- -
- 100%
- +
— Тогда возьму.
— Голоден?
— Придётся поголодать, скорее всего, — бросил Леон через плечо, открывая дверь книжного магазина.
— Скажу твоей маме, чтобы лучше тебя кормила, — пожилой мужчина залился тёплым смехом.
Тёмное помещение наполнилось мягким звоном колокольчиков, и эти звуки теперь всегда напоминали Леону о доме. Где бы он ни был.
Автомобиль приближался к Центральной площади, и улицы становились всё более оживлёнными.
Леон рассматривал прохожих, и вдруг так отчётливо вспомнил голос матери, взгляд её карих глаз. Откинувшись на сиденье, парень растерянно уставился перед собой. Он впервые за утро задумался о родителях.
Любимыми словами матери были «Дом там, где нас любят», любимыми словами отца — «Ты же мужчина, держи свои чувства под контролем». И если первые слова Леон берёг в сердце всё детство, вторые засели в нём незадолго до побега. «Путешествия», — поправил он себя.
Мозг старательно не подпускал эти воспоминания.
У него была семья, дом, но в путешествии это никак ему не помогало, а, наоборот, всё усложняло. Леон нарочно сделал эту часть своей жизни бессмысленной, и сегодня уже не был уверен, имело ли это смысл хоть когда-нибудь. Хоть для кого-нибудь.
Леон о многом постарался забыть, а что-то с лёгкостью вычеркнул из памяти, кроме взгляда карих глаз матери. Это он запретил себе вспоминать, потому что тогда бы ни за что не сбежал. А теперь вот вспомнил. Видимо, было пора.
Мама была его непреложной истиной. Только вот та бетонная коробка, построенная родителями, не заменила ему их любовь. Увы.
Главные надежды, которые Леон не оправдал, были надежды отца. Филипп достаточно пережил с двумя дочерьми, поэтому когда, наконец, родился сын, он хотел выдохнуть, расслабиться, больше не переживать за чьи-то чувства, не отвечать ни за чьи эмоции. Ему говорили (он слышал), что мальчики умеют (должны) держать эмоции под контролем, но он посмотрел в глаза новорождённого сына и увидел, что это правило не работает.
Мальчик был открыт миру, всем его радостям и несчастьям, и Филипп ему этого не простил. Он запрещал всё, на что хватало сил. Он хотел развить в сыне жестокость, равнодушие, потому что так понимал мужественность, так понимал безопасность.
Но Леон рос и с ним становилось всё сложнее. В отличие от средней дочери он не отвечал жёсткостью на жёсткость, а просто уходил из дома: сначала гулял до полуночи, потом возвращался под утро, а в четырнадцать собрал вещи и уехал.
Жители города прозвали Леона «ёжиком» за стрижку и характер и считали, что этот парень просто неправильно воспитан. «Выбился из рук родителей», — так они это назвали, но никто не задумался о том, что эти руки просто никогда не держали его ласково, принимающе.
Его главным оружием стала ненависть к этой взрослости, которой наделяют себя старшие, когда учат тебя жизни, когда говорят тебе, каким ты должен быть. Его раздражало, что родители не хотят двигаться навстречу, что не принимают этот равнодушный мир, но и не пытаются его изменить.
Только вот ненавидел Леон так же сильно, как и любил, и это было самым сложным. Вот, почему всё это время, он не вспоминал о своей семье. И вот, что из этого вышло.
Он надеялся, что уйдёт и станет собой, что там ему это позволят. Но оказалось, что пяти лет катастрофически мало, когда четырнадцать лет до этого тебе затыкали уши, чтобы ты не услышал, о чём говорит твоё сердце.
Родители были не виноваты в том, что ему пришлось заговорить с тем незнакомцем в баре. Они были не виноваты, но он их винил.
Машина остановилась возле здания Суда, и Леон вслед за конвоирами вышел на площадь. Воздух пах детством, и парень поморщился, и все это заметили.
Он неуверенно шагнул на громоздкие мраморные ступени. Охранник вытолкал с лестницы пару зазевавшихся зрителей, и на площади воцарилась тишина. Леон видел, какая там собралась толпа. Они ждали его.
