- -
- 100%
- +
Я умираю. Вокруг только холод и братья-звёзды. Услышьте моё послание: я умираю. Вот вам моя история, пусть она будет прощальным подарком. Те, кто это слышит, знайте: вы уже ничего не исправите. Пройдут миллионы световых лет, будет уже слишком поздно.
Я помню её. Они не смогут отнять этого у меня.
Они ввели в мои вены какую-то дурь. Я чувствую, как она превращает меня в кого-то другого, кого-то равнодушного. Мне всё меньше хочется задавать вопросы. Хочется только повторять то, что делал вчера: двигаться вперёд, убивать врагов, пить их кровь. Ступать на их земли. Ощущать их страх.
Но я помню её. Я буду её искать.
Я помню, что она была дорога мне. Я узнал её, когда мы ещё были детьми. Мы вместе бегали босиком по траве и смеялись. Сколько себя помню – я всё время был с ней. Других воспоминаний нет.
Я врастаю в своего сихра. Он голоден. Я голоден. Мне хочется насытиться кровью этих двуногих существ. Я вижу отчётливо, как пульс вздрагивает в каждой их артерии на шеях и запястьях.
Мои восемь ног перемещают меня от камня к камню, царапают по граниту. Восемь моих глаз отлично видят в темноте. Я замечаю, что один из двуногих напряг мышцы, присел и приготовился к прыжку. Но я опережаю его: обе мои задние ноги чиркают по твёрдому камню, я прыгаю, и мои челюсти защёлкиваются на его бедре. Тёплая кровь смешивается с моей вязкой слюной, и я вижу, что мои надсмотрщики довольны. Он отзывают меня, и я отползаю.
Я уже на корабле, в грузовом отсеке. Клетка с холодными прутьями. Другое небо – серое, неприветливое. Рассвет затмевают облака смога, который идёт от плавильных печей, где они превращают магму в свои прочные доспехи.
Меня отделяют от сихра. Эти твари охотятся только в темноте, поэтому мои враги совершают набеги по ночам. Меня помещают в ящик, где я могу только лежать, согнувшись пополам. Пищу мне не дают – они говорят, что я должен насыщаться кровью их врагов – людей из моего племени такаи. Когда я бываю наездником сихра, всё так и происходит: я не могу удержаться и терзаю их плоть. Но я помню её. Я буду её искать.
Лёжа в ящике из дерева, я вспоминаю её.
Её зовут Бетти. Моя маленькая Бетти. Её голубое платье взметалось каждый раз, когда она убегала, а я её догонял.
Я впервые поцеловал её, когда нам было по тринадцать. Она покраснела и крикнула, чтобы я больше так не делал. Но я видел, что ей понравилось. Она засмеялась и убежала, голубое платье взметнулось, и я побежал за ней.
Догнал её, свалил в траву, и мы хохотали, смотря в бескрайнее голубое небо.
– Ты когда-нибудь думал, что там, за облаками? – вдруг серьёзно спросила она. А я ответил:
– Не знаю. А какое это имеет значение?
– Ты что, не понимаешь? Где-то там есть планеты, и на них живут другие. Они, может, точно также лежат и смотрят сейчас в небо, а мы их не видим.
– Знаешь, мой дедушка рассказывал о других. Он говорил, что на каждой планете есть жизнь. Сама планета – это уже жизнь. Он рассказывал мне, что видел других.
– Как?
Её глаза распахиваются в удивлении, в них вспыхивает интерес.
– У моего дедушки было особое понимание. Он слышал деревья и волны. Мог разговаривать с теми, кого мы с тобой не понимаем – с животными, например. И он говорил мне, что каждая планета – и есть жизнь.
– Как ты думаешь, что это значит? Мы не одни в этом мире?
– Мы точно-точно одни на этой поляне, – шепчу я ей в ухо. Она смеётся от щекотки, а я любуюсь её лицом.
В броне из застывшей лавы они неуязвимы. Ни один такаи из моего племени не может поразить их. Они зовутся ниббами, что означает «завоеватели». Они безжалостны и жестоки. Свою планету они давно убили, и теперь им нужно где-то брать ресурсы и пропитание. Даже самая крепкая броня из переплавленной лавы не спасает их тела от цинги и рахита. Им нужны наши земли и то, что на них растёт. Поэтому они отбирают наездников для сихров, и теперь я – один из них.
Они посягнули на нашу планету. Но что важнее – они разлучили меня с Бетти. Они за это заплатят.
