Пламен в Стране Мрака
- -
- 100%
- +
Стряхнув морок прошлого, Пламен подбежал к ней и решительно дернул поводок, собираясь сражаться за коня. Схватка обещала быть недолгой, потому что девица едва держалась на ногах, а Пламен, хоть едва и не сгорел в костре, но чувствовал себя полным сил – одним словом, воскресшим.
Девица, едва взглянув на него, тут же отпустила поводок, да еще и коня придержала, чтобы Пламену было удобно забираться в седло. Скакун занервничал, взбрыкнул, но Пламен, до того как в нем пробудился Эос, и он стал вхож во дворец, провел детство на конюшне, куда отправляла уродца с глаз долой Небесная Мать Руантира.
В силу физических недостатков Пламен не мог стать искусным наездником, но общий язык с лошадьми находил – впрочем, как и с другими животными. Те чувствовали в нем Эос, и то, что новый конь тоже присмирел, дав себя оседлать, порождало в нем слабую надежду, что Эос все-таки проснется. Поистине в прошлой жизни он родился не только страшным карликом, но еще и слепцом, ведь глаза его не увидели лжи, когда мать Руантира воспылала к нему любовью в тот же день, когда в Пламене пробудился Эос.
– Слава Барбасу, ты жив! – пробормотала девица, рухнув на колени и уткнув лоб в покрытую пеплом землю. Такое поведение всегда успокаивало Пламена, и он даже придержал коня, хотя первоначально намеревался проложить путь прямо через девку, стоявшую на тропе. И плевать ему было, если бы конь разбил ей голову копытом.
– Беги, князь! Пусть Барбас даст тебе сил спасти твою семью, – крикнула ему вслед девушка, но Пламен ее уже не слушал.
Пустил коня сразу в галоп, чтобы убраться подальше от несчастья этого народа, с которым он не хотел иметь ничего общего. К Душегубу пусть идет эта девка вместе со всем остальным женским родом! Кажется, он был обречен ненавидеть женщин до конца своей новой жизни. Все они мерзавки и предательницы. И хотя Пламен с непривычки едва не сверзился, когда конь круто рванул вниз по склону, покидая утес, новое тело вскоре приспособилось, и он снова возликовал.
Жив и свободен! И неважно, что он очнулся на костре в теле князька, у которого и подданых-то не осталось. И пусть его Эос спит, главное, что Пламен был в своем уме и чувствовал себя отлично. Даже ожоги и голова болеть перестали.
Впрочем, наивно было полагать, что, спустившись с утеса, он найдет дорогу. Галечное побережье, подпираемое с одной стороны скалами, а с другой – рассвирепевшим морем, простиралось из бесконечности в бесконечность. Возвращаться к пожарищу не хотелось, но, похоже, путь к дому лежал за горевшим лесом.
Откуда-то из пещер, прятавшихся в скалах, выскочила еще горстка выживших и закричала уже знакомые приветствия. Мол, хорошо, что ты жив, дорогой Инкар, ты всех нас спасешь, слава Барбасу. Пламен не хотел привыкать к новому имени и мечтал лишь о том, чтобы покинуть это место как можно скорее.
– Эй ты! – окликнул он полуголого рыжего мужика, который заламывал руки к небесам, бормоча молитву местному богу Барбасу. С богами Пламен предпочитал не ссорится и отметил себе, что нужно обязательно найти местного жреца и узнать, какие жертвы принимал Барбас. С Душегубом Пламен решил пока не общаться. Не остыла еще обида, а с горяча можно было ненароком наслать на свою голову кару небесную.
Мужик повел себя предсказуемо – рухнул на колени. А этого Инкара, похоже, тут уважали. Пламен задумался было, сколько из его подданных стали бы преклонять перед ним колени, если бы он оказался перед ними без Эоса, и пришел к печальным выводам. В условиях анархии ему свернули бы шею, как и сделала его дражайшая матушка, будь она проклята.
– В какой стороне столица? – прокричал мужику Пламен и нетерпеливо повторил, видя, что тот непонимающе трясет головой.
– Маас-Акират где?
Рыжий вдруг сочувственно закивал головой.
– И я скорблю, светлый князь, и я… Не осталось большего нашего мира, государь. Но есть ты, и мы верим, что ты спасешь нас. Слава Инкару, нашему владыке!
Его вопли подхватили другие выжившие, на которых было жалко смотреть.
– В какой дыре Сиона я оказался? – возопил Пламен в небеса. – Это же моя империя, я тут каждый клочок земли знаю.