Чего они ждали?
Леон чувствовал взгляды каждой клеточкой своего тела и не ощущал себя дома. Они не были его домом, они никогда его по-настоящему не любили.
Люди смотрели на него без тени того милосердия, которым любили хвататься, Леон боялся обернуться и взглянуть им в глаза. Конечно они знали, что этим всё и закончится.
Леона окружил гул голосов, из которого было невозможно понять, о чём говорят, но парень и так догадывался. Он слишком хорошо знал этих людей и, если постараться, даже мог расслышать знакомых. Но напрягать слух не хотелось, ему не хотелось тратить на это силы.
Охранник отогнал подальше от лестницы самых любопытных жителей, и тогда конвоиры встали по бокам подсудимого и синхронно шагнули вверх по ступеням. Леон ненароком посмотрел назад: с кем-то из присутствующих он обсуждал новости, когда подрабатывал разносчиком газет, кто-то угощал его бесплатной выпечкой, когда Леон работал доставщиком, кого-то он даже считал своим другом.
Сегодня все эти люди пришли сюда и заполнили собой огромную площадь, по которой маленьким мальчиком Леон Соло гонял мяч. Они пришли сюда не для того, чтобы его поддержать. «Что ж, всем привет», — прошептал парень, и один из конвоиров заметил заминку в движении и окликнул его.
— Слышишь? Ты!
Часы на здании Суда показывали восемь утра.
Мужчины в форме переглянулись и остановились на несколько ступеней выше Леона. Спускаться им было не положено по протоколу. Молодой конвоир посмотрел на старших по званию и повернулся к подсудимому.
— Соло!
По протоколу было запрещено озвучивать имя и фамилию прибывшего в Суд, но молодой практикант растерялся. Он безумно боялся сделать что-то не так и поэтому сделал это.
Жители не сразу узнали подсудимого: он подрос, его волосы стали длиннее, на лице появилась щетина. И когда тихий голос конвоира накрыл площадь, отозвался эхом в густой кроне деревьев, люди вдруг синхронно замерли и затаили дыхание. Их догадки подтвердились: этот парень на ступенях Суда — всё-таки тот самый Леон, сын судей Соло. Конечно, они знали, что этим всё и закончится.
В резкой тишине кто-то из толпы громко воскликнул. Леон медленно поднялся, поравнялся с конвоирами, и они вчетвером зашагали дальше. Практикант сутулился, стараясь стать незаметным, на лице старших по званию не дрогнула ни одна мышца. Вот, что значит профессионализм.
Люди на площади переглядывались, хотели увидеть ю эмоции соседей и напомнить себе, что собственные чувства нужно тщательно скрывать. Они вспоминали, как когда-то по своей человеческой доброте угощали этого странного паренька выпечкой или сигаретой, как они шли ему на помощь.
Накажут ли их за это?
В этот раз никто не стал раздавать ярлыки и нарекать Леона «преступником», но никто и не заступился за него. Каждый вдруг вспомнил о себе, о своей семье и не смог отделить радость за свою спокойную жизнь от искреннего сочувствия.
Людям необходимо напоминать, кто они и что для них по-настоящему дорого, от чего они никогда не откажутся.
Чужой ребёнок
Когда-то София Франкс была учителем математики в средней школе, но не работала по специальности уже пять лет. Теперь её можно было встретить за стойкой администрации в местной библиотеке или в Суде, куда она всё так же приходила в качестве присяжной.
Первое заседание Софии состоялось больше десяти лет назад. Её пригласили в Суд как педагога и психолога, и она поверила, что это только на один раз. Тот день женщина помнила до сих пор: как у неё дрожали коленки, как плохо сидела та чёрная форменная юбка, какими неудобными были скамьи, разговоры с незнакомыми людьми и её обострённое чувство справедливости.
Десять лет назад в душе Софии ещё жила надежда. Она была политической активисткой и яро пользовалась правом голоса. Она говорила громко, и кто-то решил доказать ей, что это неправильно.
Десять лет назад её вызвали в суд присяжных не просто так. Это была проверка, напоминание.
Однажды ты не выдержишь.
