- -
- 100%
- +
Только тут до Ады, наконец, дошло, что ее опекают и за ней ухаживают. А она, незаметно для себя, играет роль ведомого в этой связке. Это открытие было для нее потрясающей новостью: она уже давно забыла о том, что ее можно опекать, что от нее не требуется принимать решений, отвечать за свои поступки, думать, куда идти и что делать. Это новое ощущение было для нее настолько непривычным, что она сразу не могла бы сказать, нравится ей такое распределение ролей или нет. Особенно забавным было то, что ее ведущим стал этот милый, краснеющий от малейшей неловкости мальчик. Хотя, наверное, никакой не мальчик, молодой мужчина, это будет вернее. Что ж, может быть, стоит попробовать побыть женщиной? Наверное, это приятно. «Возьмите меня под руку и ни о чем не думайте». Каково?! И это он ей-то, первостатейному першерону, каковым она себя уже давно и прочно ощущала! А что, это вовсе не так глупо, в самом деле! Определенно, надо попробовать. Хотя как-то страшновато: а вдруг ей это понравится? Как потом отвыкать? И тут же Ада с острым раскаянием подумала, что ведет себя бестактно. Мало того, что он вынужден с ней возиться, утешать и ухаживать, так она еще и фактически упрекнула его в том, что делает он это недостаточно изящно. Господи, как это так вышло неловко! Бедный мальчик вынужден опекать старую дурищу, а ему еще и гадости говорят! И ведь он-то совсем не рвался это делать, это общественное поручение, его коллеги откомандировали. Она взяла его под руку и, норовя заглянуть в глаза, с раскаянием сказала:
– Владимир Вацлавович! Пожалуйста, простите меня за бестактность! Я вовсе не хотела ничего такого сказать, чтобы вас как-то обидеть. Мне даже в голову не приходило, что меня можно рассматривать именно как даму, которую необходимо ублажать. Мы же с вами коллеги в форс-мажоре! Поэтому мы в одинаковом положении.
– Вот уж нет. С мужиков всегда спрос больше, поэтому мы должны нести за вас ответственность. И потом мне ужасно приятно о вас заботиться…– он в нерешительности замолчал, после, поколебавшись, закончил – может быть, вы согласитесь сходить куда-нибудь со мной, мы отметим наше чудесное спасение?
Ада растерялась. Это уже было приглашение по всем правилам, и ерничать было неуместно. Не согласиться – как-то неудобно, согласиться – невозможно. Зачем это ей? И вдруг она отчетливо поняла, что, в общем, ничего против-то не имеет, и ей даже хотелось бы пообщаться с ним. «А вот этого не надо»,– совсем уж в смятенье подумала она и очень уклончиво ответила:
– Ну, может быть…
Он поспешал придать этой неопределенности практическую направленность:
– Тогда я вам позвоню, телефон я знаю.
«Господи, как все одинаково у них! – подумала Ада, но вслух не сказала ничего. Она, в общем, не замерзла, но ей все еще было как-то зябко и неуютно, хотя взвинченное нервное состояние действительно ушло. Ее приятно начало клонить ко сну, непривычное состояние легкого опьянения окрашивало действительность в беззаботные тона. Она не обращала внимания на недоуменные взгляды, которые сопровождали их, ее ничто не беспокоило больше и это было восхитительным, как выздоровление после длительной тяжкой болезни.
В автобусе их места оказались на самом последнем ряду, но Аде было все равно: она не замечала почти ничего, мужественно борясь со сном. В мерно качавшемся теплом чреве автобуса это было сделать совсем не просто. Владимир Вацлавович, некоторое время наблюдавший за ее бесплодными попытками примоститься как-то поудобнее, предложил свою помощь:
– Ада Андреевна, пожалуйста, кладите голову мне на плечо, будет удобнее, ну что вы мучаетесь.
Ада не стала ничего говорить, ни благодарить, ни отказываться – у нее не осталось на это сил. Она почти уронила тяжелую, непосильно тяжелую для нее голову, ему даже не на плечо, а куда-то на руку и погрузилась в блаженный сон, как в теплую пенную ванну.
Она проснулась как раз тогда, когда автобус медленно въезжал в город. С сожалением разлепила глаза и подняла голову:
– Что, уже приехали? Как вы, Владимир Вацлавович? Отогрелись?
