Клише

«…сомневаюсь, что найдется еще такая дура, которая полюбит тебя со всеми твоими задвигами. А я… да, я – та дура, Олеженька, у которой счастье тобой начиналось и тобой же закончилось.»

(с) Яна

Говорят, человек может справиться со всем, что выпадает на его долю, ибо нам не даётся больше, чем мы способны вынести. До сегодняшнего дня я был с этим абсолютно согласен. Мне вообще казалось, что в этой жизни не осталось ничего, что могло бы выбить меня из колеи.

Я отгородился.

Отгородился от всего, что способно было пошатнуть моё душевное равновесие: от малейших привязанностей и чувств, от людей, прошлого и воспоминаний. Я намертво замуровал себя в стены цинизма, безразличия и пустоты.

Полнейший душевный коллапс. Эмоциональная контузия.

Только дети напоминали мне о том, что я всё ещё живой, что там – внутри, за этими стенами осталось то немногое, не убитое едкой ненавистью, сумасшедшей злобой и дикой, агонизирующей болью.

Только дети и Она…

Её проклятущий взгляд, сразивший меня когда-то наповал. Он до сих пор, словно дефибриллятор по сердцу, прошивал насквозь. Стоило только взглянуть в эти полные задушенной боли и невыносимой горечи, глаза, как оно заводилось, оживало на секунду в каком-то мстительном биении.

Да, на короткий миг я испытывал удовлетворение от её боли. Захлебываясь ей, пил жадными глотками, пытаясь заполнить мёртвую пустоту, что она оставила после себя, но уже в следующее мгновение меня начинало выворачивать наизнанку, и эта пустота, подобно раковой опухоли разрасталась во мне еще сильнее, чем прежде.

Я не мог находиться рядом с Чайкой, дышать с ней одним воздухом не мог, и в тоже время у меня не хватало сил полностью вычеркнуть её из своей жизни, мне необходима была доза её боли, её раскаянья и вины. Мне нужно было знать, что она всё ещё…

Зачем? Возможно, из-за уязвлённого самолюбия, а может, потому что не смотря ни на что, и как бы не отнекивался, и не отрицал, я тоже…

Я тоже, мать её, всё ещё…

Хотя в последнее время, казалось, что, наконец, отболело, что больше не ломает по ней, не скручивает от желания поехать и… Не знаю, что бы я сделал после этого «и». До сих пор не знаю, хотя, к моему стыду, шанс был.

Однажды, давно ещё, на заре её звёздной карьеры, в СМИ пустили слух, что она якобы начала встречаться с каким-то популярным рэпером. Я не был в курсе планов Илоны, и как придурок, повёлся. Меня эта новость ошарашила настолько, что я перестал соображать. Увидел Чайку на фото в обнимку с каким-то г*ндоном, и перемкнуло от бешенства. Она была такой довольной и смотрела на него так, как только эта сука умеет: сводя с ума, отключая у мужика всякую разумную мысль, кроме нестерпимого, навязчивого желания оттрахать её. И у меня тоже разум отключился.

Озверев, я приперся к ней на квартиру, но её не оказалось дома. Это привело меня в ещё большую ярость. Будучи на взводе, сразу же решил, что она у своего хахаля. Но вместо того, чтобы поехать домой, остался ждать в машине, как конченый псих, хлеща какое-то дешёвое пойло из магазина напротив.

Внутри у меня всё кипело, на части рвало от бушующих в душе противоречий. Я вспоминал её бесконечное враньё, её измены и представлял, как убиваю: душу, крепко сжимая тонкую шею, глядя в лживые глаза. И в тоже время мне хотелось без лишних разговоров поставить её раком к стене и отодрать, как дешёвую шлюху, коей она и являлась.