Слева шипело бурливое незнакомое море, справа вонзались в седые тучи острые утесы – тоже чужие.
Увидев парня, которого он вытащил из костра, Пламен пришпорил коня и помчался к нему. Тот как раз спустился с утеса.
– Эй, где Маас-Акират? Как там тебя?
– Ясом меня кличут, светлый князь, – при виде Пламена спасенный расплылся в улыбке. – Как же нам повезло, что ты жив…
– Слышал уже, – прервал Пламен надоевшую ему фразу. – Знаешь, в какой стороне столица?
– Да, – кивнул Яс. – Там.
И ткнул на клубившийся дымом полуостров, который только сейчас привлек внимание Пламена. Даже с такого расстояния виднелись разрушенные башни, постройки и стены. Город еще горел, и учитывая поднимающийся ветер, должен был потухнуть нескоро. К тому же, дождь почти закончился.
– Ты издеваешься? – не выдержал Пламен. На полуострове точно раньше стоял город, но на эту землю едва ли поместилась бы центральная площадь Маас-Акирата. Да и башни в Солнечном городе были выше и крепче.
– Это не Маас-Акират.
– Нет, – согласился парень. – Это Врест, столица княжества Вреста. То, что от нашего дома осталось.
– А где Маас-Акират? – набрав в грудь воздуха, как можно терпеливее спросил Пламен.
– Нашел, о чем вспомнить. Его уже месяц как нет. Слаба богам!
– Где он? – прорычал Пламен, с трудом сдерживая ярость. – Что с ним?
– Это Осту надо спросить. Она всегда все знает. Эй, Оста, поди сюда.
К ним подбежала девица, у которой Пламен отобрал коня. Растрепанная, вся в саже, но сразу заулыбавшаяся при виде Пламена. Блаженные они тут, что ли?
– Где город проклятого императора? Инкара в костре сильно подпалило. Ты же его знаешь. Если ему что в голову взбредет, не отвяжется.
– Там, – уверенно тыкнула девица куда-то в море. – А может, там.
Ее палец так же уверенно переместился левее.
Они заспорили, а до Пламена стали медленно доходить фразы, которые он сначала проигнорировал: «Врест, столица Вреста», «город проклятого императора», «его уже месяц как нет».
– Что значит «нет»? – взорвался Пламен, схватив парня за отворот рубахи. Ткань, побывавшая в костре, не выдержала и затрещала.
– Полегче, приятель, другой одежды у меня нет. Чего ты так завелся? Не помнишь разве, как мы радовались, когда Золотой Сион под воду разом ушел? А вместе с ним столица, армия, жрецы? Глупо было, конечно, надеяться, что беда до нас не дойдет, но тогда казалось, что вот она – божественная справедливость. А оказалось, что Барбас тут ни при чем. Это все дьявол.
– Душегуба сюда только не приплетай, – сказала вдруг Оста голосом Селесты, и Пламен вздрогнул. – Все мы сдохнем. Положено так.
Парень принялся с ней ругаться, чтобы она не нагнетала атмосферу, ибо и так всем плохо, Пламен же не выдержал, и, не став их слушать, пустил коня в галоп вдоль ревущего моря.
Да только скакун, вероятно, сегодня уже бился, потерял в бою хозяина, и сил у него не осталось. Очень скоро он перешел на рысь, а потом и вовсе побрел, отшатнувшись от ледяных волн под самую линию скал.
Брызги и холодный ветер остудили и Пламена. Вернулась головная боль, ожоги тоже давали о себе знать, да и еще одно чувство, которое он не сразу распознал, причиняло неудобства. В своей прошлой жизни Пламен ни разу не голодал, и теперь с удивлением прислушался к бурчанию в животе.
Это не его Империя, а какой-то совсем чужой мир. И от этой мысли Пламену стало воистину страшно. Здесь не проснется Эос, не явятся на помощь могущественные монахи, а сам он навеки застрял в теле местного князька, чью страну разорили, а семью уничтожили. И пусть тело это было крепким, но принадлежало оно проигравшему, а Пламен проигрывать ненавидел.
– Будь ты проклят, Душегуб! – закричал Пламен, задрав голову к чернильным тучам, из которых сыпал мелкий град. – Будь ты проклят!
Глава 4
На побережье вдруг ворвался жаркий сухой ветер, который вмиг высушил волосы и жалкое тряпье, оставшееся от одежды Инкара. Пламен никак не мог привыкнуть к новому имени, хотя понимал неизбежное: Пламеном в этом мире его звать никто не будет. С каждым вздохом он убеждался в своей страшной догадке. Душегуб отправил его на чужбину, иными словами: Пламен умер на самом деле.