– Ну не то, чтобы совсем, но стало гораздо лучше.
– Вам куда сейчас надо ехать?
– Сначала я вас провожу, потом уж к себе поеду.
– Отнюдь. Не надо меня провожать, что это вы. Я распрекрасно доберусь до дома, еще не темно и я протрезвела.
– Вы уверены, Ада Андреевна?
– Без сомнения, уверена.
Хотя она решительно отказалась от его помощи, он все же пошел посадить ее на трамвай. Ада благодарно положила руку ему на плечо:
– Владимир Вацлавович, спасибо вам большое. Мне было бы в этой ситуации одной крайне сложно.
– А я все время мучаюсь раскаянием, ведь это я втравил вас в эту поездку, и так все ужасно сложилось. Вы и так автофобией страдаете, а тут еще этот стресс…
– Вы здесь совершенно ни при чем, это могло случиться с каждым. Я и раньше в аварии попадала, из-за этого, наверное, и автофобия у меня. Закончилось все удачно и, слава Богу!
Подошел трамвай и Ада, махнув на прощание рукой, укатила в нем.
Дверь ей открыл Андрюшка. Он изумленно окинул ее взглядом:
– Мама! Что это с тобой? Ты рваная и грязная! Что случилось?!
На Андрюшкины вопли в коридор вышел Анатолий и Наталия Илларионовна. Они вопросительно смотрели на нее.
– Я сверзлась с моста,– пояснила Ада.
Анатолий, с состраданием глядя на нее и мгновенно все поняв, поинтересовался, стараясь сохранять ироничный тон :
– Зачем? Решила суициднуть?
– Да нет, машина пошла юзом, водитель с рулем не справился.
Наталия Илларионовна в ужасе переспросила:
– Машина упала с моста?
– Да, представляешь, мама? Но никто не пострадал, слава Богу! Я – больше всех, вот, руку ушибла и синяк под глазом. Видимо, репкой слегка стукнулась.
Андрюшка в полном восторге закричал:
– Мама! Какой кайф! Какой экстрим! Как жаль, что меня там не было!!
– Тебя там только и не хватало,– Ада начала раздеваться, ощущая страшную усталость во всем теле.– Куртку вот испортила. Тьфу! Какая рвань!
Наталия Илларионовна запричитала:
– Господи! Все время тебе говорю: доездишься в свои командировки, все может случиться. Сейчас обошлось, но что еще может быть…
Мама, не плачь. Никаких гарантий никто не дает, это непредсказуемо… Я хочу горячего чаю, но сначала в ванну…
Наталия Илларионовна потрусила за ней в ванну, не переставая причитать в том духе, что «надо себя беречь, и давно пора прекратить эти опасные шлендранья по всей области». Ада чувствовала такую безмерную опустошенность после пережитого, что даже не пыталась вслушиваться в эти причитанья. В голове у нее сидела только одна мысль, которая была предельно банальна и проста: я уже несколько часов, как могла быть мертва. Лежа в теплой легкой пене, она пыталась представить себе, что может чувствовать мертвый человек, лежа нагишом на мраморном столе морга, именно так, она видела, лежали подготовленные к вскрытию тела. Дело было еще в бытность ее студенткой университета: на военке им преподавали медицину и водили в анатомичку. Что вообще такое смерть? И заканчивается ли жизнь духа со смертью тела? Ада никогда в это не верила, а в особенности, после смерти отца шесть лет назад. Невозможно было представить себе, чтобы такая мощная личность, как ее отец, так любивший жизнь, весельчак, балагур и интеллектуал, в одночасье просто пропал из жизни, унеся с собой все – свою огромную эрудицию, мысли, эмоции, способности к языкам, свою привязанность к науке, любовь к семье и друзьям. Ада твердо верила, что существует некое поле, пространство, энергетический сгусток – что угодно, где души находят приют и успокоение, освобожденные от неповоротливых тел, легкие, радостные, бессмертные, познавшие бесконечность и безмолвие Бога. Ее любимая подруга Соня Воробьева, по-свойски Фуфа, преподававшая в университете философию, когда-то в молодости свихнувшись на греческих философах, все уши прожужжала ей о Платоне, Гераклите и прочих великих греках. Что-то Ада просто не могла понять, что-то забыла, но учение Платона о душах помнила отчетливо, прежде всего, потому что оно страшно ей нравилось. Никогда не могла она смириться с безжалостным материализмом – со смертью тела не остается ничего. Она была уверена также, что души близких, соединившись с нематериальным миром, откуда нет пути в мир людей, следят за своими близкими и пытаются им помочь. Она видела во сне отца три раза, и это было похоже на тюремное свидание в нейтральной зоне. Он выходил к ней на несколько секунд из абсолютного мрака и немоты, и успевал сказать пару-тройку слов, и слова эти были самым важным на тот момент в ее жизни. Первый раз это случилось через несколько месяцев после его смерти. Ада убивалась по отцу так, что перестала обращать внимание на маленького Андрюшку, и Анатолий ей за это выговаривал. Во сне они с отцом ехали в трамвае. Она, безмерно радуясь, что он жив, спросила:
– Папа, ты жив?!
Он, вздохнув, ответил :
– Да не совсем.
– Почему ты умер, папа?! – она потянулась его обнять, и, наконец, обняла, и прижалась лицом к теплой, живой шее.
– Так уж получилось. Мне очень было жаль все это,– он указал глазами куда-то за ее спину,– а особенно жаль тебя оставлять было без защиты. Не переживай, Адочка, мне здесь хорошо. Холодно, правда, но зато есть рыбалка. На этом сон прервался, все, свидание окончено. Она тогда проснулась в слезах. В то время она постоянно была в слезах. На щеках даже началось раздражение, так она и ходила с двумя красными воспаленными полосами на лице.
Второй сон как раз и относился к этим слезам. Отец также вышел из темноты прямо в их квартиру и попросил Аду не переживать и не плакать:
– Все ваши слезы собираются у нас здесь в бассейн и, когда вы ТАМ много плачете, нам ЗДЕСЬ очень плохо.
Ада после этого стала спокойнее, окончательно приняв факт отцовской смерти, смирившись и еще больше уверовав в вечную жизнь души. Третий раз их свидание состоялось в один из сложных периодов ее личной жизни. Их брак с Анатолием в то время как никогда был близок к распаду: они прожили что-то около шести лет и Ада вдруг почувствовала, что Анатолий как-то изменился, неопределенно и незаметно, но что-то стало не так. Ада с уверенностью считала, что он изменяет ей. Она была в бешенстве, и, несмотря на отсутствие доказательств, собралась разводиться. Но ничего не случилось и никто, в первую очередь, Анатолий, не узнал о ее намерениях, потому что ей приснился сон. Как и прежде, отец вышел к ней из мрака и сказал только одну фразу:
– На твоем месте я не принимал бы поспешных решений.
Ада решила тогда отложить все действия на месяц. И это тогда спасло их брак, через месяц ситуация изменилась, она уже как-то отмякла,– короче говоря, расходиться охота пропала, запал прошел.
Когда она с трудом выбралась из ванны, весь дом уже затих, только с кухни доносились звуки не то хоккея, не то футбола, Ада не разобрала. Впрочем, она и не собиралась разбирать: она одинаково ненавидела как то, так и другое. Зато Анатолий был страстным болельщиком, и когда-то это приводило к нешуточным стычкам между ними, сейчас, конечно, по этому поводу они уже не ссорились, но Ада всегда с трудом подавляла раздражение, когда Анатолий утыкался в экран, на котором мельтешили игроки, сопровождаемые характерной скороговоркой комментатора. Ада добралась до постели и успела еще подумать о том, что, видимо сегодняшний ужас она пережила отнюдь не случайно, наверное, это было знаком, предупреждением о будущих, еще больших неприятностях и несчастьях. Далее мысль ее плавно куда-то соскользнула в мягкое, непрозрачное, неосязаемое и избавляюще-приятное.
Глава 2.
Конец ноября выдался суетливый. У Ады стояли в расписании бесконечные командировки и занятия. Она захлебывалась. Ее мучила постоянная боль в ногах и страшная усталость во всем теле. Ей приходилось голодать из-за нехватки времени на обед. Со стороны это казалось абсурдным: всегда можно найти время для обеда. Анатолий ей так и говорил, что, мол, всегда можно остановиться и поесть. Но он никогда не работал в вузе, с его жесткой расчерченностью на «пары» и перерывы, на эту университетскую бесконечную чехарду с консультациями, хвостистами, постоянным авралом, какой-то осатанелой бюрократической дурью, абсурдной ненужностью большинства событий. Перед Адой очень часто стояла дилемма: или пообедать, но тогда опоздать на занятия, или ехать в другой вуз, где у нее была подработка, но тогда не обедать. Разумеется, выбора у нее не было. Так вот и приходилось часто голодать, как это ни дико и смешно звучит.
У нее постоянно было только одно желание – спать. Лежать, не двигаясь, с закрытыми глазами, ни о чем не думать и, главное, не говорить ни слова. Чуть-чуть полежать, проснувшись и осознав свое бодрствование, – и опять спать, спать. Но спать приходилось мало – занятия на экстернате поглощали все утренние часы, работа – дневные и вечерние, командировки – выходные дни. Экстернат для Андрюшки – это, разумеется, ее идея, рожденная от отчаяния, после того как на утреннике по случаю окончания шестого класса Ада, наблюдая их класс на вольном выпасе, вдруг отчетливо, с холодным ужасом увидела, что Андрюшка напоминает ей затравленного зверька, который в любую минуту ждет нападения. Она ясно поняла, как ужасна и страшна жизнь ее мальчика в школе, где, вероятно, его травят. Андрюшка с ненавистью каждый день собирался в школу и, уж конечно, с восторгом использовал любой предлог, чтобы откосить от занятий. Ада ему подыгрывала, щедро посылая записки классной руководительнице о его недомоганиях, подлинных и мнимых.
Андрюшка уродился способным мальчиком, и это доставляло Аде нескончаемые проблемы. Его нестандартность очень не нравилась учителям, и никто не собирался возиться с ним специально. Доходило до абсурда: обладая врожденной грамотностью, он умудрился получить по русскому «удовлетворительно» за год. Ада поговорила с учителем и услышала раздраженное объяснение: «Я понимаю, что все эти разборы и проверки ему не нужны с его грамотностью, но пусть хоть сидит тихонько и помалкивает, так ведь он надо мной глумится и весь класс с толку сбивает. Они же, глядя на него, думают, что и им можно, ничего не делая, грамотно писать.»
Она твердо решила забрать мальчика на экстернат, но нужно было еще добиться согласия Анатолия, а это, как предчувствовала Ада, было самым трудным: Анатолий всегда, как огня, боялся любых перемен. Но, как Ада выяснила вскоре после свадьбы, самым главным ужасом ее мужа была ответственность. Ее Анатолий не желал и всеми силами избегал. Она выбрала для разговора роскошный августовский день, когда они с Анатолием, пообедав, неспешно попивали чай с мятой. Начало было вкрадчивым:
– Анатоль, я тебе давно хотела сказать: мне кажется, что Андрюшка больше не должен учиться в этой своей школе.
– Это еще почему? Что опять ты придумываешь?– Анатолий с неудовольствием пожал плечами.
– Во-первых, школа рухнула. У них уволилось шесть учителей. Во-вторых, если он еще год проучится здесь, мы будем иметь невротизированного ребенка..
Анатолий поморщился:
– С чего ты это взяла? Не сгущай.
– А ты сам-то не видишь, разве? У Андрюшки не складывается с классом. Ты знаешь, что его травят?
– Да кто его травит!? Обычные мальчишеские разборки. Перебесятся.
– Он из-за этой травли перестал учиться. У них групповая норма сложилась – учиться стыдно. Получай тройки и ты – герой.
– Мне кажется, ты придумываешь.
– Тебе так кажется, дорогой. Ты в школу-то давно заходил?
Анатолий не ответил, а она, воспользовавшись его молчанием, стала напористей:
– Так-то вот, а я все время их наблюдаю. Говорю тебе, не шутя: Андрюшка напоминает мне коня в шорах. Он ходит там по одной половице и все время ожидает издевки или пинка. Он готов к этому, смирился. Ты думаешь, он не страдает?
– Да что там пацан страдает!? Они все такие.
Ада уже совсем решительно и жестко сказала:
– Ну, вот что. Я хочу забрать его из школы на экстернат. Хотя бы на год. А там, в девятый класс попытаемся поступить в Центр.
У них в городе существовал центр для одаренных детей при университете. Брали туда только самых способных и подготовленных, причем, конкурс был уже как в вуз, по той же системе. И никакие связи, блат или деньги помочь не могли.
– Дада, как ты это себе представляешь? Какой экстернат! Ты что, работу бросишь? Если нет, то где время возьмешь?
– Можно расписание как-нибудь так составлять, чтобы с утра время оставалось. Знаешь, ведь в средней школе дети вообще-то дурака валяют, а не учатся. Программа рассчитана на середнячков. К тому же сейчас идет омерзительная американизация: в школе все больше рисуют, поют, пляшут, а заниматься не занимаются. Тот, кто в вуз потом поступает – с репетиторами занимаются до посинения, а все остальные – кто как. Я вообще, грешным делом, иногда думаю, что это – диверсия, намеренное оглупление нации. Модель страны третьего мира. Если время толково организовать, чушь всякую повыбросить, то будет сплошная экономия времени.
– Ну, хорошо, а как твои командировки?
– Ты проследишь, когда меня не будет. В конце концов, Анатоль, ты же математик, будет логично, если и ты слегка с ним позанимаешься.
– Нет, воля твоя, Дада, я не могу, уволь.
Ада уже возмущенно, закусив удила, наступала на мужа:
– Анатоль, ты забываешь, что это твой ребенок! Ты не отчим, ты – отец!
– Я не могу его заставлять, загонять и объяснять. К тому же, ты знаешь, он меня не слушает, он только тебя признает.
– Тебе не стыдно, Анатоль?
– Стыдно, но я это осознаю. Ваши характеры водолейские не мне, мягкосердечному, переломить. Андрюшка тебя боится.
– Да почему боится? Я его в жизни даже в угол не ставила и пальцем не задела!
– Меня ты тоже не ставила и не задевала, а я тоже тебя боюсь.
– Господи, ты-то почему!? Что за чушь собачья?
– От тебя такие флюиды исходят! От твоей энергетики можно в конверторе сталь варить. Легированную.
– Чувствительный, да?
– Очень.
Ада замолчала, выдерживая паузу. Анатолий уже распсиховался: щеки покраснели, он начал нервно расхаживать по кухне. Аду больше всего огорчало в нем отсутствие въедливого интереса к Андрюшке. Нет, он, конечно, его любил, и разговаривал с Андрюшкой, и делал все, что надо, но старался избежать слишком тесного и длительного общения с мальчиком. В то время как Ада всегда стремилась именно к этому и вообще была мамашкой ненормальной. Умом понимала, что нельзя требовать того же от других – все родители по-разному воспитывают своих детей, но периодически скандалила с Анатолием именно по этой причине.
– Хорошо, Анатоль, пусть не экстернат. Что ты предлагаешь?
– Ничего… Знал бы что – давно уже сделал бы.
– Нет, мне это определенно нравится: в пропасть скатываемся, а делать что – не знаем. По-твоему, лучше ничего не делать?
– Да. Пусть как есть, сам потихоньку выкарабкается.
– Нет, ничего мне не говори,– Ада уже с трудом удерживалась в рамках,– а то мне хочется в тебя чем-нибудь запустить.
– Лучше бы ты запустила, чем вот так вот со спокойным лицом меня доставать.
– Ладно, хорошо. Давай так: я ничего не буду предпринимать, Анатоль. Никаких экстернатов, ничего. Но! Я умываю руки, а вся ответственность за Андрюшку будет лежать на тебе. Я думаю, тебе трудно будет объяснить потом, почему все вышло так.
Анатолий изменился в лице и долго молчал. Потом, видимо взяв себя в руки, спокойно ответил:
– Хорошо, Дада. Хочешь экстернат – пусть. Делай, что хочешь, я согласен. Считай, что ты со мной посоветовалась, ты ведь этого хотела? Не понимаю, зачем тебе со мной советоваться, ты ведь все равно сделаешь, как ты хочешь и как решишь.
– Отнюдь. Я всегда с тобой советуюсь и прислушиваюсь. Ты только почему-то сразу начинаешь сердиться. Ну не злись, баранчик, я же хочу как лучше.
На этом, собственно, все и закончилось. То есть, началось, разумеется. Ада хорошо осознавала свою ответственность, поэтому с первого дня их экстерната туго закрутила гайки: каждый день в восемь утра они садились за стол и свято выполняли назначенное ею расписание – два часа математики, физика, и два часа гуманитарного спецкурса, который включал в себя по очереди все остальные предметы. К двенадцати Ада, дробно стуча копытами, и часто не успев поесть, убегала на работу, Андрюшка заканчивал без нее. Она еще задавала ему домашнее задание.
Особенно мучила ее Андрюшкина музыкальная школа. Четыре раза в неделю приходилось ездить туда на занятия, и каждый день, кроме этого по часу заниматься дома. Забросить ее теперь было поздно – заниматься уже невмоготу. Каждый день Ада с боем усаживала Андрюшку за фортепиано, и сама садилась рядом. Когда-то она тоже стала жертвой музыкального образования и сейчас в меру сил своих пыталась помочь ему одолеть музыкальную премудрость. Самое ужасное в этой ситуации было то, что у Андрюшки обнаружились явные и недюжинные способности к музыке. Кроме абсолютного слуха у него была еще прекрасная манера извлекать звуки, та, которая дается Богом. К тому же, ему явно очень повезло с педагогом – Лариса Алексеевна обладала педагогическим талантом, и именно благодаря ей Андрюшка еще учился музыке.
Она всегда давала себе слово не делать своего ребенка жертвой музыкального образования. Но когда мальчик подрос, Ада с огромным удивлением поняла, что именно это ей хочется сделать сейчас больше всего на свете. Анатолий был против. Он считал, что мальчика надо отдать в спортивную секцию. Ада доказывала ему, что спорт никуда не уйдет, а вот музыкой надо с раннего детства заниматься. Эти бурные обсуждения длились очень долго и закончились, в общем, предсказуемо: Андрюшка пошел учиться музыке. Когда их прослушивали, педагог по классу скрипки очень звала их к себе, Ада хотела отдать его в класс классической гитары, а сам шестилетний Андрюшка очень твердо заявил: «То-олько фортепиано». Ада уступила. Поначалу ни о каких серьезных занятиях и речи не шло, музыка – «для себя», так, просто побаловаться. Но эти музыкальные способности и обожаемый педагог… Наверное, из-за этого он не бросил занятия музыкой, порой доводившие его своей каждодневной рутиной до истерики. Ада помогала ему, как могла, сидя рядом с ним каждый день во время домашнего часа музыкальных занятий, вырывая этот час из своего сверхуплотненного дня. Лариса Алексеевна предложила им заниматься в профессиональной группе. Они долго дискутировали и решили, наконец, что пока Андрюшка на экстернате, можно потратить больше времени на музыку, а там посмотрим. Ада рассказала домашним анекдот на эту тему: учитель специальности говорит ученику: «Будешь плохо заниматься, я скажу твоим родителям, что у тебя талант». Конечно, талант не талант, а способности у мальчика явные, от них не отмахнешься. Но, наверное, связывать профессиональную карьеру с музыкой было бы нерационально. Только если уж действительно судьба…
Ада всегда живо интересовалась делами своего мальчика, а сейчас, проводя с ним все утро в теснейшем общении, она стала ловить себя на том, что проживает не свою жизнь, а его. Его дела интересовали ее гораздо больше, чем свои и воспринимала она его жизнь, как жизнь, а свою – как преджизнь. Ей пришлось вспомнить всю программу восьмого класса и оказалось, что это совсем не трудно. Когда-то она оканчивала математическую школу и, поступив на экономический факультет, горевала, что все пропало напрасно и ее силы, потраченные на математику, ушли в песок. Поэтому сейчас она невероятно радовалась, что все помнит, все понимает и может быть полезна своему мальчику. У них был только один репетитор – по английскому, в остальном обходились своими силами. Андрюшке такая учеба нравилась: быстро, времени остается много, интересно и весело.
А ей очень нравились их совместные завтраки. Все еще спали, а они с Андрюшкой, приятно беседуя о всякой всячине, ели кашу, он пил чай, а она – обжигающий кофе, который обожала с болезненностью наркомана. Именно в этот час они с удовольствием болтали о мирском. Однажды Андрюшка явился на кухню хмурым и с похоронным видом принялся за яблоко.