Хотелось вот так примитивно выпустить пар, выплеснуть всё, что накопилось, что я так и не высказал. Хотелось… Да чего таить?! Просто хотелось. До дрожи. До боли. До ломоты. Утонуть в ней, раствориться и забыть. Обо всем забыть, стереть напрочь память, чтобы просто любить её без всяких «но» и быть счастливым в неведении. Пусть, как лох, как последний кретин лишь бы не эта сжирающая заживо пустота.

Да, иногда я считал, что лучше бы Чайке удалось дурануть меня. Так было бы проще и легче. А правда… Да кому она нахрен нужна?! Мир борется не за правду, а за счастье и плевать всем, каким путём это счастье достается. Вот такие мысли всплывали по временам. И я презирал себя за эти приступы малодушия, и ненавидел Чайку за всё, что она с нами сделала.

В тот вечер эта ненависть достигла апогея. До чего бы она меня пьяного довела, одному богу известно, но Чайка, к счастью, заявилась только под утро, к тому времени алкоголь и эмоции практически перестали дурманить мою голову. Я перекипел, эмоционально выгорел, а потому смотрел, как она выходит из машины без особого интереса и уж тем более, желания подойти. Да и зачем? По её виду было понятно, что ни о каком любовнике не может быть и речи.

Уставшая, как собака, не накрашенная, в трениках и с растрепанной шишкой на голове она бы под дулом пистолета не отправилась к мужику, не считая, конечно, нашего первого раза. Воспоминания о Чайке в тот вечер вызвали у меня невольную улыбку, которая тут же сменилась глухой болью и горечью от того, что нельзя отмотать ленту жизни назад и сделать все правильно.

Интересно, как бы всё сложилось, если бы мы не наломали столько дров? Какой бы стала Янка без всей этой грязи, в которой мы медленно, но верно утопили друг друга?

Этого я уже никогда не узнаю, но, несмотря ни на что, мне хотелось верить, что мы могли бы быть счастливы вместе. Ведь были же! Пусть недолго, с переменным успехом, но были. Так были, что теперь жизнь казалась невыносимо – бессмысленной, особенно, от понимания, что так, как раньше больше никогда не будет, что больше уже вообще ничего не будет. Я не позволю.

В конце концов, зачем, если меня клинит: то убить её хочется, то отыметь, то ещё как-нибудь унизить, растоптать, размазать?! И ведь она бы это всё мне позволила, слова бы не сказала. Но опять же зачем? Разве мы бы стали чище, искупавшись в очередных помоях?

Поэтому я просто сидел, смотрел на неё больным с похмелья взглядом, понимая, что пора уже поставить точку, пора отпустить.

И я вроде как отпустил: перестал вмешиваться в её жизнь, направлять и контролировать каждый шаг, свёл к минимуму потенциальные встречи и вообще всякое общение. В какой-то момент стало даже легче, я успокоился, привык к своей жизни «наполовину», довольствуясь тем, что есть, не сравнивая и не вспоминая. Меня больше не ломало, не клинило, не рвало на части при виде Чайки. Это радовало, я, можно сказать, был от этого почти счастлив, не понимая главного – что всё так или иначе сводиться к ней. Но судьба или кто там за это ответственный, как и всегда, не позволила мне насладиться фейковым покоем. Впечатала мордой в реальность, вышибая из меня весь дух, деля в очередной раз мою жизнь на «до» и «после».

И вот сижу я, смотрю на свои окровавленные ладони и понимаю, что никакого «после» для меня уже не будет, если с Янкой что-то случиться. Ничего больше не будет, ибо она и была всем – смыслом моей жизни. Что бы я ни делал, прямо или косвенно было связанно с ней: все эти мои попытки отпустить, забыть, вычеркнуть. Я только этим и жил последние шесть лет. Все мои силы, мысли и стремления были направленны на то, чтобы убедить себя, что не люблю её больше. И ведь я преуспел в самообмане, решив, что моё спокойствие – это то самое «отпустил», но на самом деле я просто, наконец, простил её. По-настоящему простил, поэтому меня больше не душила злоба и ненависть, не тяготило её присутствие, и не возникало грязных желаний. Я сбросил с себя этот, прижимающий к самой земле, груз, но я не отпустил её, не отпустил и никогда не отпускал. Я наказывал её из года в год, зная, что всегда могу вернуться, что она ждёт. А теперь…

