Сатанисты ХХ века

Арест

Наутро в квартире профессора Гроссе появилась полиция, предупрежденная одним из квартирантов, который слышал ночью какой-то подозрительный шум, окончившийся звуком, похожим на револьверный выстрел. Спальня доктора Гроссе находилась как раз под спальней этого человека.

Полицейский комиссар, принимавший заявления, немедленно же отправился на квартиру доктора Гроссе.

Поставив городовых у всех выходов с приказом не выпускать ни единой живой души, полицейский комиссар поднялся по лестнице, внимательно оглядывая каждую ступеньку так же, как потолок и стены.

Дверь в квартиру профессора Гроссе поддалась при первом же прикосновении, к крайнему удивлению привратника, который божился и клялся, что вчера вечером, около одиннадцати часов, он позвонил к профессору Гроссе, но не получив ответа, попытался открыть дверь и раза два сильно тряхнул ручку замка, который был заперт изнутри, так как головка ключа виднелась в замочной скважине.

Выслушав показание привратника, полицейский комиссар позвонил по телефону судебному следователю и прокурору, прося их немедленно приехать. Затем комиссар, двое понятых (нотариус Фридель и привратник) и двое городовых с револьверами в руках, двинулись дальше, сопровождаемые издали привратницей, успевшей пробраться наверх.

Когда судебные власти вошли в комнату, всю залитую кровью, Ольга еще спала.

– Батюшки, да ведь это его невеста! – вскрикнул привратник.

– Вторая, вторая – поспешно затараторила привратница, – та самая барышня, которая приезжала вчера, перед вечером, с другой такой же красавицей, в колясочке на паре, с маленьким лакеем в синей куртке с золотыми пуговицами… Эта барышня обиделась, когда я сказала, что видела ее накануне вечером, когда она приходила к господину профессору.

– Да ведь это же была не она, – перебил привратник свою супругу. – Потому-то она и огорчилась, как узнала, что к ее жениху приходила какая-то другая дама, да еще ночью и с собственным ключом профессора…

Судебный следователь, подоспевший как раз в это время, внимательно выслушал довольно сбивчивые показания четы привратников и, окинув пытливым взглядом все подробности мрачной картины с разбросанными вещами, перерытыми ящиками и бумагами, рассыпанными повсюду, произнес вполголоса:

– Дело ясное. Убийство из ревности… Убийца искала, вероятно, писем… Своих или соперницы… А вы что скажете, доктор?.. Она, кажется, в летаргии? Это бывает у убийц интеллигентных, особенно у женщин с повышенной нервной чувствительностью.

Привезенный следователем врач был еще молодой человек, но уже пользовался большой и заслуженной известностью как в юридическом, так и в медицинском мире. Швейцарец по рождению, доктор Эмиль Раух поселился в Берлине лет 10 назад и успел, благодаря своей наблюдательности и познаниям, раскрыть несколько очень сложных и очень запутанных преступлений и получить место главного врача в больнице тюремного ведомства, откуда его и приглашали почти на каждое выдающееся уголовное дело.

Доктор, осматривавший в этот момент бесчувственную Ольгу, приподнялся с колен и, продолжая поддерживать голову актрисы одной рукой, произнес отчетливо:

– Не судите слишком быстро. Мне кажется, что об этой реакционной летаргии говорить с такой уверенностью еще рано… Сколько я могу судить, эта молодая женщина, – новая актриса императорских театров Ольга Бельская, – а ее странный сон – результат отравления…

– Что? – раздался голос входящего прокурора. – Ольга Бельская? Да, несомненно, это она… я узнаю ее, я видел ее третьего дня в «Орлеанской деве». Но как же она здесь очутилась и что тут произошло?

Доктор Раух пожал плечами.

– Если бы на подобные вопросы было так легко ответить, то… ваши обязанности были бы не трудны, господа!

– Сама Бельская объяснит нам, что здесь произошло, – заметил следователь.

– Надо поскорее привести ее в чувство! – прибавил товарищ прокурора.

– Да, если бы это было так легко, – повторил доктор.

– Пустяки, – перебил его товарищ прокурора. – Посмотрите, она дышит совершенно спокойно… Какая же это летаргия? Просто сон… вызванный нервной реакцией.