Хью, старший помощник командующего отрядом, мерил шагами белую комнату лаборатории. Что-то было не так с номером двадцатым. Он соединялся со своим сихром, но в момент отсоединения в его поведении оставалось что-то враждебное. Это было едва уловимая злоба в глазах и напряжение в пальцах, и это очень беспокоило Хью.
Сейчас, как никогда, было важно, чтобы высадки, которыми он руководит, приносили максимальный результат. Его двухлетний сын Мао страдал от рахита, и это необходимо было остановить: поскорее добыть нужное количество свежих продуктов, чтобы выжать из них концентрат. Каждую ночь, когда Хью уходил на задание, он смотрел на тощее тельце в кроватке, на бледную жену, неусыпно дежурящую рядом. Она заламывала руки и каждый раз с мольбой спрашивала, как прошла их вылазка. Она ничего не комментировала, но он видел, как она отчаялась. Мао был для неё всем после восьми лет бесплодных попыток забеременеть.
С номером двадцать было что-то не так, а что именно, должно было прояснить обследование, назначенное на сегодня. За дверью послышались приближающиеся шаги, Хью одёрнул на себе форму и встал по стойке «смирно». Вошёл капитан Клод.
– Да процветают ниббы! Приветствую, Хью!
– Да будет Вселенная обращена к нам. Приветствую, капитан!
– Как вам известно, мы рассмотрели ваш рапорт о номере двадцать и намерены провести обследование сегодня.
Это означало, что мозг номера двадцать тщательнейшим образом просканируют в трёх спектрах на предмет отклонений в виде остаточных воспоминаний и положительных эмоций на раздражители.
– У нас на него большие планы, Хью. Мне не хотелось бы, чтобы номер двадцать был списан. Ты понимаешь, о чём я?
– Да, сэр. Если возникнет необходимость, мы, согласно протоколу, должны будем ввести повторную инъекцию.
– Именно.
– В чём его исключительность, сэр?
Капитан сощурил глаза:
– Не потеряй его, Хью. Он очень важен для нашей миссии.
Капитан, чеканя шаг, вышел из лаборатории.
Хью стал ждать.
Через пятнадцать минут в комнату вкатили номера двадцать, привязанного к креслу. Лаборант запустил сканеры и начал настраивать их на нужную частоту. Хью смотрел на экран, краем глаза поглядывая за испытуемым: тот не выказывал попыток вырваться. На его лице застыл оскал, в глазах – ледяное равнодушие. Сложно было сказать, что номер двадцать думал о предстоящей процедуре, и думал ли вообще.
Экран замигал, и Хью принялся рассматривать дёргающееся изображение.
Меня привязали ремнями и притащили в комнату, где белые стены, пол и потолок слепят глаза. Подключили какие-то провода и теперь смотрят на экран. Наверное, что-то пошло не так. Их дрянь не подействовала, или подействовала не так, как они рассчитывали.
В глазах рябит. Лысый спрашивает что-то о такаи. Это моё племя, придурок, если ты этого не знал. Картинка на экране дёргается, но я угадываю в ней своих. Девять ребят – наш отряд, который вышел встретить захватчиков. Они все полегли, все, кроме меня. Мой пульс учащается, ремни больно врезаются в кожу запястий. Оказывается, я сжимаю кулаки. Изображение на экране теперь чёткое: девять такаи, четверо справа и пятеро слева. Я вёл их в бой, но привёл только к смерти. Странно, что я не помню их имён. Помню только лица, и больше ничего.
Высокий в выглаженной форме отворачивается от монитора и смотрит мне в глаза. Лысый снова задаёт вопрос, на этот раз про вчерашнюю ночь. Вижу на экране такаи, который изготовился прыгнуть. Я прыгаю, вонзаю свои челюсти в его бедро. Вспоминаю вкус крови на губах…
Я замотал головой и попытался прогнать это воспоминание из головы. Они ковыряются в моих мозгах. Им что-то нужно.
Вопрос лысого:
– Кого ты ненавидишь?
На экране вспыхивает его лицо. Он недоволен – это видно по его перекошенной физиономии. Я ухмыляюсь. Плюнул бы в него, да мешают ремни.
Голос высокого:
– Почему он не перестал ненавидеть нас?
Лысый жмёт плечами, лезет в другой аппарат, стучит по кнопкам.