Я еще мало, что понимал, но одно знал точно – для меня все кончиться, если она умрёт. Я не смогу жить в мире, где её нет, где нет ни единой возможности вернуться. Кого мне тогда «забывать», кого «не любить», кого «отпускать»? Что вообще делать и как жить после всего этого, зная, что не уберег, что столько лет потратил впустую, а ведь мог…

Боже, сколько всего я мог! Сколько всего могли мы, если бы я послушал отца и мать, и усмирил свой «желчный, дрянной характер», если бы поставил интересы ребенка и семьи выше собственных? Но что толку теперь об этом говорить? Хуже мне уже не станет и уж тем более, лучше, сколько бы не утверждали, что человек может со всем справиться.

Нет, не со всем. Не со смертью любимого человека точно. А Янка… Янка была, есть и будет моей любимой женщиной. Сколько бы я не отрицал, сколько бы не подавлял, не пытался утопить в алкоголе и других женщинах, люблю её. Все ещё люблю и всегда буду!

–Папа! – вдруг ворвался в мои мысли дрожащий, испуганный голосок сына.

Я диким, дезориентированным взглядом огляделся вокруг, не понимая, что вообще происходит, и что здесь делают все эти разряженные люди, заполняющие коридор у операционной. Меня трясло, как в лихорадке от ужаса и напряжения. Я вообще не соображал. В крови по-прежнему кипел адреналин, поэтому, когда увидел заплаканного Сашку на руках у кого-то из родственников – в тот момент я даже людей не узнавал, находясь в состоянии аффекта – я просто сорвался, слетел с катушек, дав волю отчаянью и панике.

–Какого хера вы его сюда притащили?! Совсем дебилы?! – заорал я на всю клинику, и преодолев разделяющее нас расстояние, выхватил сына из рук, как оказалось, сестры.

–Папа, – всхлипнул он, и прижавшись ко мне, разразился еще большими слезами. Было ясно, что у ребёнка испуг и шок. Меня это всё довело до такого бешенства, что я напрочь утратил контроль.

Что я орал и кому, не помню, но судя по ошарашенным лицам родных и сбежавшихся на шум медсестер, явно перегнул палку. К счастью, мой припадок длился недолго, до меня вскоре дошло, что своими криками я еще больше пугаю сына.

Уткнувшись мне в плечо, Саша дрожал всем тельцем, плача навзрыд. Его дрожь передалась и мне. И как-то так резко отпустило, что силы покинули. Меня вдруг по голове шарахнуло осознанием того, что я по чистой случайности не потерял сына.

Господи, если бы с ним что-то произошло, я… Я не знаю, что бы было и знать не хочу, но уже от одной мысли внутри все сжалось, меня заколотило всего, как припадочного от накатившего ужаса. Я прижал Сашку еще сильнее и уткнувшись носом в его волосы, втянул сладкий аромат своего ребёнка, испытывая такое облегчение, что слезы навернулись на глаза.

–Сынок, – выдохнул я, целуя его в висок. – Не плач, зайчонок, не плач. Папа рядом…

Я что-то ещё приговаривал, расхаживая взад-вперед, целовал Сашку, качал, как маленького, и не понимал, как мог оставить его на попечение каким-то нянькам? Как мог фактически отнять у него мать? Ведь я сделал всё, чтобы Чайка приняла предложение Мачабели. Я создал настолько психологически -невыносимую обстановку для неё, что ей просто ничего иного не оставалось. Я всё-таки использовал сына, чтобы отомстить ей. Изощрённо, тонко и под личиной помощи, но мои мотивы были исключительно эгоистичны, и если отбросить все нюансы, то получается, я поступил с Сашей в точности, как когда-то с Лесей. Но если тогда у меня было хоть какое-то оправдание, то сейчас нет. В угоду своим страхам, слабостям и мстительности я лишил его нормальной семьи.

