку как никогда.
– Катюша, у меня к вам одно очень важное поручение…
– Какое еще? – насупилась та. – Коли пыль протереть в гостиной, то побойтеся Бога, Лидия Гавриловна. Воскресенье нынче! А я христианка православная, я грешить вовсе не намерена!
Катя бы и в слезы ударилась, и точно сочла бы себя святой мученицей, пострадавшей за веру, ежели б я и правда заставила ее протереть пыль. По счастью, у меня было для нее другое задание. Отправиться в ресторан «Гранд‑отеля» и сделать там заказ для сегодняшнего званого ужина. Сама же я первым делом написала приглашения Степану Егоровичу и тому армейскому товарищу Ильицкого. А после, одевшись попроще, я вслед за Катей покинула дом.
В относительной близости от Дворцового моста имелось четыре госпиталя – посетить их я и торопилась. Сроду не думала становиться актрисой, но сегодня, в разговорах с сестрами в приемных покоях, и впрямь была хороша. Легка и находчива. Дотошна и серьезна. Я импровизировала, представляясь то несчастною женой, разыскивающей мужа; то дочкой, беспокоящейся о пропавшем папеньке; а то и вовсе набралась наглости, назвавшись сестрою милосердия из соседнего госпиталя. И словоохотливость откуда‑то родилась: в последний раз, прежде вопроса о поступившем к ним раненом извозчике, я минут десять рассказывала своей якобы товарке, как правильно солить огурцы. По счастью, недавно прочла о том в журнале по домоводству…
Оттого печальнее мне было возвращаться домой ни с чем. Ни в один из тех госпиталей извозчиков с ранениями не поступало.
Так, значит, все‑таки убит? Или полиция действительно столь тщательно прячет его от посторонних? К слову, такой ход я сочла совершенно неразумным: следовало дать в газете ложный адрес госпиталя и, ежели злодей явится туда, «взять тепленьким», как говорит Степан Егорович. Ох, как не хватало мне сейчас Степана Егоровича…
Любопытно, тот господин Фустов с напомаженной шевелюрой, который, очевидно, и возглавляет расследование, он хоть вполовину так же умен, как Кошкин? И следует ли довериться ему, рассказав все, что я знаю? Про то, что незнакомка угрожала моему мужу, а после скрылась в доме Хаткевичей. И более того, что является она дочерью генерала от первого брака. Следовало рассказать об этом обязательно, но… не раньше, чем Ильицкий даст мне объяснения.
А муж все еще не вернулся.
Не вернулся он и к семи часам, когда его армейский товарищ, Владимир Александрович, усаживался в нашей гостиной вместе с супругою и свояченицей, а я в панике думала, чем же стану развлекать гостей, ежели впервые вижу их. Слава богу, Долли – жена – и Эллочка – ее сестра – прекрасно развлекали себя сами, со сноровкою бывалого сыщика вызнав у меня все обстоятельства наших с Женей знакомства, помолвки и свадьбы. Разумеется, те обстоятельства я самую малость приукрасила… Не начинать же вхождение в общество Петербурга со скандала?
Обе дамы оказались молоденькими и блистательными красавицами и различались лишь тем, что Долли одевалась и вела себя чуть смелее. В то время как Эллочка, подобающе воспитанной барышне, была скромницей и смотрела все больше в пол. Лишь изредка она поднимала заинтересованные взгляды на Степана Егоровича. Наверняка сестра ей заранее доложила, что на ужине будет присутствовать молодой, недурной внешне офицер. Не столь состоятельный пока что, но которого, без сомнений, ожидает блестящая карьера. Впрочем, возможно, они добыли и те сведения о моем добром друге, которыми не располагала еще ни я, ни он сам…
Как бы там ни было, полчаса пролетели незаметно – мы удивительно легко беседовали, и я в рассказах добралась уже до своей свадьбы, сама умиляясь, до чего прекрасной и возвышенной она вышла. Как раз тогда‑то вернулся Ильицкий и все испортил.
Нет, Женя не сказал ничего бестактного, вел себя довольно обходительно и вежливо, но вид имел настолько пасмурный, что у всех в гостиной тотчас испортилось настроение.
– Великолепный стол, Лидия Гавриловна, – похвалил Ильицкий таким тоном, будто обругал. – Судак в сметане, жаркое из баранины, пирог с начинкой… Неужто у нас новый повар?