София Франкс не могла точно сказать, когда всё изменилось, но её пыл сошёл на нет, и вера в справедливость стала тихой и ненавязчивой. Она стала приходить в Суд по привычке. Юбка растянулась и стала удобной, скамьи заменили стульями, в этом городе все друг друга знали.
Сегодня София была одной из тех немногих, кто не должен был задерживаться на площади, но толпа окружила её плотным кольцом и не дала сдвинуться с места.
Так она и скажет начальнику.
Ей ничего не оставалось, кроме как схватиться за фонарный столб и опустить глаза. Её коллеги, присяжные, так же потупившись, сейчас заходили в здание Суда через боковой вход. А она была здесь. Это всё люди, они не давали ей сделать шаг.
Так она и скажет.
Когда толпа ринулась к дороге, София осталась стоять на месте. Когда машина подъехала к Суду, она еле заметно подняла голову, чтобы разглядеть на огромных ступенях фигуру мальчика. Его волосы отросли, и София сразу отметила крепкие широкие плечи. Она видела, что он до сих пор не смирился. Она гордилась им.
Это София когда-то придумала для Леона кличку, которая так ему подходила. И до сих пор от «Ёжика» у него остался тот колючий взгляд, но в остальном он стал взрослым, чужим.
Математика не была призванием Леона Соло, но была явным доказательством его целеустремлённости. Иногда Софии казалось, что он специально нарёк этот предмет множеством достоинств, чтобы поставить перед собой высокую планку и преодолеть её. Леон всегда искал трудности, чтобы понять, на что способен, и женщина была уверена, что у него не было никаких шансов, останься он дома.
София помнила Леона ребёнком с глазами, в которых светился азарт к жизни. Она помнила его уверенным, неловким, растерянным, дружелюбным, грубым, застенчивым, озорным, покладистым и всегда неуместным. Леон Соло нигде не задерживался надолго, но София всегда ставила его в пример своему сыну: как он горит жаждой жизни, как сильно любит, как пылко ищет себя и дорожит свободой.
Когда в городе появлялась информация о драке с участием Леона Франкса, коллеги, пытаясь приободрить, говорили: «Сапожник без сапог, Соф, ничего не поделаешь». В ответ она лишь робко улыбалась и уходила в свой кабинет. Там звонила в полицейский участок, договаривалась о залоге и только потом начинала плакать.
Слёзы капали на учительский стол, оставляли разводы в тетрадях учеников, но она молчала. Работа в суде присяжных научила её этой истине: свои чувства нельзя выставлять наружу, ты дала слово.
Ей некому было рассказать, как грустно вечером не застать сына дома, как тяжело справиться с гневом, когда он возвращается, а на его лице эта блаженная извиняющаяся улыбка, как стыдно приходить на работу и осознавать, что чужой ребёнок с таким же именем умнее, логичнее и как бы лучше. Ей некому было рассказать, как тяжело об этом молчать.
София помнила то утро, когда Надежда Соло вбежала в здание школы с маленьким клочком бумаги в руках. Как София сразу узнала почерк Леона, как впервые в стенах школы её голос сорвался на крик. В тот день посреди урока она вышла из школы и пропала на несколько недель.
В записке Леона было сказано: «Не ищите меня, пожалуйста. Мне нужно время», но София ездила из города в город и искала мальчика, который стал её надеждой. Она не хотела верить, что всё, что так её восхищало, по итогу обернулось болью.
Он просто ошибся, просто запутался. Почему он ничего не сказал?
София срывала телефоны, опрокидывала стулья в полицейских участках, кричала, умоляла и всегда твердила одно и то же.
Он просто ошибся. Мы же все ошибаемся!
Когда Софию уволили из школы, она спокойно пришла и подписала все бумаги. Коллеги с трудом её узнали: в исхудавшем теле не осталось сил ни на что, кроме горя. Она продолжала искать, но уже запуталась, где была и кого ищет. Она не выпускала из рук телефон, листала газеты и телефонные справочники, не спала и почти не ела. Это было важно: доказать себе, что она не ошиблась, когда поверила в него.
И однажды утром её сын положил свою широкую ладонь на стол, прозвучал удар. Он стучал по столешнице, пока София не подняла на него заплаканные глаза. Прошло полгода, чужого Леона так и не нашли.