–Где мама? – заикаясь, спросил он, потирая кулачками свои покрасневшие глазки.

–Сынок, – тяжело сглотнув, заглянул я ему в лицо, пытаясь подобрать слова, в который раз поражаясь, до чего же он похож на Янку: тот же ротик в форме лука, тот же чуть вздернутый, аккуратный носик, тот же разрез глаз, только цвет мой, а остальное всё её, даже веснушки на носу, как у неё, и меня это всегда умиляло, вызывало какой-то трепет. Сейчас же, я вдруг с ужасом подумал, а что если всё не случайно? Что если наши судьбы расписаны от и до, и то, что он похож на неё – это такая насмешка, прощальный подарок?

Где-то на краю сознания, я понимал, что это просто фееричный бред, но в том состоянии, в котором я находился идиотские мысли, пожалуй, были в норме.

–Я хочу к маме! – так и не дождавшись от меня ответа, расплакался Сашка. – Где моя мама?

–Сынок, мама… Мама сейчас у доктора, она…, – попытался я что-то объяснить, но Саша вдруг перебил меня, тихо спросив:

–Она умрёт?

От этого вопроса я растерялся, не зная, что ответить. Я не мог врать, не мог обнадёживать ребёнка, поэтому сказал, как есть:

–Я очень надеюсь, что нет, сынок. Очень…

У Саши задрожали губки, но словно всё поняв, он тяжело вздохнул, и опустив голову мне на плечо, стал тихо, как-то так беззвучно плакать.

Я очень хотел его успокоить, сказать, что с мамой всё будет в порядке, но я не мог обещать того, в чем не был уверен, поэтому просто поглаживал его по спинке и расхаживая по коридору, напевал какую-то песенку, не обращая внимания на родных.

Мама и Алёнка пару раз пытались забрать у меня Сашку и вразумить, что нужно сменить окровавленную одежду и самому пройти осмотр у врача, но я отмахивался от них, не в силах больше ни о чём думать, кроме Янки.

Я не знал ни одной молитвы, но я молился со всем отчаяньем и страхом, как ребёнок повторяя всего лишь одно слово: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!».

За этим занятием я не заметил, как Саша уснул и как наступило утро. Я вообще ничего не замечал, погруженный в себя. Мне с одной стороны хотелось, чтобы эта пытка поскорее кончилась, и в то же время я до смерти боялся того момента, когда дверь операционной откроется, и врач объявит приговор.

Поэтому, когда он настал, я застыл, и вместе со мной замер весь мир, лишь сердце в груди колотилось с такой скоростью, что казалось вырвется из груди. И оно вырвалось. Вырвалось из тисков страха и ужаса, когда врач произнес заветные слова: «Операция прошла успешно. Кризис миновал.».

Я плохо помню, что было потом, все мелькало перед глазами, в ушах стоял гул из голосов родственников и друзей. Меня кто-то обнимал, целовал, похлопывал по плечу. А я просто оцепенел, не в силах поверить, что жизнь продолжается. Что у меня теперь есть шанс на эту самую жизнь.

Сжав Сашку с такой силой, что он проснулся, я уткнулся ему в шею и дал себе волю, не в силах сдержать слёзы счастья и облегчения. Сколько это всё продолжалось, я не знаю и как мы оказались в машине тоже. Очнулся я только, когда мы приехали домой и навстречу нам вышла Алиса.

–Олег, господи, я как узнала, чуть с ума не сошла! – бросилась она мне на шею и покрывая поцелуями мое лицо, тараторила без умолку.

Я же до сих пор не мог прийти в себя, смотрел на неё, как баран на новые ворота и ни черта не понимал.