Голова его бурлила, как раскаленный котел, из которого во все стороны плескался кипяток. Пламен гнал коня, который хрипел от ужаса и слушался все хуже, потому что воздух становился жарче, а ветер сильнее. Желание мести затмило разум. Если он не придумает, как избавиться от разъедающего чувства отчаяния и ненависти, оно поглотит его самого. Но Пламен еще оставался самим собой, несмотря на крепкое тело, сильные ноги и смазливую внешность, которую он разглядел в наруче. Под этой чужой оболочкой скрывался хитрый и изворотливый карлик, привыкший полагаться только на свою голову и… Эос. Что и говорить, а отсутствие дара повелевать стихиями лишило его главного – веры в себя.
Пламен едва не выпал из седла, когда конь резко остановился. Погрузившийся в воспоминания всадник от неожиданности припал к шее скакуна. Собираясь разразиться ругательствами, Пламен так и застыл с открытым ртом, потому что взгляд его зацепил то, что в небе быть не могло.
О падающих звездах он знал и даже не раз видел их на небосклоне Сиона, но то, что летело сейчас вниз на его многострадальную голову звездой не являлось. Таких падающих точек было множество – тысячи, а может, десятки тысяч. И летели они так стремительно, что он уже различал размеры огромных горящих шаров, от близости которых воздух накалился еще сильнее.
– Князь! Владыка! – закричали позади, и Пламен увидел Яса, который мчался к нему на тощей кляче. Уцелевшие кони оставляли желать лучшего.
– Это Слезы Ратхи! Нужно укрыться в пещере! Огненные слезы вернулись!
Пламен глянул, как первые шары врезались в злополучный, уже разрушенный город на полуострове и без слов помчался вслед за Ясом. Пожалуй, опрометчиво было бросать такого верного подданного, надо будет впредь держать его поблизости.
Укрытие находилось недалеко – под козырьком каменного утеса, чудом державшегося под ударом волн. Коню пришлось намочить брюхо, но огненные шары приземлялись все ближе, с грохотом врезаясь в песок и осыпая мир обжигающими искрами, поэтому никого подгонять Пламену не пришлось. Конь сам потрусил в воду вслед за клячей Яса и понуро побрел по затопленному тоннелю, который вывел их в просторную пещеру с сухой кромкой вокруг мутной лужи в центре. На узких бережках, прижимаясь к холодным стенам, толпились выжившие. Пахло серой, пылью, страхом и отчаянием.
Пламен быстро сообразил, что в этой полуподводной пещере скрылись те, кто не пришел на помощь Инкару и другим воинам, которые сражались, проиграли и были почти сожжены – Ясу все-таки удалось кое кого вытащить. Некоторые из воинов Пламена делали также, сжигая особо отличившихся противников в благодарность богам за победу. Там. В прошлой жизни.
Впрочем, разглядев, что в пещере укрывались десятка три женщин и столько же детей, Пламен передумал называть их трусами. Он, вообще, расстроился. Его новые подданные состоялись, в основном, из баб и детей младше десяти лет, мужчин же едва насчитывалась дюжина, причем половина из них была стариками, а вторая, судя по виду, работягами. Может, мечи они в руки и взяли по необходимости, но профессиональными воинами не являлись. Настоящие вояки, которые сейчас были так нужны Пламену, полегли в городе Вресте, были угнаны в плен вместе с семьей Инкара, либо сгорели в жертвенных кострах.
Если бы Пламен чудесным образом вернулся на полчаса назад, он бы, наверное, побежал вытаскивать своих будущих воинов из огня. Впрочем, жалеть о прошлом ему суждено всю оставшуюся жизнь. Причем Душегуб не обещал, что она будет долгой. Те, кто сожгли город, в любое время могли вернуться за женщинами – в условиях анархии они сразу становились ценным ресурсом. Либо с неба этого проклятого мира мог упасть шар покрупнее, обрушить утес, засыпать проход, и тогда они все сдохнут от голода в этой пещере, предварительно сожрав друг друга. Фантазия у Пламена была отменной.
Костер воспринимался как посмешище над его потерянным Эосом, но все же Пламен был рад, что кто-то додумался натащить в пещеру сухого плавуна и развести огонь. Слушать в кромешной тьме удары с неба, которые передавались под сводами, было бы жутко.