— Пожалуйста, мама, — сказал её Леон.
Он окончил школу — она не пришла на выпускной, он поступил в университет — она не запомнила, на какой факультет. Каждый вечер Леон встречал её на автобусной остановке и находил спящей на заднем ряду. Он выбрасывал холодные макароны, который ей приготовил, а перед уходом на работу оставлял кофе в её любимой полосатой кружке.
Леон Франкс в очередной раз вышел победителем из драки и вдруг понял, что так ничего никому не докажет. Он пришел домой, где его не ждали. Где давно ждали не его.
Он стал мужчиной, которым София могла бы гордиться. Ему просто нужно было время.
— Мама, — приятный низкий голос вырвал Софию из воспоминаний.
Она отвела глаза и посмотрела на молодого человека, который стоял рядом. Леон положил руку ей на плечо, она была тяжёлой, взрослой.
Коротко подстриженные светлые волосы напомнили Софии, как на днях они поссорились из-за его нового имиджа. Причёска и серьга в ухе так не подходили его тёмным ресницам, карим глазам отца и мужественной атлетичной фигуре. Женщина провела тылом ладони по своим влажным щекам и постаралась улыбнуться.
Сердце бешено стучало в груди. Площадь была окутана гулом голосов, Леона Соло уже завели в Суд, кто-то звал Софию по имени, а её сын стоял перед ней, широко разведя плечи, закрывая собой огромную часть неба. Он спокойно дышал. Он был слишком спокойным.
София раздражённо сбросила его руку с плеча и резко развернулась, намереваясь идти в Суд.
— Поехали домой, — Леон в отчаянии замотал головой, — все и так знают, что ты ждала его! Что ты ещё хочешь им доказать? Поехали, пропустишь это заседание, мы что-нибудь придумаем!.. Мама!
— Он не виноват, — её голос был тихим, надломленным. — Мне нужно быть там, меня пригласили.
Она запустила руку в карман пальто и достала оттуда удостоверение присяжного. София протянула его сыну, и он мог бы с лёгкостью выхватить его, бросить под ноги и растоптать.
— Я его видел, мама, я вижу его каждый божий день… — так же тихо произнёс Леон.
Он запрокинул голову, закрыл глаза, и ветер набросился на его коротко подстриженную макушку. Леон посмотрел вслед матери. Он всё ещё надеялся, что однажды настанет тот самый день, когда она развернётся, сядет в машину, и они, наконец, уедут из этого города и больше никогда сюда не вернутся.
Леон знал наизусть эту сутулую спину, седеющие волосы, собранные в пучок, и частые шаги в сбитой обуви. Он знал наизусть, что означает, если она уходит и не оборачивается.
Их Леон вернулся. Тот самый день не наступил. Наступил другой.
Рыжеволосая девушка, которая всё это время стояла возле раскидистого клёна и куталась в высокий ворот пальто, осторожно подошла к Леону и взяла его за руку. Мужская ладонь была холодной и влажной от волнения, и она поднесла её к губам, чтобы согреть своим тёплым дыханием.
— Они ждали его, и вот он здесь. Понимаешь?
Девушка подняла зелёные глаза со следами плохого сна и встретила коротко стриженный затылок. Леон смотрел вслед матери, его руки дрожали.
Ольге нравилась его новая стрижка, такая лёгкая и аккуратная. Короткие волосы торчали в разные стороны, как иголки у ежа.
— Она говорит, что он не виноват, ты слышала? — бросил он и повернулся к девушке.
— Он и не виноват, Леон.
— Просто не в том, за что его сегодня осудят.
Парень резко развернулся и зашагал к припаркованной неподалёку машине.
Длинные ноги и огромные шаги, и в каждом гнев, отчаяние, любовь и ревность. Всю свою жизнь Леон Франкс винил Леона Соло только в одном: тот стал для Софии тем ребёнком, о котором она так мечтала. У него всё получалось, он знал, чего хочет. Она могла им гордиться, её хвалили за его достижения в математике.
Парень остановился и пнул аккуратную горку листьев.
«Я был сложным, потому что мне было сложно».
Леон открыл машину, сел за руль, подождал девушку.
— Поехали, — он повернул ключ зажигания. — Сколько можно.
Служебный вход
Надя остановилась перед широко расставленными руками начальника Суда. Пожилой мужчина старался не смотреть ей в глаза и заслонял собой дверь.
Несколько узких ступеней вели на это крыльцо, на котором часто курили присяжные в перерывах между слушаниями. Со стороны дороги служебный вход скрывали часто посаженные деревья, и лишь вытоптанная тропинка напоминала о том, что эта ржавая дверь ещё кого-то интересует.
Здесь всегда гулял ветер, и обычно Надя пользовалась другим входом. Но сегодня было необычное утро.
Сегодня она оставила машину в соседнем дворе, подошла сбоку, в тени деревьев, и старалась не думать о том, что прямо сейчас люди на площади встречают её сына.
На крыльце Надю уже ждал Николай Евгеньевич в своей форменной одежде с золотым судейским значком, который блестел на солнце, будто бы говорил: «Я главный, сегодня тебе придётся вспомнить об этом».
— Я сказал «уходи», — повторил мужчина, но в его голосе не было и намёка на строгость, — разве мы вчера не договорились?
Надежда Соло мотнула головой и посмотрела в сторону площади.
«Представь, что это обычный день», — накануне именно такой совет ей дали. Николай теребил в руках рамку с фотографией и много говорил. Но из всех слов Надя запомнила только эти, потому что он и сам в них не верил.
В ответ она засмеялась. Он замолчал.
Надя молчала, оттягивала время, как могла. Мужчина опустил руки вдоль туловища и подошёл ближе. В масштабе маленького крыльца он сделал всего полшага, которые дались ему с огромным трудом.
Николай Евгеньевич очень старался быть строгим. Очень. Всё утро он настраивал себя на этот разговор, но всё равно растерялся. Давно нужно было поговорить с ней по душам, а он не мог себе этого позволить. Надя заслуживала большего, но и он боролся за свою репутацию не просто так.
Недавно начальнику Суда исполнилось семьдесят лет.
Он был сутулый, седой и бледный под стать своему возрасту, но во всём его теле продолжала существовать невидимая сила. Мужчина, как никто другой, умел требовать, хвалить и наказывать. К нему прислушивались. Николай Малеев работал в Суде уже тридцать лет и за это время стал городской легендой, но потерял больше, чем приобрёл.
— Полагаю, ты приехала на машине… — рассеянно произнёс мужчина, стоя слишком близко.
Надя кивнула, глядя в сторону площади. Она прекрасно понимала, как сложно ему даётся этот разговор, она жалела его, она очень хотела бы всё это прекратить, но нарочно молчала.
Она заслуживала большего.
— Значит ты видела машину Тома, — было непонятно, вопрос это или утверждение. — Он здесь, Надя. Это к лучшему.
Эта фраза была припрятана, как козырь в рукаве. Большего Николай просто не мог дать. Но ничего не получилось.
При упоминании этого имени плечи Нади медленно поднялись и опустились. Она выдохнула и посмотрела на начальника Суда, и по взгляду этих прекрасных карих глазах Николай понял, что сказал что-то лишнее. Сморозил чепуху.
Надя покачала головой.
На ней был форменный пиджак с серебряной эмблемой Суда, который она накинула поверх строгого повседневного платья. Старик грустно улыбнулся. Как сказала эта молодая женщина двадцать пять лет назад «Я никогда не появлюсь в Суде не в форме», так и продолжала держать своё слово.
Это была та черта, по которой Николай и выбрал её из всех претендентов на должность главного Судьи: она всегда говорила прямо о своих принципах и никогда их не нарушала. Надежда Соло соблюдала Кодекс от начала и до конца.
«И вот, — подумал мужчина, — она пришла, хоть и знает, что родственникам подсудимого нельзя присутствовать на заседании ни под каким предлогом».
— Прошу, Надя, уходи.
— Надя, — женский голос заставил её резко обернуться, и густые каштановые волосы хлестнули начальника Суда по лицу. — Надя!
Николай в негодовании обхватил голову руками.
«Только не это, пожалуйста. Я не выдержу».
Женщина в форме присяжного стояла в тени деревьев и смотрела прямо на них. Мужчина зло сощурился и замахал руками, умоляя её говорить потише. На площади ещё оставались люди из отдела контроля Министерства, а Николай очень боялся за свою репутацию.
По правилам он сразу должен был заявить о Наде. Здесь были все признаки превышения допустимого уровня отрицательных эмоций. «Мать на пороге здания Суда, где проходит заседание по делу её совершеннолетнего ребёнка», — так и было написано в Кодексе.
— София! — прошипел Николай, когда женщина поднялась на крыльцо. — Почему вы не в зале?!
Женщина испуганно посмотрела на Надю, пытаясь понять, насколько несчастной та себя чувствует. От этого зависело, что она позволит чувствовать самой себе.
Надя видела Софию, но сил бросать вызов и снова тягаться в любви, больше не было. Она просто отметила, как поседели её иссиня-чёрные волосы, собранные в тугой пучок.
— София!.. — снова вклинился начальник Суда. — Присяжным нельзя опаздывать на заседание!..
— Я не смогла пройти через толпу, и.. — она не отрывала глаз от Нади, — … ведь судья Соло ещё здесь, значит, заседание не началось…
— Она здесь, потому что она не будет судить сегодня, — раздражённо воскликнул мужчина и взмахнул руками. — Что в этом непонятного! Это правила, ПРАВИЛА! И по ним вам, София Франкс, нужно уже быть в зале!
— Это правда, — кивнула Надя
За её спиной редела толпа, качались деревья. В Городе начиналось утро.
София всё смотрела на статную женщину, стоящую перед ней. Она до сих пор чувствовала вину. За то, что так привязалась к её ребёнку. За то, что не смогла его найти, помочь. Ей, себе, им.
Две женщины отчаянно старались не встречаться друг с другом все эти пять лет, которые каждая из них потратили на поиски. Судьба сталкивала их в окраинных больницах, на заправке возле автострады или в грязных хостелах, но за всё это время они обменялись друг с другом меньшим количеством слов, чем за сегодня. Говорить об этом было нельзя, слишком опасно, слишком больно.
И сегодня Надя поняла, что простила незнакомой женщине то, что те сделала поиски чужого ребёнка своим смыслом. Она простила ей то, что та его не нашла, не помогла. Ни себе, ни ей, ни им.
«Просто для учителя нет чужих детей».
— Он вернулся, — голос Нади дрогнул, и София поняла, что невозможно сегодня быть несчастнее, чем эта женщина.
— Это неправильно… — она повернулась к Николаю и умоляюще свела брови. — Неправильно, что мать не может увидеть своего ребёнка, разве нельзя…
— О, прошу! — начальник Суда в негодования закатил глаза и строго указал на дверь. — Прошу вас, София, идите! Там сегодня министерский представитель, всё очень-очень-ОЧЕНЬ серьёзно!
София виновато посмотрела на Надю.
— Иди, — кивнула она, и Николай Евгеньевич с облегчением выдохнул.
— Ты справишься? — София вдруг протянула руку в утешительном жесте, но вовремя остановила себя. — Думаешь, я должна быть там?..
— Я бы всё за это отдала, — холодно сказала Надежда и шагнула на ступеньки. — Но сегодня он сам себя во всём обвинит.
— Надя! — София отчаянно замотала головой. — Что ты говоришь, зачем?!
— Вот в таких решениях и познаются родители, — продолжала Надя, глядя под ноги. — Мы остаёмся рядом, даже когда всё катится к чёрту. Мы тащим их назад. Мы верим в их светлое будущее сильнее, чем они сами в него верят. А ты…
— Всё, баста! — Николай нервно подтолкнул присяжную Франкс к двери.
— Я вытащу его, слышишь?
В ответ женщина хмыкнула, пожала плечами.
— Ты пытаешься спасти свою веру в этот мир, а не моего сына.
Николай взглянул на часы и почти завопил от своей беспомощности. София зашла внутрь, и он с силой закрыл за ней дверь. Надя продолжала стоять на ступенях спиной к нему.