–Пап, а это кто? – резонно заметил Сашка, недоуменно взирая на меня.

И я, честно говоря, теперь тоже не знал ответ на этот вопрос.

Глава 2

«Как говорил Уайльд: «Мужчина может быть счастлив с любой женщиной – при условии, что он ее не любит.» С Алиской я спокоен: знаю, чего ждать от нее, а главное – от себя. Это ли не счастье?»

(с) Олег

Всё-таки удивительная штука жизнь. Ещё вчера я с уверенностью заявлял, что вполне счастлив с Алисой. Уайльда даже цитировал. А теперь…

Смешно и странно до жути. Как ни крути, шесть лет вместе – это серьёзно, а для меня и вовсе самые длительные отношения, но что по итогу?

Чужая женщина, о которой я совершенно ничего не знаю. Не знаю, чем она живёт, о чём мечтает, чего боится, о чём плачет, чему радуется, что её по-настоящему веселит. И что самое, наверное, ужасное, не хочу ничего знать.

Мне не интересно.

Я никогда раньше не анализировал наши отношения. Вообще как-то не акцентировал на них внимание. Да и зачем? Всё было просто и понятно: регулярный секс, совместные выходы в свет, необременительное общение. Алиса всегда была под рукой и знала, что от неё требуется, я в свою очередь понимал, чего она ждёт от меня. Но сейчас…

Смотрел на неё и у меня мороз по шкуре шёл. Шесть лет взаимного равнодушия! Это надо умудрится. Как сказала бы Чайка: охренеть чё! И я охреневал с приколов моей жизни: хотел покоя и получил – прожил покойником шесть лет. Это ли не счастье?!

Смешно, если бы не так грустно.

Права Янка: дурак я, не расшибаемый об дорогу. Вот только как это объяснить сыну? Что ему ответить? Ведь он не просто так нахмурился и сверлит взглядом исподлобья. Понимает всё. У детей вообще какое-то особое чутьё на тех самых тёть и дядь, занимающих «неположенное» им место в жизни родителей. И очень сложно подобрать слова, чтобы объяснить ребёнку, почему вдруг рядом с тобой эта тётка, а не мама. Хорошо, когда любишь, тогда всё гораздо проще. О правильных вещах вообще говорить легко. Но что сказать, если нет ни любви, ни привязанности? Что мне ответить сыну? Кто для меня Алиса?

Можно, конечно, отделаться простым «никто», тем более, что по сути это правда, но тогда придется объяснять, почему «никто» целует его папу. А разве ребёнку объяснишь, что взрослый мир настолько уродлив, что можно с «никто» шесть лет провести ни о чём? Думаю, риторический вопрос. Я себе-то с трудом это могу объяснить, а Сашке и подавно.

Спасибо маме, избавившей меня от необходимости выкручиваться. Когда они с отцом вошли в дом, внимание Саши тут же переключилось на них.

–Бабушка, – протянул он к ней ручки, всем своим видом демонстрируя, что ему не по душе моя гостья и я с ней заодно.

Естественно, меня это покоробило. После всего произошедшего мне ни на минуту не хотелось выпускать сына из рук. Мне необходимо было чувствовать его тепло, его запах, биение его сердца, да и он сейчас нуждался во мне, поэтому этот Алискин визит вежливости или чего-то там был совершенно некстати, и не на шутку меня взбесил.

Какого вообще хрена она припёрлась?!

Нет, я объективно, конечно, всё понимаю, вроде как столько лет вместе, вроде как и нечужие, и вроде как надо проявить участие, но в том и дело, что всё сводится к «вроде как», и сейчас явно не лучшее время для показухи. Уж это Алиса должна понимать, но она почему-то делала вид, что ей тут самое место.