И хотя Пламен обожал внимание, Душегуб снова над ним смеялся, потому что одно – впитывать в себя обожающие взгляды придворных прихлебателей, совсем другое – стоять под прицелом обезумевших от страха глаз, видевших в них надежду. То и дело с разных концов пещеры слышались его имя и молитвы, в которых снова упоминался он и уже известный Барбас. За него Пламен и ухватился. Пауза затягивалась, а слушать грохот падающих снаружи огненных звезд было тяжко.
– Помолимся Барбасу, братья и сестры, – произнес он, подняв руки к своду пещеры. – Яс, начни, пожалуйста. У меня матушка с отцом перед глазами стоят, не смогу говорить.
Молитва – не лучшее ли время, чтобы занять народ, осмотреться самому и выиграть себе время на ближайший… час? Пламен с радостью покинул бы этих несчастных, да только ад снаружи не внушал оптимизма.
Люди охотно опустились на колени, а Яс начал правильно – с поминания погибших. Больше всего на свете Пламену хотелось вернуться в свою огромную кровать во дворце. Тело мечтало принять лежачее положение и как можно дольше не двигаться.
В пещере царил полумрак, поэтому никто не заметил, как он подложил под колени какое-то тряпье, валявшееся возле занятого молитвой Ясом. Стоять на коленях на голом камне, как остальные, Пламен не собирался. Его душа взывала к комфорту, но новое тело, похоже, было привычно к неудобствам и походной жизни.
Закрыв глаза и притворившись, что усердно молится, Пламен попытался вернуть себе спокойствие, чтобы здраво поразмыслить над ситуацией, но его пытливый ум вместо того, чтобы подсказать верное решение, принялся задавать неудобные вопросы.
Остался ли он Пламеном, или уже стал Инкаром? Если на посмертной встрече с Душегубом Пламен держался браво и даже пытался торговаться, то сейчас понимал, что вся эта история с переселением в новое тело ему жутко не нравится. И дело было даже не в отсутствии Эоса. Мысли и чувства точно были его, но вот навыки, привычки, поведение, не говоря уже о физической форме – все это вклинивалось в его новое мироощущение, волновало и путало. Пламен дышал, слышал, как билось сердце, чувствовал боль от ожогов, но мысль о том, что он занимает тело мертвеца – пусть и воскресшего, не давала покоя.
Пламен тридцать лет прожил в теле калеки. Настоящим карликом он не был, но короткие руки и ноги породили множество обидных прозвищ и баек. К тому же в последние годы Пламен растолстел. А тут, оказавшись в новом теле, вмиг научился с ним управляться. Как-то сомнительно получалось. У него не было навыков жизни в крепком теле воина, но Пламен чувствовал, что, захоти он кому-нибудь вмазать, удар получился бы поставленным и с результатом. Этот Инкар был не только княжеским сыном, но и неплохим воином.
И тут Пламен подозревал подвох. Как бы Душегуб не обманул его снова, забрав еще и личность. Личные воспоминания Инкара оставались для него закрытыми, однако он с легкостью вспомнил, как ездить на боевом скакуне. Глядя на своды пещеры, Пламен подумал, что Инкар, вероятно, занимался скалолазанием: он совершенно точно знал, как карабкаться по камням. Задача по выживанию усложнялась. Пламену предстояло не только выбраться из этой дыры, в которую его занесло, но и сохранить себя, остаться Пламеном, не стать Инкаром. Как там говорят? От ворона не родится сокол…
Углубившись в мысли, он не сразу понял, что молитва закончилась, и все снова на него смотрят. Снаружи грохот еще продолжался, но удары стали реже. Решив, что рано или поздно он все равно избавиться от этой толпы, Пламен не стал тратить силы на речи, и махнув Ясу, позвал его туда, где собрали коней. Пять скакунов находились не в лучшем виде, но они же являлись его единственной надеждой. Он собирался забрать их всех.
– Яс, без тебя никак, – театрально вздохнул Пламен, присев на каменный выступ и приглашая собеседника занять камень напротив. – Ничего не помню. Ты мне, вроде, знаком, но все остальное – как в тумане. Видимо, крепко меня по башке стукнуло. Не надо, чтобы люди знали. Ты мне только напомни, вдруг я сам вспомню.
– Мы с Соболем так и подумали, что с тобой что-то не так, – сочувственно кивнул Яс. – Другой ты какой-то.
– С Соболем? – Пламен насторожился. Рано было вызывать к себе подозрения, а значит, следовало вести себя осторожнее.