Соблазн солгать был велик… Но я сказала правду:
– Это готовили в ресторане. В «Гранд‑отеле», здесь совсем рядом…
– Вот как? Стало быть, вы ходили туда сделать заказ?
Соблазн снова был велик, и снова я зачем‑то устояла.
– Друг мой, Владимир Александрович, – обратился тогда Женя к товарищу как будто даже весело, – сделай милость, одари советом: как следует говорить, чтобы жена тебя слушалась?
Друг Владимир Александрович расхохотался:
– Поздновато ты спохватился, Ильицкий. Смирись! Опосля женитьбы тебя в доме будет слушаться только собака. И то не всякой породы.
– Фу, какой ты грубый, Вольдемар! – игриво упрекнула Долли. – Не слушайте его, Евгений Иванович. И вы, Степан Егорович, тем более.
Она ослепительно улыбнулась Кошкину и, кажется, пихнула свою сестру, чтобы та тоже улыбнулась. Степан Егорович ответил им что‑то, отчего обе дамы жеманно рассмеялись, а Женя глядел на меня через стол, поверх судака, так, что мне кусок в горло не шел.
– У вас, вероятно, такая интересная работа, Степан Егорович… – впервые обратилась к Кошкину Эллочка. – Я в жизни не видала полицейских! Только разок, в Харькове, когда Коко потерялся. Коко это мой пуделечек – господин городовой помогал мне его искать. Но вы совсем на него не похожи! – Она очаровательно покраснела. – На городового не похожи, я хотела сказать. Не на пуделечка. Впрочем, тот городовой тоже совсем не был похож на пуделечка…
Ильицкий, к его чести, даже не стал закатывать глаза, только махом допил остатки виски из бокала.
– К слову, я очень люблю собак, – покосилась на него Эллочка.
– Мы поняли, ma cherie, – погладила ее по плечу Долли. – Степан Егорович, а чем именно занимаетесь вы в городской полиции? Ведь вы не сами ловите грабителей? Это же так опасно! Une telle terreur!13
– Нынче уж не сам, – вежливо улыбнулся дамам Кошкин, в то время как Ильицкий потянулся за початой бутылкой. – Не так давно я имел честь получить повышение и с тех пор все больше занимаюсь бумажными делами.
– Вот как… – не удержавшись, вздохнула я, поняв, что Степан Егорович на этот раз мне не помощник.
А Долли обрадовалась:
– И слава богу, я считаю! А что повышение – тем более хорошо.
Впрочем, ее муж как будто тоже расстроился:
– Стало быть, про это нашумевшее убийство на Дворцовом мосту вы мало что сумеете сказать?
– Увы…
– Ах, Вольдемар, отчего ты поднимаешь эту тему! C’est comme un cauchemar14. Варвары, просто варвары… Бедная мадам Хаткевич. Бедные ее детки. Говорят, будто она ездила к любовнику – а как считает полиция?
– Долли! – покраснел даже ее супруг и скосил глаза на свояченицу, совершенно пунцовую.
– Ну а что такого, Вольдемар! Эллочка уж не дитя… Сам подумай: в восемь часов вечера, на каком‑то мосту, а из сопровождения лишь горничная. Что вы думаете, Степан Егорович?
– Полиция как раз выясняет, куда госпожа Хаткевич ездила… – неловко ответил Кошкин.
– Да, но как вы думаете?
– Долли, душа моя, какая же разница, был любовник али нет, ежели бедняжку убили революционеры!
Кошкин нахмурился, и вечер перестал быть томным:
– С чего вы взяли? Насчет революционеров.
– Так в газетах с утра о том пишут, – запросто ответил Владимир. – Неужто не читали? Некий тайный источник им сообщил, будто это какой‑то то ли «Рокот», то ли «Ропот». Народники‑революционеры, короче говоря.
Кошкин излишне резко поднял на него прямой и цепкий взгляд:
– Владимир Александрович, уверяю вас, что полиция подобными сведениями не располагает. Откуда взялся сей «тайный источник», верно, одни газетчики и знают. Вы верите всему, что пишут в газетах?
– Нет, но…
– Согласитесь, Степан Егорович, что и полиции может быть еще не все известно, – на редкость мудро рассудил их Женя. – И потом, вы сами говорите, что больше волокитою бумажной теперь занимаетесь, а не расследованием непосредственно.
Кошкин пожал плечами и миролюбиво согласился.