Впрочем, не «почему-то», а по вполне понятным причинам. Я ведь не пресёк слухи о свадьбе, более того, даже подумывал: а почему, собственно, нет. Моя политическая карьера шла в гору, брак добавил бы существенный плюс в имидж. Мои имиджмейкеры не уставали талдычить об этом, поэтому да – я рассматривал такой вариант и сквозь пальцы смотрел на Алискины намёки. Однако никаких поводов, чтобы строить планы и распускать слухи не давал. Она же, несмотря на свой ум, как и всякая баба восприняла отсутствие возражений за добрый знак и уже, судя по всему, переехала в мой дом и покупала новые портьеры.

Не устаю поражаться женской логике!

Что ж, придется объяснить, что у мужиков молчание – это не знак согласия, а скорее всего, затянувшейся мыслительный процесс.

Удивительно, что «девочка» за тридцать этого до сих пор не понимает, мне всегда казалось, что Алиса здравомыслящий, рациональный человек, но видимо, женщина – это всё-таки диагноз.

–Пап, ну, отпусти, – надувшись, бурчит меж тем Сашка, возвращая меня в реальный мир. Тяжело вздохнув, нехотя опускаю его на пол. Он не теряя времени, спешит к бабушке. Мама, подхватив его на руки, с чувством целует.

–Я хочу к маме, – обняв её, шепчет Саша со слезами в голосе

До меня же только сейчас доходит, что ему в данный момент нужнее женское сюсюканье, нежели отцовская скупая ласка. С отцом ведь не покуксишься, не поплачешь в волю. С отцом, что как говорится, надо держаться взрослым парнем. И дело вовсе не в том, что я себя так поставил. Нет. Это нормальное желание любого мальчишки – быть в глазах отца сильным. Для слабостей, слез и нежностей есть мать. С ней можно быть мальчиком, зайчиком, малышом, пупсиком – да кем угодно, с отцом же – всегда мужиком. Поэтому подавляю в себе вдруг вспыхнувшую ревность, и перевожу недовольный взгляд на Алису.

Она с натянутой улыбкой следит за моей матерью и сыном, видимо, выжидая момент, когда сможет представиться. Но мама, как ни странно, делала вид, будто Алисы вовсе не существует, и отец от неё не отставал, сконцентрировав всё внимание на внуке.

–Внучок, сейчас поспишь маленечко, отдохнешь, а потом поедем к мамульке твоей,– улыбнувшись, пообещал он. – Она, как раз, тоже отдохнет и сил наберется.

–А вдруг она проснется, а меня не будет, – забеспокоился Саша.

–Тогда она сразу тебе позвонит, милый. Ты же её главный человечек, – успокоила его мама, целуя в макушку. – Но сейчас нужно покушать и поспать, чтобы мама не расстраивалась, увидев тебя сонным и уставшим.

–Нет, я не буду спать, мне надо ей подарок сделать.

–Мы обязательно всё успеем, родной. И подарок сделаем…

–И Начос надо купить, мама его очень любит. Она даже мой съедает, когда мы ужастики смотрим, – пожаловался он, вызывая у нас улыбки.

–И Начос, – пообещала мама. – Много Начоса.

–Нет, много нельзя, – покачал головой Сашка и хихикнув, шепнул, чтобы никто не услышал. – А то у мамы попа охренеет и поползёт.

Услышав сей пёрл, я едва сдержал смешок. Чайка, как и всегда, неподражаема. Сашка наверняка за ней повторяет.

–Не волнуйся, твоей маме это не грозит, – словно прочитав мои мысли, заверила мама со смехом.

Вот уж точно. Чайкина задница уже давно охреневает от приключений, хотя конечно, Вера Эдуардовна имела в виду совершенно другое.

–Ну что, пойдём купаться да баиньки? – подмигнув, с энтузиазмом предложила она Саше. Он закивал, а после повернулся ко мне.

–Пап, а ты когда придёшь? – косясь на Алису, уточнили этот хитрец, как бы говоря: «Ты давай там, не задерживайся с этой тёткой.»

–Скоро, сынок. Иди пока купайся.

–Приходи скорее.

–Хорошо, – улыбнулся я моему маленькому манипулятору.

–Олег, ты не представишь меня? – нарушила нашу идиллию Алиса, поняв, что если не возьмет дело в свои руки, то скорее всего, так и останется в тени.

Не то, чтобы я её намеренно игнорировал, просто после пережитой ночи мне было как-то не до вежливых реверансов. Я вообще ели на ногах стоял. Такая усталость накатила, что единственным моим желанием было поскорее добраться до горизонтальной поверхности, поэтому перспектива разбираться с Алисой меня не то, что не радовала, она убивала. Но куда деваться?

Тяжело вздохнув, сухо представляю её родителям, как свою давнюю знакомую. Мама, ничего не говоря, просто кивнула, а отец вообще проигнорировал этот момент.

–Ладно, пойду я, дерну пару капель, – недовольно отмахнувшись, заявил он.

–Саша, ты с ума сошёл – с утра пить?! – сразу же возмутилась мама.

–Сойдешь тут с ума, – пробурчал он и потрепав Сашку по волосам, направился на второй этаж.

–Мы тоже пошли, – легонечко коснувшись моего плеча, объявила мама. – Всего доброго вам, Алиса, – бросила она на ходу, недвусмысленно дав понять, чтобы та не задерживалась.

Не знаю, чего ожидала Алиса, но явно не такого приёма. Я, честно говоря, и сам удивлён, что родители повели себя столь холодно, но учитывая пережитый стресс, понять их можно.

Однако Алиска, судя по всему, этого делать не собиралась. Глаза загорелись, губы сжались в тонкую полоску – того и гляди, разорвёт бедняжку от негодования. И меня, как ни странно, это повеселило даже порадовало. Впервые какая-то эмоция, впервые намечается скандал.

С ума сойти! Вот и думай после этого, а любовь ли самый прочный фундамент в отношениях?

Усмехнувшись своим мыслям, качаю головой и махнув Алиске, чтобы шла следом, направляюсь в кабинет, мечтая, поскорее расставить все точки над «I».

Возможно, на эмоциях и под влиянием момента этого делать не следует, но с другой стороны – а чего, собственно, тянуть? И так уже дотянул дальше некуда, а проблем и без того выше крыши, чтобы еще тратить свои силы и нервы на женщину, которая по сути не нужна. Тут бы на ту, что нужна хватило, не говоря уже о ком-то ещё.

Размышляя об этом, я расположился в кресле и едва не застонал. Этот г*ндон-таки попал мне пару раз в корпус. И вот думаешь, то ли я на эмоциях пропускать стал, то ли сноровку потерял, то ли возраст начал сказываться: сорок пять – это ведь уже не двадцать и даже не тридцать. Хотя дури на то, чтобы размотать таких вот молодчиков, как этот п*дор ещё хватает всё же. Был бы я помоложе, вообще убил бы его нахрен с одного удара в печень или в висок. Жаль, что сейчас уже так не могу, но ничего… В тюрьме ему устроят такое мракобесие, взвоет сука. Уж я об этом позабочусь. Он у меня потом сам в туалете вскроется. Тварь.

Всё-таки надо было его тогда ещё закопать, чтоб уж наверняка. Но кто же знал, что он – тупая, необучаемая мразь?! Уж точно ни я. И пусть мне ещё после этого кто-нибудь скажет, что я в людях только плохое вижу. Видел бы, сразу убивал, а я вон шансы даже даю на реабилитацию. Кому сразу, а кому вот через шесть лет. Но даю же! О чём это, интересно, говорит? О том, что я понимающий человек или неизлечимый придурок? Мне почему-то кажется, что второе. Но если выбирать между неизлечимым придурком и покойником, то пожалуй, придурком быть всё же лучше. Поэтому пора бы уже с Алиской решить вопрос.