– Друг он твой, нянька вас вместе выкармливала. Его отец у княжеского воеводы разведчиком служил. Вон он у входа сидит. Люди Герлена Гародского ему руку отрубили, да бросили, решив, что помер. Иначе тоже бы в плен увели. Его Оста сейчас выхаживает. Хорошо, что Барбас ее сберег, других лекарей у нас не осталось.
Пламен выглянул из-за коня, пытаясь разглядеть Соболя, но в полумраке пещеры увидел лишь смутные очертания.
– А с тобой мы…?
– Я тоже друг, и наши отцы дружили. Мой у твоего советником по торговым делам служил. Эх, крепко ж тебя ударило. Совсем никого не помнишь?
Пламен почесал в затылке, с трудом подавив отвращение от грязных волос.
– Ладно, давай с Герлена. Это он Врест сжег?
Спросил, а у самого перед глазами король Гародский предстал. Пламену казалось, что он только вчера принимал того в Карательной башне. Надо же, как все быстро закрутилось. Стоило Пламену исчезнуть с горизонта, и пошли мятежи с разбоем.
– Эх, князь, – вздохнул Яс. – Вот как так? Гародского помнишь, а все остальное нет?
Пламену хватило бросить на него тяжелый взгляд, чтобы парень продолжил. Грозно глядеть император Сиона – пусть и бывший, умел всегда, и теперь это умение передалось Инкару.
– Когда из Чаши Зла поднялась первая большая волна и смыла половину Золотого Сиона за полдня, лично мы во Вресте обрадовались, – произнес Яс, задумчиво глядя в костер. – Защиты от императора никакой, а поборы такие были, что мы постепенно превращались в рабов.
– Вздор! – не выдержал Пламен. – С вас столько же, сколько с остальных брали!
– Что? – не понял Яс, но тут сверху раздался такой грохот, что какое-то время люди сидели оглушенные. Пламен так и вовсе решил, что все: сейчас на них обрушится свод, и его неудачная реинкарнация, к счастью, закончится.
– Продолжай, продолжай, – махнул он парню, спохватившись, что сболтнул лишнего. Пламену до сих пор казалось, что слушал он о какой-то другой стране. Самого его могли убить – легко поверить в то, что уже случилось, но Маас-Акират был неприкосновенным.
– Так вот, к вечеру поднялась вторая волна, уже из Чаши Бдения, – продолжил Яс, когда грохот утих, и пыль улеглась. Свод пещеры оказался крепким, новая жизнь Пламена продолжалась.
– Она потопила оставшуюся часть Золотого Сиона, а по дороге к нему погребла под собой Эльвагар. Мы, конечно, зря радовались. Кое-кто из свиты проклятого императора выжил, так же, как и король Ревимор с Эльвагара. Все они заявились к нам на Врест через месяц. А так как за это время поднялись еще две волны, сначала из Чаши Зла, а потом из Чаши Терпения, которые стерли с лица земли Грот и Гародский остров, то все мавари, кому удалось спастись, хлынули во Врест. Нас боги долго не трогали, да только и до Вреста очередь дошла. Будто нам и без стихий от нечистых не доставалось. Как сейчас помню… Тихо утром было, словно в могиле. Солнце странное поднялось, с радугой вокруг, никогда такого не видел. Мы еще подумали, что прогневали морского брата Барбаса тем, что кита месяц назад зарубили, но потом узнали, что все куда хуже, чем гнев бога. Оста постоянно бредила. Ее сначала никто не слушал, а как беда началась, так каждое ее безумное слово в памяти отпечаталось. Сказала она в тот день: «Дракон вздохнул и заплакал, в море стало слишком много его слез, вот оно и выплеснулось из берегов». Все, что она предвещала, все сбылось. Будет шесть вздохов дракона, а потом мир исчезнет – это ее слова. Вот эти вздохи: ветер-ураган, горящая земля, слезы бога, гнев небес, голод и первородный страх.
Пламен обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь в теле. Он уже слышал про вздохи дракона! От старой Селесты, которая осталась в прошлой жизни, в прошлом мире. То, что говорил сейчас Яс, было куда нелепее того, что случилось с самим Пламеном. Вселиться в чужое тело – это одно, но очнуться в гибнущем мире – совсем другое. Куда возвращаться? Кому мстить? За что сражаться? И зачем тогда жить?