А я меж тем изо всех сил прислушивалась к негромкому разговору дам – он мне казался куда интересней.
– Так жалко бедняжку Ксению Тарасовну, – вздыхала Долли. – В прошлом месяце мы с Вольдемаром были на вечере у Комаровых, и там были представлены графине Гарской, которая, разумеется, была приглашена в свое время на свадьбу генерала. Так вот, говорят, он хоть и пожилой уж, генерал‑то, но мужчина хоть куда. И моложавый весь из себя, и с усами! А уж в кителе‑то белом… Charmant!15 Медали во всю грудь!
Я не удержалась и все‑таки спросила:
– Говорят еще, будто генерал был первым браком женат когда‑то. Не слышали ли вы, Долли?
– А как же не слышать, Лиди! – с готовностью подхватила наша гостья. – Умерла бедняжка.
– Тоже умерла?
– Умерла, да не так совсем, разумеется! – Долли наклонилась к самому моему уху и страшным шепотом поведала: – Дочка родная ее в могилу загнала. Неуместным своим поведением. S’est enfuie avec l’homme!16
Глаза ее горели, Долли ждала, что я отвечу на такую восхитительную сплетню.
– О чем шепчутся наши прекрасные дамы? – вовремя поинтересовался ее муж.
– О, Вольдемар, мужчинам это не будет интересно: я рассказывала Лиди, что уже немодно, чтобы юбка книзу узкою была – чем шире, дорогуша моя, тем лучше. И рюши, рюши чтоб в три яруса! – отворачиваясь, Долли выразительно мне подмигнула.
Глава седьмая
Чай я велела Катюше подать в гостиную. Здесь в беседу о моде включилась Эллочка, и вскоре я лишилась возможности вставить хотя бы слово. Женя с Владимиром курили у раскрытого окна и неспешно вели разговор о положении дел на Балканах, где в самом разгаре был очередной конфликт. Степан же Егорович, которого ни политика, ни мода особенно не интересовали, с любопытством изучал содержимое книжного шкафа – а полюбопытствовать там было чему.
Иные семьи в резных изящных шкафчиках за стеклом хранили дорогой фарфор, выписанные из Европы безделушки и шкатулки из натурального камня. А в последние годы еще весьма модным стало иметь вещицы в японском стиле. В нашем же доме ежели и имелись какие‑то ценности, то это были книги. По сути, все, что нашла я в Жениной квартире, явившись сюда молодой хозяйкой, – это залежи пыли, вездесущий Никита с его курочкой и бесчисленные стопки книг. На столе, в шкафах, на подоконниках. Под столом, под шкафом, под подоконником. Даже после покупки вместительных стеллажей в кабинет все фолианты в них не уместились – пришлось расставлять шкафы в гостиной, спальне, а один небольшой прижился и в столовой.
– Увлекаетесь?.. – Когда я подошла, Кошкин указал взглядом в глубь книжной полки, а после как‑то недоверчиво посмотрел на меня.
Я не сразу поняла отчего, а после разглядела корешок фолианта: «Государственность и анархiя. Часть 2»17, загороженный более безобидными книгами. И даже ахнула:
– Боже, нет, конечно! Право, понятия не имею, откуда это взялось…
Понятие я очень даже имела, оттого разволновалась пуще прежнего. В иные годы за подобную литературу могли и арестовать.
Кошкин поспешил успокоить:
– Не переживайте так: я из другого ведомства, мне дела нет до того, что вы или Евгений Иванович читаете. – Он улыбнулся тепло и как‑то даже трогательно. И спросил: – Как ваши дела?
Весь этот вечер я долго, красочно и подробно рассказывала, как у меня дела. Однако об истинном их положении, о том, как скверно и муторно у меня на сердце, ни одной живой душе (и, кажется, даже своему мужу) поведать не смела. Но с Кошкиным я собиралась быть искренней, ибо как в воздухе нуждалась сейчас в его совете.
И главное, ему действительно было не все равно, как мои дела.
– Признаться, я весьма расстроилась, когда узнала, что не вы ведете это дело… – осторожно сказала я. – Дело Ксении Хаткевич. Мне бы весьма пригодилась ваша поддержка.
Брови моего друга предсказуемо взлетели вверх.
– Так вы… – в волнении он даже повысил голос. Осекся, торопливо взглянул на остальных и заговорил тише: – Так вы не из праздного любопытства спрашивали о первой жене генерала? Вы взялись за расследование? Снова с подачи Шувалова?