Они хотят, чтобы я подчинялся им. Перестал их ненавидеть. Но они потерпят неудачу. Потому что я помню её…
Изображение на экране дёрнулось. Появилась она. Моя Бетти.
Лысый наклоняется к самому моему лицу. От него несёт плохо переваренным мясом.
– Почему вы считаете себя частью племени такаи? Эта особь – ваша семья?
Видимо, ответ им важен: лысый и высокий напряглись, внимательно на меня смотрят. Наверное, я не должен помнить её. Но я помню, ещё как помню! Бормочу, мотаю головой, чтобы лысый наклонился ближе, а затем шепчу ему в самое ухо: «Выкуси!». Смеюсь, пока меня увозят из белой комнаты.
Лаборант ещё раз прокрутил запись сканирования. Их интересовало изображение женской особи такаи. Она лежит в зелёной траве, большую часть изображения занимает голубой цвет – небо и часть её одежды. На лице улыбка, она смотрит прямо на Хью. Вернее, на номер двадцать – такой он её помнил.
Он вспомнил такайку – вероятно, свою жену или подругу. Этого не должно было произойти, ведь согласно отчётам, ему ввели полную дозу рапилия – вещества, выжигающего воспоминания и эмоции. Каждого потенциального наездника подвергали этой процедуре. Наездник должен полностью сливаться с сихром, которым управляет, а для этого требуется проникновение в его нервную систему. Такое проникновение достигается чувствительными датчиками, которые устанавливают в височные доли мозга наездника и в лобную долю мозга сихра. Соединение номера двадцать проходило без сбоев, но всё же, он не должен был запомнить ничего из прошлых событий. Указание капитана на то, что двадцатый важен, добавляло Хью подозрений в том, что справиться с возникшей проблемой будет не так-то просто.
Я найду тебя, Бетти. Как только выберусь отсюда.
На третьи сутки пребывания в ящике они снова вкололи мне что-то. Первое время ничего не менялось, а потом резко заболело в висках, и я отрубился.
Я слышу ровное гудение. Не знаю, что это, но оно не утихает ни на минуту. Они снова таскали меня в белую комнату и задавали вопросы. Я снова видел Бетти – там, на большом экране. Изображение дёргалось и прыгало, но я смог увидеть её и улыбнулся. Может, я умру здесь, но если нет – если мне повезёт и я выберусь, Бетти, я найду тебя.
Меня снова соединяли с сихром и доставляли на мою родную планету. Я хотел искать Бетти, хотел убежать, но опять почувствовал голод. Мы совершили набег с другими наездниками и отрезали пятерых такаи от их союзников. Я перестал слышать гул, перестал чувствовать что-либо, кроме звериного голода и желания убить. Меня чуть не стошнило, но желудок был пуст, а тело сихра жаждало новой пищи. Надсмотрщики позволили прикончить три такайки, и мой сихр насытился, а вместе с ним насыщение пришло и ко мне.
Позже, при свете дня, когда меня вновь бросили в ящик и гудение заполнило мои уши, я вспоминал лица тех такаи. Несчастные даже не пытались бежать – они просто стояли, оцепенев, и в их глазах я видел ужас. Я и сам ужаснулся, когда увидел сихра впервые.
Нас было десять. Я не могу вспомнить их имён, остались только лица. Мы прикрывали отход основной группы. Я был полон решимости прогнать захватчиков с нашей земли, потому что они вторглись на территорию, на которую не имели никаких прав.
Старейшины рассказывали нам, что ниббы – так звались захватчики – убили всё живое на собственной планете и принялись за соседние. Они совершали набеги по ночам, когда свет дневной звезды мерк. Они приводили с собой огромных пауков на длинных блестящих лапах, а сами одевались в магму, которая делала их хилые тела неуязвимыми для наших стрел. Им нужны были ресурсы – урожаи с наших полей, чистая вода из наших рек. А ещё им нужны были наездники. Сихры – тупые злобные твари, которых легко перебить поодиночке. Но ниббы научились сращивать их с наездниками.
Отец говорил мне, что однажды они забрали его брата и сделали из него наездника. Он увидел брата при одном из набегов, сидящего на спине одной из этих мерзких тварей. Глаза его были пустыми – он как будто не видел моего отца и не отзывался на своё имя. Тогда отец осознал, насколько сложно будет их победить. Они используют против нас наших же собратьев, превращают их в безвольных марионеток на спинах своих чудовищ и ведут их в бой, как телков.