– А на следующий день после того, как половину Вреста смыло, явились те, кто выжил, – мрачно продолжил Яс. – Оказалось, что этих мавари не потопишь, да и сионцев тоже. Первыми прибыли фрегаты с матерью-императрицей Руантирой. Хоть и болтали, что ее сын-карлик, мол, повелевал огнем и водой, да врали сионцы, как всегда. Не помогла ему родовая магия. Факт простой: император утонул со всем своим народом, а значит, своих подданных он за нос водил, не было у него никаких способностей.
– Что значит «утонул»? – снова не выдержал Пламен. – Император повелевал Эосом!
– Ох, Инкар, тяжело тебя таким видеть, – вздохнул Яс. – Ты же сам нам рассказывал, что для императорского двора в Маас-Акират постоянно фокусников набирали. Чтобы император мог и дальше претворяться, будто у него «эос» пробудился. Понятно, что все это были подковерные игры и дележ власти среди наследников. А то, что с погодой лучше стало, так сейчас понятно, что наступило затишье перед бурей. Да и нам-то что с того карлика? Ясно ведь, что его мать Руантира на самом деле правила, которая единственная и выжила из всего Сиона. Ты, правда, ничего не помнишь?
– Мать, говоришь, выжила? – сквозь зубы прошипел Пламен, не зная, какие чувства испытывать по этому поводу.
– Да ненадолго, – махнул рукой Яс. – Говорю же, что они все сюда приплыли. И Руантира со жрецами, и те из мавари, кто со своих островов спасся. Мы к тому времени потрепанные стихией уже были, и на нас никто из прибывших внимания не обращал. Во Вресте они останавливаться не собирались, но каждый со своей армией по и так разрушенному городу прошелся. Сначала Руантира, потом Герлен Гародский подошел, следом оборотень Ревимор высадился. Мирно они и раньше с трудом уживались, а сейчас и подавно никаких поводков не осталось.
«Я был их поводком!» – едва не прокричал Пламен, но заставил себя замолчать. Ощущение было такое, будто страшную сказку Селесты на ночь послушал.
– Так что там с сионцами? Много выжило? А с матерью что?
– Ты про императрицу? – уточнил Яс. – Кажется, ее Ревимор убил. А может, Гародский. Сейчас трудно разобрать. Когда они во Врест все набились, драка началась, рубка страшная. Кто мог, тот из города бежал. Я видел, что сионцев с Руантирой оборотни в храме зажали, потому и решил, что это Ревимор положил конец той гнилой династии. Потом уже, когда все свалили, мы труп Руантиры на крепостной стене нашли. Висела вниз башкой, зацепившись ногами за камни. Будто перед смертью летать хотела научиться. Я бы сейчас хотел летать…
Пламен долго не отвечал, переваривая услышанное и пытаясь совладать с голосом внутри себя, который убеждал, что Яс врет.
– Не могу понять, зачем им Врест сдался, – наконец выдавил из себя Пламен.
– Сам Врест, конечно, никому не нужен, – кивнул ему Яс. – И никогда не был нужен. А вот карта – другое дело. И тут у меня, да и у нас всех, к тебе главный вопрос. Успел ли князь тебе ее отдать, перед тем как король Гародский увел его в плен?
Видя растерянный взгляд Пламена, Яс тяжело вздохнул.
– И тут ничего не помнишь, да? Впрочем, глупо было бы надеяться, ведь вы с отцом даже увидеться не успели, слишком быстро все случилось. Одна надежда. Вдруг карта была спрятана так хорошо, что никто из мавари ее не нашел? Вдруг ты сейчас скажешь, что она где-нибудь в подвале храма, в месте, о котором знал только ваш род? Вдруг ты всех нас спасешь, Инкар?
– Да что за карта, Яс? – вспылил Пламен, отгоняя смутные воспоминания.
– Тайваз, рай, последняя надежда, – грустно произнес Яс. – Мы все о нем слышали с детства, смеялись над теми, кто в него верил, а потом сами внезапно поверили. Еще бы не поверить, когда прежний мир рухнул, а выжившие императоры и короли ворвались в твой дом с единственной целью – найти эту карту. Многих наших схватили и пытали, чтобы узнать, где она, да только простые смертные о ней ничего не знали. Это ваш род, Инкар, всегда считался хранителем тайной дороги к раю. Я лично никогда не придавал этому значения, а ты никогда о карте не рассказывал – даже будучи пьяным.
– А может, и не было ее? – спросил Пламен, но вдруг понял, что сейчас в него бросят камень. Нельзя у людей отбирать последнюю надежду. У Яса появился такой отчаянный взгляд, что Пламен поспешил исправиться.