Но врач заметил:

– Вот это-то и неестественно. Повторяю вам, господа, что нервный сон – простой обморок, или действие наркотиков – морфия или опия, производит ослабление действия сердца. Здесь же сердце бьется совершенно правильно, чуть-чуть замедленно, и пульс также правильный, а между тем спящая нечувствительна даже к уколу.

Врач осторожно уколол кончиком ланцета руку Ольги.

На нежной руке выступила капля свежей крови. Между тем бледное лицо не шевельнулось.

– Как странно, – прошептал прокурор. – Что вы скажете об этом, Мейер? – обратился он к полицейскому комиссару, внимательно осматривавшему комнату.

Старый солдат почтительно поклонился и затем произнес медленно и с расстановкой:

– С вашего позволения я осмотрел квартиру и составил себе примерное объяснение случившегося.

– Говорите, говорите, – поспешно отозвался следователь. Даже доктор Раух повернул голову в его сторону.

– Мне кажется, что здесь случилось убийство, так сказать, случайное. В столовой накрыт стол, который приготовлен был для дамы… это доказывают великолепные розы. Дама явилась к назначенному времени, и ужин был съеден – остатки еще стоят на буфете. Ужинали двое: профессор и эта дама. Это доказывается вот этой запиской, найденной мною на полу возле дамы…

– Ого… «Вопрос жизни и смерти», – усмехаясь заметил товарищ прокурора. – Известная уловка влюбленных…

– Имевшая успех и на этот раз, – добавил комиссар. – В конце концов барышня пришла и…

– Убила того, к кому пришла? – насмешливо заявил доктор Раух. Комиссар усмехнулся.

– Господин доктор, что именно случилось, я не могу знать, но когда я вижу труп мужчины и рядом бесчувственную женщину, то я вполне естественно предполагаю, что убийство совершено этой женщиной… Тем более, что характер раны…

– Позвольте, вскрытие еще не произведено и о характере раны говорить слишком рано, – перебил врач.

– Однако видно, что рана нанесена во время сна. Это видно по положению трупа. Раны две. Сначала в голову, выстрелом из револьвера, а затем удар кинжала в сердце, а этот кинжал, – вот посмотрите, кинжал не из обыкновенных, – я нашел возле постели и убедился, что рана в груди нанесена именно им; да, кроме того, на кинжале написано имя владелицы; прочитайте сами.

Все кинулись к маленькому изящному стилету, с художественной рукояткой кавказской работы, осыпанной бирюзой, жемчугом и кораллами. На рукоятке действительно выгравированы были два слова: «Ольга Бельская».

Следователь воскликнул:

– Теперь я со спокойным сердцем могу написать приказ об аресте.

– Неужели вы хотите отправить в тюрьму эту женщину?

– Я не имею права выпустить из рук женщину – да еще иностранку, русскую, поймите, русскую, – а они все подозрительны в политическом смысле. И, как знать, нет ли политической подкладки в этом убийстве. Я не могу рисковать допустить побег убийцы, когда она очнется от этой летаргии, быть может даже притворной.

– Вы, кажется, считаете меня неучем, господин следователь? – резко произнес врач. – Я утверждаю, что эта женщина отравлена или загипнотизирована, и что заключить ее в тюрьму до приведения в чувство равносильно убийству. Очнувшись в камере, неподготовленная и ничего непонимающая, она может умереть или сойти с ума от нервного потрясения.

– Но как же быть, доктор? – растерянно произнес следователь. – Не могу же я оставить на свободе женщину, подозреваемую в убийстве на основании таких веских доказательств!

– Постойте, господа, – сказал прокурор. – Если доктор уверен в опасности положения госпожи Бельской, то ее можно отправить не в камеру, а в тюремную больницу.

– Большего я сделать не могу, – заметил следователь. – Иначе меня обвинят в потворстве преступникам.

Врач махнул рукой.

По указанию доктора, Ольгу завернули в плед и осторожно донесли на руках до кареты.

Следователь и полицейский комиссар остались на квартире убитого опрашивать свидетелей и обыскивать комнаты.

Бесчувственную Ольгу привезли в Моабит (здание тюремного ведомства) и поместили в отдельной маленькой комнатке тюремной больницы, с двойными решетками на единственном окне и с двумя солдатами у единственной двери…

Она продолжала спать – бесчувственная, холодная и прекрасная, как мраморная статуя.

В императорском дворце

Император Вильгельм II вставал чрезвычайно рано. Зиму и лето он просыпался по звонку своего будильника – ровно в шесть часов – и в семь уже выходил в кабинет из своей спальни, вполне одетый после ледяного душа и получасовой шведской гимнастики.

В кабинете его уже ожидал личный секретарь, с которым император работал до девяти часов утра. И после это весь день германского императора был распределен по часам – до поздней ночи.

В то утро, когда несчастную Ольгу увезли в больницу арестного дома, император вошел в кабинет ровно в семь часов в мундире выборгского русского полка, шефом которого состоял и форму которого надевал почти так же часто, как и мундиры своих прусских полков.

В кабинете, благоухающем от жардиньерок, полных полевыми розами «марешаль Ньель» и громадными махровыми гвоздиками, уже ожидали монарха. Чайный столик из гнутого бамбука был сервирован к раннему завтраку. На откидных досках, покрытых вышитыми салфетками, собственноручной работы императрицы и ее юной дочери, стояли корзиночки со свежим печеньем, серебряный прибор и специальный «императорский» стакан из граненого хрусталя в золотой эмалированной подставке – подарок императора Александра III. Чайный столик был придвинут к письменному столу, возле которого дожидался доктор Отто фон Раден, личный секретарь императора, его сверстник и товарищ по Боннскому университету, предпочетший ученой или служебной карьере личное доверие своего государя.

Вильгельм II поздоровался с ним коротким, крепким рукопожатием и фразой:

– Садись, Отто, поработаем… Кофе хочешь?

Не ожидая ответа, император взял одну из двух чашек, составляющих кофейный прибор, и собственноручно наполнив ее из кофейника, придвинул чашку секретарю, скромно опустившемуся на стул по другую сторону громадного письменного стола, к которому придвинут был второй стол поменьше, – «секретарский».

– Ну что у нас интересного?.. Раскладывай свой портфель, – продолжал император.

На лице секретаря появилось выражение не то колебания, не то озабоченности.

– Ваше величество, не соблаговолите ли пробежать раньше газеты? – ответил он, придвигая императору толстую пачку нераспечатанных газет. Тут было не менее двадцати ежедневных изданий: немецких, французских, русских, итальянских, датских и даже греческих. На всех этих языках император читал совершенно свободно.

Так как газеты просматривались по строго определенному порядку, то императору не могло не броситься в глаза, что Отто фон Раден протянул ему первой одну из берлинских биржевых газет, которую обыкновенно не читали, а только заглядывали в таблицу курсов.

– Что случилось, Отто? Разве в этой жидовской газетной «микве» есть что-либо интересное? – спросил император.

– Соблаговолите прочесть этот экстренный листок, ваше величество.

Император развернул еще влажный номер газеты и вынул из него отдельный листок, с надписью вершковыми буквами: «Экстренное прибавление. Необычайное происшествие. Сенсационное убийство профессора берлинского университета. Подозреваемая в убийстве актриса арестована».

Затем напечатано было краткое описание того, что нашли власти на квартире Рудольфа Гроссе.

Газета подробно описывала наружность «златокудрой красавицы», найденной в луже крови у трупа ученого, и сообщала, что это была «известная всему Берлину» артистка недавно дебютировавшая в императорском театре, О. Б-ская. Она арестована.

При чтении этого листка лицо императора становилось все серьезнее. Однако он молча дочитал последние строки:

«Утешением в этом прискорбном случае может послужить только то, что убийца оказалась иностранкой, дочерью народа, издавна отличающегося преступностью и поставляющего на всю Европу политических убийц. Как знать, причины политические или любовные вооружили маленькую руку драматической героини настоящим кинжалом, но убитый профессор был молод, хорош собой и, по слухам, имел большой успех у женщин. Ревность же легко могла довести до преступления актрису, привыкшую чуть не каждый вечер убивать своих возлюбленных на сцене. Во всяком случае, как бы то ни было, крайне прискорбно, что в придворной труппе нашлась преступница и случилось столь ужасное происшествие, отметившее кровавым пятном славные страницы артистической истории императорского берлинского театра».

Дочитав до конца, император скомкал газету.

– Это, конечно, Ольга Бельская, не так ли?

– Без сомнения, ваше величество, и меня поразило одно обстоятельство.

– Какое? – спросил император.

– Время появления этого известия… Городские газеты разносятся на почту между 6 и 7 часами утра, а полиция, – пишут они, – предупреждена была только утром. Допуская, что напуганный «квартирант», о котором сообщает газета, прибежал в полицию на рассвете, все же нужно время для того, чтобы собрались судебные власти, произвели дознание, составили протоколы и так далее. А между тем к номеру, отосланному самое позднее в семь часов утра, уже были приложены «экстренные» листки… Согласитесь, ваше величество, что это как-то… странно.

Император задумался.

– А в других газетах ничего нет? – спросил он через минуту.

– Ничего, ваше величество… Я успел просмотреть берлинские газеты и не нашел нигде ни слова, кроме этого иудейского листка.

– Мне сердечно жаль эту бедную молодую женщину, – сказал император. – Она обладает редким дарованием, и вдруг такое обвинение! И представь себе, Отто, всего два дня назад я как-то бессознательно сказал этой бедняжке, просившей меня забыть о том, что она графиня Бельская: «Если вам когда-нибудь понадобится защитник, вспомните обо мне…» И как скоро понадобился ей защитник… Бедняжка, – повторил император. – Даже если она и убила этого молодого человека, то, конечно, не из-за каких-нибудь низких побуждений. На анархистку или искательницу приключений она не похожа. Не правда ли, Отто?

– Ваше величество, извините мою нерешительность, но как отвечать на подобные вопросы, ничего не зная? Желательно бы знать, что выяснено следствием.

– Мы узнаем немедленно, – произнес император. – Пройди к телефону, Отто, попроси министра юстиции приехать как можно скорей, в сопровождении прокурора, производящего следствие… Ах, бедная женщина! Я не оставлю ее без помощи. А потому… Иди скорее к телефону, Отто, пока я пробегу корреспонденцию.

Доклад министра юстиции

Вызванные императором лица через полчаса уже были в замке. Император принял их немедленно.

Министр юстиции явился в сопровождении прокурора суда, лично руководившего следствием, который и доложил императору все, что было известно о таинственном убийстве.

– Позволю себе спросить вас, господин прокурор, – сказал император, выслушав доклад, – достаточно ли было у вас оснований для ареста молодой женщины?

Министр юстиции почтительно ответил:

– Ваше величество, против госпожи Бельской улик достаточно.

– В чем же, по-вашему, заключаются эти улики? – холодно спросил император. – Будьте добры, господин прокурор, сообщите нам, что заставляет вас верить в виновность молодой артистки?

Прокурор смутился слегка под пристальным взглядом императора, но затем заговорил вполне уверенно:

– Мы, ваше величество, нашли молодого ученого убитым, а рядом молодую женщину в окровавленном платье…

– Что объясняется падением на окровавленный ковер, – вставил император.

Прокурор замялся, но министр юстиции продолжал за него:

– Один факт присутствия женщины в комнате убитого, конечно, недостаточное доказательство ее виновности, но эту женщину дважды видели входящей в дом, где совершено преступление, причем первое ее посещение совпадает с часом и днем совершения убийства…

– Позвольте, – остановил император. – Разве уже установлен день и час, когда был убит несчастный профессор?

Прокурор поспешил ответить:

– Ваше величество, по осмотру трупа, произведенному доктором Раухом, установлено, что убийство совершено больше суток назад, следовательно, в ночь со среды на четверг. Кроме того, будильник, найденный свалившимся с ночного столика, очевидно, во время убийства, довольно точно указывает время совершения преступления – около 11 часов ночи. Я уже имел честь докладывать вашему величеству, что привратник дома, где жил профессор Гроссе, видел, как третьего дня, т. е. в среду, после десяти часов вечера входную дверь дома № 18 по Мариенштрассе, где жил профессор Гроссе, отворяла молодая женщина, ответившая привратнику на его вопрос, к кому она идет? – «К доктору Рудольфу Гроссе»…

– И вы предполагаете, что она оставалась в этой квартире целые сутки, в обществе трупа, начинающего разлагаться? – прервал император.

– О, нет, ваше величество, женщина в белом, которую мы имеем полное основание считать убийцей, вышла из дома после совершения убийства, так как в четверг, в 4 часа пополудни ее вторично видели привратники, которых она расспрашивала о докторе Гроссе, причем видимо смутилась, когда привратники ее узнали.

– Как же вы объясняете это вторичное посещение предполагаемой убийцы? – произнес император. – Зная, что профессор убит, зачем ей было компрометировать себя, вторично показываясь привратникам? И, главное, зачем ей было в третий раз входить в квартиру, где она оставила труп убитого ею и где ее настиг обморок?

– Следственные власти пришли к заключению, ваше величество, ответил прокурор, – что убийца искала чего-то в квартире убитого, – быть может, каких-либо компрометирующих ее писем. На это указывают перерытые бумаги профессора. Не найдя, или не успев найти желаемого сейчас же после совершения преступления, убийца принуждена была возвратиться для продолжения розысков. Вполне естественно было ее желание проникнуть в квартиру днем, хотя бы для того, чтобы не возбудить подозрения. Встреча с привратником помешала этому. Тогда убийца явилась ночью продолжать свои розыски… Но тут, очевидно, женские нервы не выдержали…

Лицо императора становилось все серьезнее.

– Все это, конечно, возможно, но как же вы объясняете в таком случае записку доктора Гроссе, найденную в кармане Бельской?

– Эта записка объясняется чрезвычайно просто, ваше величество. Госпожа Бельская, очевидно, считалась с возможностью быть узнанной на лестнице, или застигнутой в квартире убитого, и поэтому заранее приготовила записку от имени профессора, объясняющую ее присутствие. Вопрос этот будет выяснен окончательно экспертами-каллиграфами, которым уже передана записка, найденная у госпожи Бельской.

– В числе улик против госпожи Бельской – добавил министр юстиции, – имеется одна, совершенно неопровержимая: присутствие в груди убитого кинжала, на рукоятке которого выгравировано полностью имя Ольги Бельской. Так что улик слишком достаточно.

– Вы правы… слишком достаточно. И мне почему-то изобилие улик кажется подозрительным. Вы назвали Ольгу Бельскую женщиной умной, а между тем необычайное изобилие обстоятельстве, подтверждающих обвинение, доказывает все, что угодно, только не ум. Право, если бы женщина задалась целью создать для себя полную невозможность защищаться, то и тогда она не могла бы придумать большего количества улик. Мне кажется совершенно невероятным, чтобы умная женщина, подобная Ольге Бельской, могла вести себя так глупо.

– Ваше величество забываете нервы, с которыми не всегда могут справиться даже самые хладнокровные и закаленные преступники, – возразил министр. – Убийца, конечно, надеялась скрыть следы преступления, вынув кинжал из груди убитого.

– После того, как оставила его там на целые сутки, во время которых тело могло быть найдено? Очень основательно! – В голосе императора снова зазвучала насмешливая нотка. – Вы имели достаточно «формальных» оснований для ареста Ольги Бельской… Но все же прежде, чем поверить ее виновности, я подожду окончания следствия и, главное, объяснений самой подозреваемой. Почему вы не сообщили мне ее показаний?

Министр и прокурор смущенно переглянулись. Император поймал этот взгляд и с недоумением произнес:

– Что такое, господа?.. Надеюсь, от меня ничего не скрывают в этом деле?

– Я должен доложить, ваше величество, – сконфуженно ответил министр, – что обморок госпожи Бельской еще продолжается, и она до сих пор не произнесла ни слова…

– Но ведь это же совершенно неестественно! – воскликнул император. – Сколько же часов продолжается этот обморок?

– Не менее восьми часов, ваше величество, даже если считать, что он начался незадолго до появления властей. Но доктор Раух предполагает гораздо большую продолжительность бесчувственного состояния, которое он считает особого рода летаргией, вызванной гипнотизмом.

Лицо императора просветлело.

– Но ведь там, где замешан гипнотизм, не может быть речи о сознательности преступления!

– Простите, ваше величество, – почтительно возразил министр. – Но ведь это только предположение доктора Рауха, оставшегося для наблюдения за арестованной.

– Я не посмею осуждать строгость меры пресечения, – сказал император, – но меня интересуют две маленькие подробности… Первая касается времени совершения преступления… Существует предположение, что преступление совершено, или по крайней мере, что преступник вошел в дом убитого в ночь со среды на четверг до одиннадцати часов вечера. Не так ли, господа?

– Точно так, ваше величество, – подтвердил прокурор.

– В таком случае, как же вы объясните слова обер-режиссера Граве, который сообщил мне, что представление «Иоанны д’Арк», в котором Ольга Бельская играла главную роль в среду, окончилось почти в 11 часов вечера. Каким же образом актриса, в половине одиннадцатого находившаяся еще не сцене, могла переодеться и очутиться на квартире, где без четверти одиннадцать должно было совершиться убийство?