Когда наш отряд столкнулся с ниббами, я крикнул товарищам, чтобы сомкнули строй и держались бок о бок, выставили вперёд копья.
– Попробуем пустить кровь этим тварям, – крикнул я, – и посмотрим, действительно ли она голубая!
Я видел четырёх ниббов, которые встали справа и слева от тварей и не пошли вперёд. Помню, как пауки стали подбираться к нам медленно, вперив в нас свои выпуклые глаза и переставляя длинные лапы. Я хотел крикнуть своим, чтобы кололи в глаза, но от страха не мог пошевелиться. Помню, как твари сделали несколько больших прыжков и оказались у меня за спиной. Помню крики товарищей, хруст костей и чудовищные хрипы.
Один из пауков подобрался ко мне, смотрел мне прямо в глаза своими восемью зрачками. С клыков у него капала вязкая жидкость, похожая на слюну, а из пасти воняло гнилью. Мне обожгло правую ногу, в глазах полыхнула красная вспышка. А после я уже был в ящике, и мне вкалывали что-то в вену на бедре.
Но я не стану одним из наездников. Я найду способ выбраться и отыщу мою Бетти.
На следующий день они снова кололи мне эту дрянь. В момент, когда лысый приблизил к ноге шприц, я захохотал. Сколько же раз они будут пытаться, пока не уяснят: я не стану их частью. От моего смеха лысый занервничал, его рука дрогнула, и в месте укола проступило несколько крупных капель крови.
Два дня и две ночи после укола меня не беспокоили – не отвозили в белую комнату и не соединяли с сихром, только мой страж приносил отвратную массу из отрубей, чтобы я не помер от истощения. Я ел и думал.
Что-то во мне менялось, я чувствовал это по тому, насколько острее становилось воспринимать окружающее. Свет раздражал мои глаза, я щурился и вытирал выступавшие слёзы. В гудении, которое несколько дней назад было равномерным, сейчас я угадывал паузы и протяжные звуки. Похоже было на то, как если бы кто-то нырнул в лохань и оттуда пытался вам прокричать что-то, а вы бы слышали только невнятный голос.
На третью ночь за мой снова пришли. Соединили с сихром и поместили в грузовой отсек корабля. Я смотрел глазами сихра, но часть моего разума задавалась вопросом, смогу ли я смотреть и своими глазами тоже. Было невозможно понять, как это сделать – ведь когда я смотрел на стены отсека, мне казалось, что смотрю я своими глазами. Но мой собственный угол зрения был намного уже, чем то, что я видел сейчас, поэтому разумом я понимал, что смотрю, используя сихра, но не мог отделить его от себя. Я чувствовал, как во мне разгораются голод и жажда, и не мог противостоять им.
Тогда я испытал догадку, пришедшую мне в голову: попробовал почувствовать на своей спине наездника. На моей гладкой спине, которая возвышается над блестящими длинными лапами – на ней что-то есть? Что говорят мне мои ощущения? Я втянул воздух через ротовое отверстие, сглотнул слюну. Во рту две пары клыков лязгнули от резкого движения челюстью. Я попытался пошевелить головой, но не смог. Моё тело качнулось вправо, и я увидел соседнего сихра. Голова могла поворачиваться только вместе с телом. На спине я чувствовал тяжесть, которая немного давила в том месте, где обычно у меня была шея. Едва уловимая разница в температуре спины и ног помогла понять, что на спине у меня что-то тёплое. Я вновь повернул тело вправо, чтобы рассмотреть соседнего сихра.
Он не показался мне огромным и был одного со мной размера. На спине у него лежало тело такаи, живот и плечи которого были прикреплены к сихру чёрными ремнями. Тело заключено в броню из лавы. Ну конечно! Чтобы никто не смог снять наездника точной стрелой. Из головы такаи к голове сихра вели две трубки. Глаза наездника зияли белками без зрачков. Был ли у меня на спине такой же наездник? Я хотел закрыть глаза, чтобы сосредоточиться, но век не было. Может, мне сбросить наездника? Тогда мы сможем разъединиться? Непонятно, что в таком случае станут делать надсмотрщики. Лучше пока не совершать резких действий.
А что, если дать моему настоящему телу какую-то встряску? Потрясти в прямом смысле слова? Я попробовал повторить движение, которое делают намокшие животные, отряхиваясь. Один из ниббов шагнул ко мне. Он сощурил глаза, рассматривая меня и того, кто был наверху. Корабль тряхнуло, лёгкий толчок дал понять, что мы приземлились.