– Тише! – взмолилась я. – Нет, граф Шувалов здесь ни при чем. И за расследование в полной мере я браться не собираюсь. – Тогда я действительно еще в это верила. – Мне лишь надобно прояснить некоторые обстоятельства… считайте это праздным любопытством, если вам угодно.
Кошкин хмурился и был мною очень недоволен:
– Право, вам стоит найти более безобидное применение вашему любопытству. Это не просто семейное убийство из‑за какого‑нибудь наследства. Это революционеры, политика!
– Но вы это отрицали только что, за столом…
– Начальство из управления дало приказ не поднимать шумихи покамест и все отрицать… Вы же понимаете, что начнется в столице, ежели это и правда революционеры? Ведь с какой помпой мы заявили два года назад, что последний из них казнен и отныне с революционными настроениями в государстве покончено навсегда. А какой резонанс это вызовет в обществе! И снова, снова начнет буйствовать жандармерия, утихнувшая едва‑едва, снова всех кого ни попадя станут таскать на допросы, снова за это, – он мотнул головой в сторону книжного шкафа, – можно будет загреметь в ссылку.
– Так, может, это и правильно? – с сомнением спросила я.
Кошкин тотчас кивнул:
– Правильно. Ежели за убийством генеральши стоят именно революционеры. Но… – он помялся, – чиновник из канцелярии градоначальника, что выдвинут на это дело, ясно дал понять, что есть основания в этом сомневаться. Мы говорили вот только что, часа три назад.
– Вы говорили с Фустовым? – уточнила я.
Кошкин внимательно на меня поглядел:
– Вы никогда не перестанете меня удивлять, Лидия Гавриловна. Откуда вы знаете Фустова?
Я вздохнула:
– В том‑то и беда, Степан Егорович, что я совсем его не знаю. Вам бы я доверилась, но понятия не имею, стоит ли с господином Фустовым делиться хотя бы частью того, что я разведала.
– Ежели вас интересует мое мнение, то сыщик он толковый, – ничуть не раздумывая, отозвался Кошкин. – Находчивый, образованный весьма и весьма. Учился, представьте себе, в Сорбонне. Из благородных. Высокомерный, правда, излишне: за полгода в Петербурге близких знакомств, насколько знаю, так ни с кем и не свел. Сторонится всех. Впрочем, от приглашений начальства не отказывается. И со взятками, знаете ли, борется со всей страстностью… Поссорился, говорят, с роднею, оттого в полицию и пошел после своей Сорбонны. Назло им, что ли… Сам черт в их мудреных нравах ногу сломит.
– И все же вы неплохо его знаете, – заметила я.
– Это оттого, что мы оба на службу в Петербург всего с полгода назад перевелись и на первых порах он тоже в городской полиции устроился. В одних коридорах, можно сказать, толклись и здоровались, ясное дело, каждое утро. Но дружбы меж нами нет, Лидия Гавриловна, не рассчитывайте.
Я горячо поблагодарила Степана Егоровича. А после вышла, чтобы принести из спальни книгу, должную вернуть. И не переставая думала о Фустове: дворянского рода, учился в Сорбонне, поссорился с родными и устроился в полиции… Весьма любопытная биография. Вспомнила и хорошее лицо с внимательными глазами. А возвращаясь в гостиную, уже точно знала, что рискну довериться этому господину. Была не была.
Однако мысли о расследовании пришлось оставить, ибо я успела к самому разгару очередного спора.
– Бросьте, Степан Егорович, – вяло отмахнулся мой супруг на какую‑то реплику Кошкина, – вы сами знаете, что это были революционеры.
– А ежели все‑таки не они? – проявляя чудеса выдержки, ровно ответил тот.
– А ежели это не они – вдруг! – то убийства, ими совершенные, возобновятся в самом ближайшем времени. Революционеры не остановятся, покуда жив хотя бы один из них. Это и младенцам понятно. А власти миндальничают и, вместо того чтобы вешать как собак, внимают письмам женушек и маменек да заменяют казнь ссылками!
Кошкин глядел хмуро, краснел от возмущения и несогласия, а на последнем утверждении все‑таки не выдержал:
– Позвольте, Евгений Иванович, но властей и жандармерию обвинять в мягкости – это уж слишком… Виновные в убийстве императора были найдены тогда в течение месяца! И казнены через повешение. Все! А за последующие два года точно так же казнены и более‑менее видные деятели «Народной воли». Да и прочие, лишь едва связанные с сей организацией, арестованы и отправлены в ссылку.
