Измена. Мне не нужна клуша

– Ты ожила. Видно сразу. Вот этим бы тебе заниматься. Не в библиотеке книжки пыльные перебирать, а людям праздник делать.

– Думаешь?

– Я ж мать. Я чувствую. У тебя руки для этого. И душа.

Я молча улыбнулась. А потом взглянула на стол – он был завален записями, набросками, бумажками, откуда-то уже нарезанными ленточками. Я не замечала, как увлеклась. Но мне было хорошо. По-настоящему.

И я впервые за долгие недели подумала: может, именно это и есть мой путь?

Может, я не просто сбежала из Москвы – а вернулась к себе.

***

В следующие дни мы с Анькой носились по всему посёлку. Договаривались с фермой насчёт беседки, собирали бутылки для свечей, доставали старые занавески, чтобы сшить скатерти. Кто-то отдал нам кружева с чердака, кто-то нашёл деревянную арку, которую можно обмотать зеленью и полевыми цветами.

Я забыла, что беременна. Я забыла, что одна. Я жила этим. Каждой деталью. И пусть платье не от дизайнера, пусть туфли с рынка, пусть фотограф – соседский пацан с телефоном. Главное – глаза невесты. И глаза гостей. И это чувство, когда всё – по-настоящему.

Анька вечером написала мне: «Ты фея. Честно. Я бы в жизни не подумала, что всё будет так красиво. Ты сделала мне праздник мечты. Спасибо, Олесь.»

Я сидела с телефоном и плакала. Не от грусти. От того, что, может быть, у меня есть смысл жизни. Не в Янe. Не в Москве. А в том, чтобы создавать маленькие чудеса. Вот здесь, где пахнет навозом и свежим хлебом. Где по утрам поют петухи. Где мама ждёт тебя с чашкой молока и говорит: «Ты справишься, доча». И где я, пусть и одна, но больше не чувствую себя потерянной.

И вдруг я поняла: свадьба Аньки – это не просто день. Это был мой первый шаг в новую жизнь.

Настоящую.

И я точно знала – за этим днём будет второй. А потом – третий. И когда-нибудь я сделаю свадьбу мечты для себя. С аркой. С кружевами. С любимым, который не скажет: «клуша». А скажет: «спасибо, что ты есть.»

К восьмому месяцу всё вокруг стало медленнее. Я уже не носилась по деревне, как раньше, но свадьбы всё равно устраивала. Потихоньку. Чаще всего – для знакомых и знакомых знакомых: кто-то сарафаной передал, что я умею красиво и душевно. «Та, что из Москвы вернулась, и теперь сказки делает.»

Я принимала любые заказы. Украшала деревенские беседки, собирала букеты из полевых цветов, сшивала сама скатерти, писала программы вручную. Деньги – маленькие, но я научилась считать. Получала пособие по беременности, копила понемногу. На подоконнике стояла старая коробка из-под обуви, где я складывала «преданное» для сына – носочки, пелёнки, бодики, даже первую мягкую игрушку, купленную на авито.

Да, сын. Я узнала на первом скрининге. Когда врач показала мне на мониторе это крошечное, почти инопланетное существо, и сказала: «Мальчик, всё хорошо у вас», – я заплакала. Навзрыд. Уперлась лбом в руку и рыдала, как в детстве. Внутри меня рос кто-то. Мой. Настоящий. Тот, ради кого стоило всё пройти.

– Знаешь, малыш, – шептала я ему по вечерам, – я тебе всё сделаю. Ты будешь жить лучше. Я тебе придумаю самые красивые праздники. Даже если денег нет, но у нас будет любовь. Обещаю.

Мама старалась помогать, чем могла. Давала дельные советы по хозяйству, приносила травы «от отёков», не спорила, когда я до ночи сидела за бумажками. Мы перебивались тем, что было. Но нам хватало. Было тяжело, но – по-настоящему.

В один из июльских дней мне поручили организовать небольшую свадьбу на природе. Молодые – простые, без претензий, но хорошие. Хотели всё скромно, но с душой. Я согласилась. Всё уже было готово: арка, стол, свечи, полевые цветы в банках. Я проверяла последние детали, когда вдруг почувствовала резкий толчок внизу живота.

Остановилась. Подышала. Потом – ещё один. Воды. Отошли.

Я остолбенела, глядя на тёмное пятно на платье. Сердце застучало в горле. Подошла Анька, которая помогала с сервировкой:

– Олесь, ты чего? Ты… ты чего бледная?

– Ань… – голос сорвался. – Кажется… я рожаю.

***

Меня везли в больницу на старой «девятке». Водитель ругался на каждую кочку, я стискивала ремень безопасности и молилась. Схватки уже начались – волнами, с перерывами, но уверенно. В приёмном покое медсестра нацепила на меня браслет, осмотрела и кивнула:

– Схватки регулярные. Но раскрытия нет. Будем ждать.

Меня оформили в родзал. Всё – как в кино, только больнее. Белые стены, запах хлорки, одно окно с тюлем. Я лежала на боку, дышала по счёту, как учили. Врач – спокойная, строгая женщина лет сорока – приходила каждые два часа. Смотрела, качала головой:

– Всё ещё два сантиметра. Маловато. Терпите.

Время шло. Схватки усиливались, а раскрытие – нет. С каждым часом я выматывалась. Казалось, тело ломается изнутри. Боль приходила волнами, поднималась до самой макушки и уносила меня куда-то в пустоту. Я сжимала подушку, грызла губы, тихо выла от бессилия.

– Мамочка, – стонала я. – Мама, мне страшно…

Мама в это время стояла под окнами. Я знала. Она всегда рядом. Её не пустили, но она ждала. Как когда-то – у школы, у больницы, у дома, куда я возвращалась разбитая. Она была там, даже если её не было видно.

На шестом часу я не выдержала:

– Сделайте уже что-нибудь! – почти закричала. – Я не могу больше…

Врач нахмурилась, дала обезболивающее. Я провалилась в мутную дрему на час. Когда очнулась – боль накрыла сильнее. Началась паника: дыхание сбивалось, руки дрожали. Я уже не понимала, где я.

– У неё падает давление, – услышала я обрывки фраз. – Плод страдает. Срочно к дежурному.

Вокруг меня закрутилась суета. Капельница, мониторы, окрики. Кто-то держал меня за руку, кто-то подставлял маску с кислородом.

– Олесь, ты слышишь меня? Сейчас всё будет хорошо. Ты сильная. Ты справишься. Дыши. Дыши, слышишь?