Откинутая дверь глухо ударилась о песок, и мы двинулись в ночь. Впереди я видел дрожащие огни факелов. Мы снова приближались к поселению такаи. Я опять не смогу помешать сихру разрывать их, и это намного хуже, чем просто быть безучастным зрителем: сихр черпает мою волю, мой разум, чтобы нападать на них. Но как же мне вычерпать его самого? Эта связь должна работать в обе стороны, ведь мы – один организм, пока я остаюсь наездником.
Тем утром я был возвращён в привычный ящик с ощущением, которое сводило с ума: собственные руки виделись мне багровыми от крови моих соплеменников. Я сделался их убийцей и потерял право называть их своими.
Но я всё ещё помню Бетти. Я буду её искать.
У меня начался жар. Они снова кололи и снова таскали меня в белую комнату. Там я видел её. Бетти, кругом Бетти. Её образ заполнил белые пятна стен, смотрел на меня с потолка. Он был в лице моего стража, а потом – на дне деревянного ящика. Я звал её потрескавшимися губами, а гудение в моей голове отвечало невнятными фразами утопленника. Голова раскалывалась на части, и сквозь боль я слышал собственный хриплый шёпот: «Бетти. Моя Бетти».
Полученные данные совсем не нравились Хью.
– Я видел, как сихр пытался сбросить номера двадцатого, – доложил ему один из стражей.
Капитан, хоть и неохотно, раскрыл Хью причины, по которым номер двадцать был так важен для миссии: его предки обладали даром шаманов – взаимодействовали с животными на своей планете. Командование полагало, что такая способность даст двадцатому большое преимущество перед остальными наездниками, и он сможет стать вожаком отряда.
Повторные дозы рапилия не устранили остаточные воспоминания номера двадцать. Одно из них было наиболее часто повторяющимся – такайка по имени Бетти. Хью испытывал некоторое уважение к этому парню – он держался за своё воспоминание о ней и, видимо, черпал из него силы сопротивляться действию рапилия. Возможно, потребуется устранить её физически и продемонстрировать это Двадцатому, чтобы перекрыть его положительные эмоции глубоким шоком. Хью вызвал капитана, собираясь сообщить ему свои соображения.
Не знаю, сколько дней или недель прошло, прежде чем мир перестал разваливаться на осколки. Я начал ощущать в ушах удары своего пульса, мог облизывать пересохшие губы. Увидел рядом с собой миску с жижей из отрубей, потянулся к ней и проглотил всё. Кто-то рядом со мной говорил – спокойно, я бы даже сказал, величественно, делая паузы после каждой фразы: «Я умираю. И со мной умирает целая планета. Они убили её. Я умираю».
Голос повторял одни и те же слова, и мне захотелось взглянуть, кто же стал моим собратом по несчастью в этой неудобной деревянной камере. Я поворачивал голову вправо и влево, заглядывал в узкие щели, но никого не видел. Я хотел заговорить с ним, но мог лишь шипеть – жажда раздирала мне горло.
«Я умираю», – продолжал мой невидимый сосед.
«Держись, приятель! Они не получат нас. Не так, как рассчитывают». Если бы только он меня сейчас услышал.
Тот, другой, замолчал на несколько долгих мгновений. А потом сказал то, чего я никак не ожидал.
– Я услышал тебя. Ты назвал меня… приятелем? Кто ты?
Я был уверен, что не произносил свою фразу вслух. Я только подумал, что хотел бы сказать её. Голос продолжал:
– Ты не узнаёшь меня?
Как я должен его узнать? Он – один из такаи, которых я знал?
– Кто такие такаи?
Он… отвечает на мои мысленные вопросы? Это не совпадение?
– Я слышу твой разум, обращённый ко мне. Ты слышишь мой. Но ты не мой собрат? Кого ты называешь такаи?
«Кто ты вообще и как пролез в мои мозги? Это всё из-за дряни, которую они мне вкалывают? Ты – сихр?!»
Я запаниковал и заёрзал в тесном ящике, стало трудно дышать.
– Я – Оилс, один из Тысячи. Как твоё имя?
Своего имени я не помнил. Только номер – они называли меня Двадцатым.
«Я… не помню. Меня называют Номером Двадцать».
– Двадцатым у нас был Сибил. Ты – не он. Ты из смертных?
«Что? Я из племени такаи. Я с другой планеты, меня держат здесь в плену. Ты тоже пленник?»
Пауза.
– Ты – смертный. Как ты можешь слышать меня?
«Да кого это «меня»? Ты сам пролез в мои мозги и теперь не понимаешь, как?»
– Я – один из Тысячи. Когда-то мы пришли, чтобы принести сюда жизнь. Каждый выбрал себе место в тёмной материи и образовал Сверхновую, на которой создал свой мир. Я не пленник, Номер Двадцать. Я – центр и самая суть этой планеты. И я умираю.
«Подожди… то есть ты – существо, которое читает мои мысли и которое где-то в ядре планеты?»
– Я и есть ядро планеты. Я образовал вокруг себя сферу, где само понятие пространства и времени неабсолютно. Но эта планета умирает – они убили её. Те, кто выжег её леса и осушил реки. И я умираю вместе с ней.
Я никак не мог понять то, что услышал. Существо, которое старше заключено внутри планеты? Оно спрашивало обо мне и других – ниббах, которые уничтожили порождённую им планету.
И я рассказал ему о чудовищных деяниях ниббов. Рассказал о сихрах, о ночных вылазках и том, что я почти ничего не помню о своей жизни до плена. Ничего, кроме неё. Я рассказал ему о Бетти. Каким-то чудом эта вколотая дрянь не вытравила из моего мозга воспоминания о ней, но она заточила мой ум.
На своей планете я часто слышал то, чего не слышали другие. Я понимал, на какую ногу захромает конь, хотя он только невнятно бормотал, а я определял в его интонациях закономерность – мелодию, если хотите, и понимал, в каком месте у него появилась боль. Меня переполнял восторг, когда я вслушивался в урчание кошек и чувствовал что-то, что они, как мне кажется, сообщали всем нам – умиротворение и покой. Мой дед входил в круг старейшин и был шаманом, – думаю, это понимание у меня от него. Отец тоже чувствовал животных, но мы никогда не говорили об этом. Я просто видел, что он понимает их и знает, чем именно им помочь.
Так что, пока ниббы кололи меня, я начинал улавливать голос Оилса, только поначалу не мог разобрать слов, и всё думал, что это гудение или «голос утопленника». А потом смог услышать его, и у меня появился собеседник, с которым я коротал день, закрывая глаза от света и сжимаясь в деревянном ящике.
Мы проговорили, используя наши разумы, до заката дневной звезды, а ночью меня снова отвезли на вылазку. На этот раз всё прошло не так гладко: такаи метали в нас сюрикэны, и один из них вонзился в спину сихра, шедшего впереди меня. Паук продолжил идти, но наездник на его спине вскрикнул и отклонился назад. Я в один прыжок поравнялся с раненым и повернул к нему голову. Такаи озирался вокруг и кричал. Я знал, что его грудь и живот не были защищены доспехами из лавы в тех местах, где соприкасались с сихром – я подметил это, когда наблюдал за тем, как меня подсоединяют. Лезвие сюрикэна рассекло ремень, привязывавший такаи к сихру, и поранило его живот. Взгляд такаи был осмысленным, он явно пытался освободиться от второго ремня. Один из надсмотрщиков подскочил к нему, развернул его сихра с помощью специального шеста и повёл куда-то назад.
Позже, сидя в грузовом отсеке по пути назад, я обдумывал случившееся, продолжая смотреть глазами сихра и чувствовать его телом. Почему раненый наездник вдруг перестал быть частью своего сихра? Возможно, боль была настолько сильной, что он смог отсоединиться? Я должен попробовать сам.
Пока светила дневная звезда, у меня было время подготовиться. Мне удалось отделить маленькую щепку от своего ящика, и я расковырял рану под ногтем большого пальца левой ноги: это было место, скрытое обувью, которую не снимали, когда подсоединяли меня. А значит, не могли заметить кровоподтёка. Пока я возился, щурясь и сдерживая стоны, Оилс рассказывал мне о своём народе.
Они зовутся Тысячью и путешествуют по галактикам, создавая новые миры. Предпочитали творить в уединении, не слыша других голосов. Такова их природа – для созидания необходима тьма, тишина и сияние горячей звезды. Оилс сейчас не умирал в моём понимании этого слова – он собирался переродиться и улететь в другое созвездие, начать всё сначала. Мёртвой планете он уже не мог помочь.
Они пришли вместе с сумерками. Облачили мою спину, ноги и руки в доспехи из лавы. Израненный палец к тому времени уже опух и ныл тупой болью. Меня соединили с сихром.