– Ну‑ну, казнены… Вам напомнить, как эту ненормальную, Веру Засулич, отпустили на все четыре стороны в зале суда? После того, как она при свидетелях стреляла в Трепова!
– То было в семьдесят восьмом, до убийства императора… И потом, Трепов все‑таки выжил, – отвечал теперь Кошкин не очень уверенно.
– Вот то‑то и оно! Чтобы наши власти начали шевелиться, непременно сперва нужно кого‑то убить!
– Ах, господа, прошу, не будем о политике… – взмолилась Долли, ибо беседа давно уже перестала быть пустой светской болтовней.
– …А ссылки эти – смех, да и только, – не слушая нашу гостью, продолжал Ильицкий в запале, – им в ссылках живется сытнее и вольготнее, чем нам с вами в столице. Переписка с европейскими революционерами для обмена опытом? Пожалуйста, сколько угодно – стоит лишь проявить фантазию! Писание этих их мемуаров с последующей пересылкой сюда, в Петербург? Опять же сколько угодно! И те мемуары читают здесь с большим любопытством, смею вам заметить, Степан Егорович! А лет через пятнадцать – двадцать эти деятели выйдут на свободу и всем скопом вернутся в столицу. Совсем еще не старые и ни черта, кроме как мутить воду да делать бомбы, не умеющие. И они обязательно найдут себе последователей здесь – среди тех, кто на их мемуарах вырос! Как вы думаете, Степан Егорович, за кем тогда будет сила? За нами или за ними?! – он неопределенно мотнул головой куда‑то за окно.
Кошкин ничего не ответил, смутился. А Владимир Александрович как‑то невесело хмыкнул:
– Ежели сила за ними, то, выходит, и Россия уже они. А не мы. И стоит ли нам вмешиваться в дела их России?
Ильицкий метнул на него бешеный взгляд:
– Россия не будет их. Никогда! Я скорее сдохну, чем это допущу!
Владимир снова хмыкнул, еще менее весело, и дружески потрепал Ильицкого по плечу.
– Пойдем, Вольдемар, пойдем… – тянула его за рукав супруга. – Эллочка, поторопись! Поздно уже, а нам еще до Итальянской добираться… Благодарствуем, Лидия Гавриловна, за угощение.
Долли, взволнованная столь радикальными речами, теперь настойчиво подталкивала супруга к выходу, сама накинула на плечи узорчатую розовую ротонду, сконфуженно попрощалась и с удовольствием вышла вон.
* * *
Не стал задерживаться на вторую чашку чаю и Степан Егорович, вскоре отбыв за остальными. Да и мне в этот раз отчего‑то было неловко оставаться с мужем с глазу на глаз… Не дожидаясь Кати, я сама взялась собирать на поднос пустые чайные чашки. А мысли были лишь об одном. Право, я всяким уже видела Женю и полагала, что удивить он меня не сможет, но…
– Позволь, ты серьезно это? – с чайной парой в руках я повернулась к нему, не донеся ее до стола. – Про «вешать как собак». Ты в самом деле так думаешь?
И по лицу его увидела – в самом деле.
– Ты знаешь, сколько лет было Ксении Хаткевич? – спросил он.
Подошел, прожигая меня черными глазами. И сам ответил:
– Двадцать один год. Немногим больше, чем тебе. У нее осталось двое маленьких детей – детей, у которых больше нет матери. Была – и нет.
Я смутилась, попыталась снова заняться посудой, чтобы уйти от разговора, но Ильицкий не дал отвести мне взгляд – поднял мое лицо за подбородок и заставил смотреть ему в глаза.
– И можешь ли ты хоть на долю мгновения представить, что чувствует сейчас ее муж? – Я слабо качнула головой. – А что стану чувствовать я, если потеряю тебя? Почему ты никогда не слушаешь меня? Хочешь, чтобы я запер тебя дома? Увез в глухую деревню? Я сделаю это, клянусь.
Я аккуратно поставила чашку на стол и отвела его руку. А после качнулась к нему – обняла и уткнулась лицом в напряженную, одеревеневшую шею. Обняла так крепко, как только могла. Но на душе потеплело, лишь когда Женя сам прижал меня к себе. Будто оттаял.
– Лида, я не могу тебя потерять, пойми. Я слишком долго тебя искал, чтобы потерять.
– Если ты меня запрешь, то потеряешь гораздо скорее, – ответила я серьезно. – Ты выбрал не ту смолянку, раз хотел послушную жену. Прости, что я такая.
Он не ответил.
Ладони Жени жадно скользили по моей спине, поднимались вверх, чтобы зарыться в волосы, и выбираться из сладкого их плена вовсе не хотелось. Но я сочла, что именно сейчас время признаться.
– Ты знаешь… – снова заговорила я, – с того часа, как эта девица, незнакомка, постучала в нашу дверь, мой ум впервые, кажется, со дня свадьбы начал работать в полную силу. Я очень соскучилась по этому ощущению.
Женя отстранился и с немым вопросом посмотрел мне в глаза. Я и сама не верила, что вот так запросто это говорю. Да и себе самой я как будто признавалась впервые.
– И я солгала тебе… я выходила из дому не для того, чтобы сделать заказ в ресторане. Я ездила на Миллионную, в дом генерала Хаткевича.
– Та‑а‑ак…
Женя, кажется, не мог подобрать слов. Отошел на шаг и глядел на меня, словно уже размышлял, в какой бы монастырь меня упрятать. На мое счастье, в гостиную, как всегда вовремя, вошла Катя и не торопясь начала собирать посуду.
– Пойдем.
Женя не очень ласково взял меня за руку и повел прочь. В кабинет, где, как и прошлой ночью, усадил меня в кресло у стола. Потом он вернулся к двери, чтобы запереть ее на щеколду, не позволив больше Катюше спасать меня. Оперся спиною о стену и, скрестив руки на груди, принялся напряженно смотреть мне в глаза.
Разговор обещал быть серьезным.
Глава восьмая
– Ты еще вчера называла эту фамилию – Хаткевич, да я значения не придал… Почему они? Ты знакома с этой семьею? Что ты знаешь?
Женя так и не отвел взгляда, даже не моргнул ни разу. По‑видимому, это и впрямь было важно. Наверное, и хорошо, что он сам начал сей разговор.
– Сядь, – велела я. Как ни странно, Ильицкий послушался, начав устраиваться в кресле по ту сторону стола. – Сперва я расскажу все, что знаю, а после – ты. Договорились?
Он ответил не слишком поспешно, раздумывал. Но все‑таки кивнул:
– Договорились.
– Я не сказала тебе, но вчера эта дама – незнакомка – снова была здесь. – Я поерзала, устраиваясь удобней. – А после, когда она уехала на извозчике, я за нею проследила. Она скрылась в доме генерала Хаткевича.
– И ты подумала, что она его жена? – от меня не укрылся скепсис в его тоне.
– Да, я так подумала, – ответила я ровно. – Но когда сегодня побывала в том доме второй раз и услышала разговоры горничных, поняла, что ошиблась. Я не стану теперь утверждать наверняка, но, вероятнее всего, та девица – это дочь генерала от первого брака. Там некая темная история… Женя, я склонна согласиться со Степаном Егоровичем, что взрыв на Дворцовом мосту – это не революционеры. Я не могу объяснить словами, но чувствую, что к убийству генеральши эта дама имеет самое прямое отношение.
Надо отдать ему должное, Ильицкий выслушал меня, не перебив ни разу. Не стремился разубедить, возразить, настоять на своем. Лишь когда я замолчала, заметил:
– Если и имеет, то полиция, без сомнений, разберется.
И замечание было мудрым, не поспоришь.
– Наверное, – согласилась я, – но ведь в полиции даже не знают о ней! О незнакомке. Не знают, что она была у нас, что разыскивала тебя… – Взгляд любимых черных глаз стал еще более напряженным, и я поспешила оговориться: – Об этом, положим, можно и не упоминать, но полиция не осведомлена даже, что она была в доме генерала тем утром! Горничные о том умолчали, представь себе! А ведь это важно. Полиция должна узнать!
– Узнает, – пожал плечами Женя. – Или ты считаешь, там сплошь дураки собрались и без твоих замечаний не сообразят, что к чему?
Червячок сомнений все более подтачивал мою самоуверенность – я задумалась. Фустов точно не дурак. Может, он уже был осведомлен, что незнакомка была в доме в то утро, оттого и не спросил горничных?
А Ильицкий постарался закрепить сделанное: