Соло на два голоса

Помню, как я пыталась что-то сделать с той ситуацией, которую мой мозг отказывался воспринимать правильно. И что было бы правильным? Осознать, что меня по ночам банально лапает педофил – мамин муж, и устроить революцию? Или затаиться и перетерпеть – несмертельно же, без последствий, и тогда скандалов не будет, да? Сознание десятилетней девочки болезненно крючилось и тряслось, как от ударов тока, было больно и мучительно, страшно и непонятно.

Однажды я не выдержала и решилась попытаться кое-что сделать..

Мама была одна, без Сержа, сидела на кухне, пила кофе и читала журнал. Я с деланно беззаботным видом, даже напевая песенку, подошла к ней, чмокнула в щёку и с улыбкой Гуимплена затараторила:

– А дядя Серёжа на самом деле такой добрый! Он меня как дочку любит, это так здорово! Вот приходит по ночам, – тут я чуть ни захлебнулась воздухом или слюной – не помню. Помню, что на некоторое время перестала дышать, просто не могла, не получалось, воздух в грудь не набирался. Поэтому получилась секундная пауза, в которую я успела заметить, как потемнело лицо матери, как сдвинулись её брови и сузились глаза. Эта мгновенная физиологическая задержка моей придуманной «спасительной» речи могла спутать все карты, испортить мне весь мой, как тогда казалось, идеальный, замечательный план!

– Что? – голос матери не предвещал ничего хорошего. В лучшем случае – визг и оскорбления. В худшем… я боялась думать. Надо было срочно исправлять ситуацию, и я, судорожно сглотнув воздух со слюнями, загалдела ещё пуще:

– Ну, он приходит мне одеяло поправить, даже подоткнуть его… подушку… там… поправляет… ноги укрывает… очень заботливо…

Деревянный человечек Гуимплен улыбался растянутым до ушей ртом, хотя в его маленькой душе холодел ядовитый ужас. Поймёт мама или нет? А если поймёт, то что будет? Как она отреагирует? Может, лучше бы не поняла?

Мама отодвинула чашку и швырнула в сторону журнал.

– Так, ещё раз. Серж приходит к тебе ночью… поправить постель? А ты ещё не спишь и ждёшь, что ли?

– Ой, нет! – звонко, по-пионерски отчитывался Гуимпленчик. – Обычно уже сплю, конечно! Но иногда из-за этого просыпаюсь, и тогда дядя Серёжа говорит «Спи, малышка, всё в порядке!» и сразу уходит. А у меня и одеялко уже подоткнуто, и подушка… удобная такая под головой…

– Ты это сейчас шутишь со мной или что? Или вы с Сержем договорились меня разыграть? Я не понимаю цели! Что вообще происходит? – мамин голос становился всё более опасным и обещающим муки ада.

– Нет, мам, почему? – теперь уже надо было играть до конца, хотя я поняла: толку не будет. Никакого. По крайней мере, для меня. – Я просто решила тебе рассказать, какой дядя Серёжа добрый.

– Ага… думала меня порадовать, да? Или… что? – теперь в мамином тоне слышалась издевательская насмешка. – В общем, так. Давай так… Ты эти глупости брось, идиотку-то из себя не строй. А то я не знаю, что ты уже как минимум год озабоченная дура. Чешется, да? Зудит? Фантазиями развлекаешься, ручками блудишь? – материн голос становился всё более металлическим, звонким и злобным. Помню, мне подумалось, что она всё поняла, обо всём догадалась и решила, что виновата я. Во всём виновата только я сама. Игра проиграна, мой план провалился. – В общем, только пикни ещё про это хоть кому-нибудь! Мало того, что себя выставишь озабоченной идиоткой, так ещё от меня получишь… на орехи… ох, как получишь! – мама даже занесла руку, чтобы показать серьёзность своих намерений, а я всё ещё с физиономией деревянного Гуимплена втянула голову в плечи и зажмурилась. – Прекрати улыбаться, кретинка! – мама уже орала. – Никакой дядя Серёжа тебе больше одеяло поправлять не будет! Забудь и не мечтай даже! Пошла вон отсюда, Лолита недоделанная!

Дважды просить не понадобилось – я почти телепортировалась в свою комнату, где совершенно без сил рухнула на тахту и свернулась в крохотную запятую. Я не знала, кто такая Лолита, и это почему-то адски тревожило. Сердце бешено колотилось, я вся тряслась и чувствовала себя… чувствовала себя самой грязной и вонючей тварью, какая только может существовать на свете. От отвращения к самой себе меня тошнило, во рту было горько, а всё моё ещё совсем детское тельце было покрыто липким и холодным потом. В животе взвилась резкая и очень странная боль… То был первый мой криз, настоящий адреналиновый криз. Потом, позже, эти мучительные приступы навещали меня регулярно долгие годы, и бывают по сей день, я отлично знаю эту боль, научилась с ней справляться и понимать её причины, а также замечать первые признаки, самое начало. Но тогда, в десять лет… Оно случилось впервые, было страшно и мучительно. Тогда я просто перележала первый приступ. Тихо перележала… До следующего утра.

Мама не обманула: Серж ко мне больше не приходил. Правда, разговаривать со мной он с той поры вообще прекратил. Я перестала для него существовать. Он даже никогда больше на меня не смотрел. Впрочем, мне это было всё равно.

Потому что я поняла главное: мама меня не любит. Совсем. Ни капельки. Даже надежды на это больше нет и быть не может. Своим рассказом про «поправить постельку» я окончательно, навсегда и очень далеко оттолкнула от себя ту маму, которая когда-то тискала меня, целовала и называла удивительными, самыми прекрасными в мире ласковыми словами. Никто не умел придумывать нежные словечки лучше неё…

Я, я сама всё это убила, уничтожила своей тупостью, мерзостью, неумением потерпеть всякую ерунду! Проявила свою грязную сущность, ещё и улыбалась, гадина. Представляю, какой противной была я в те минуты – меня ж надо было прихлопнуть, как клопа вонючего, зажав нос, чтобы навсегда избавить чистый и правильный мир хотя бы от одного урода, вроде меня. От меня…

Меня нельзя любить, это невозможно, таких не любят. Таких терпят и щупают. Всё. Может, папа потому и умер, что делал нечто невозможное, то, что нельзя: он меня любил. За это и умер. А не надо было любить гадость.

…А вдруг Серж на самом деле хотел всего лишь поправить мне одеяло? А я… Что ж я в таком случае натворила? Значит, я на самом деле грязная… Лолита.

С тех самых пор, с десяти лет я никогда больше не спала на животе. Не могу… Накатывает страх, если вдруг лягу так. Будто током бьёт, поэтому сразу переворачиваюсь на бок, на спину – только не лежать на животе!

После той ночки с «приступом» я позвонила своему доктору, вкратце всё описала, и мы вместе пришли к решению прекратить эту дурь с таблетками. Боже, насколько же мне стало легче буквально на следующий день! Будто мне разрешили снять тяжёлые доспехи, латы и прочие кошмарные одёжки железного рыцаря. Тело почувствовало лёгкость, ушла скованность и наладились, пардон-простите, все женские дела – буквально за неделю.

А замыкания… С ними всё по-прежнему. Они продолжились. С той же частотой и с тем же эффектом, стопроцентным эффектом присутствия. Ну и что? Да и пусть. Я просто больше никогда и никому не стану ничего рассказывать. Ведь ни объяснить толком, ни понять всё это просто невозможно. Смиримся!

Ларке я сказала, что всё у меня прошло, а Сашка с Илюшей и не знали ничего. Им я выдала версию, что у меня был депрессивный эпизод, который мы с доктором успешно пролечили. Все остались довольны. Все успокоились. Вот и хорошо.

…Идём на посадку. Соседка деликатно потеребила меня за рукав:

– Аня! Милая! Просыпайтесь! Надо пристегнуться и… садимся, в общем!

Через минуту мы уже бурно обсуждали мои будущие будни нового репатрианта. Милая соседка подробно рассказывала, что да как я должна делать, чему верить, чему нет, что в первую очередь, что в десятую. Весьма настойчиво женщина предложила записать мне её номер телефона: «В любой момент звоните, я вам всё растолкую, объясню, расскажу!» Я вбила в свой мобильный названный номер. Чей номер-то? Как это часто со мной бывает, имени соседки своей я не усвоила, а переспросить стыдно, неловко. Она вот мне «Анечка, Аннушка, Анюточка», а я даже не соизволила уложить в своей голове элементарное – как зовут мою удивительно приятную и добрую соседку по полёту. Слишком занята собой и своими мыслями, не до кого мне. За это и буду наказана: никогда не позвоню по записанному номеру, даже если вдруг мне очень понадобится. За невнимание к людям надо платить – неполучением от них же помощи и поддержки. Они и так, как в этом случае, многое могут дать просто так, в кредит, по доброте душевной, но ущербному существу, вроде меня, не умеющему любить в самом широком смысле этого слова, не дано оценить… А если даже ценю и благодарна, то чисто теоретически, так – вообще. Но запомнить имя уже выше моих сил и возможностей. Погано. Но, видимо, неисправимо.

Итак, я в Израиле, на новой родине, со всем новеньким вокруг. «От себя не убежишь!» – противным тоном матери звучит у меня в голове. Не убежишь, нет, от себя – ни за что. Всё моё осталось со мной. Но вот от вас, от людей, как бы близких, а по сути – самых чужих на свете, самых далёких и не нужных, ещё как убежишь, улетишь! Именно на самолёте, чтобы подальше, за тысячи километров и без шанса встречи. Пусть всё моё осталось со мной, я им, может, дорожу и не хочу избавляться – это моя жизнь, моя судьба, не отрекусь и не забуду.

Но кроме Сашеньки и Ларки у меня нет больше людей, о которых болело бы сердце и скучала душа. Так ведь Сашенька всё равно на другом конце света уже давно, а Ларка… Скайп нам в помощь, и будет ездить ко мне по пять раз в год. Заставлю! Да она и сама захочет.

А новая земля, новая родина помогут мне самой обновиться и разобраться в себе. И, может, в замыканиях… Уж больно интересно: прекратятся они здесь или я их привезла с собой и сюда? И они теперь со мной навечно?

– Счастливой вам абсорбции, Анечка! Звоните всегда! – я оборачиваюсь на ходу, когда мы всей толпой движемся к паспортному контролю. Моя соседка, отстав метров на пять (совсем она пожилая, ходит небыстро) приветливо машет мне рукой и посылает воздушный поцелуй. Я делаю то же самое… Прощаюсь навсегда, хотя, кто знает: Израиль страна небольшая, может… кто знает…

КАК СВЯЗАТЬСЯ С МОИСЕЕМ

ЧАСТЬ 2

ОДИНОКАЯ ПУСТЫННИЦА

Вот уже полгода я живу новой жизнью: в новом для себя доме, в незнакомом прежде городе, в совершенно другой стране. Живу неспешной жизнью рантье, потихонечку учу иврит, наслаждаюсь неведомыми мне ранее ощущениями бытия, из которых главные: покой и доброжелательность мира. И прицепом к этому пришло невесёлое чувство сожаления о том, что вся прошлая жизнь была на другом во всех смыслах полюсе, и уже никогда ничего не повернуть, не повторить, не исправить. Теперь я просто знаю, что, оказывается, жизнь может быть очень даже другой и вовсе не из-за присутствия-отсутствия количества сортов колбас. На моей прежней родине последние годы количество колбас зашкаливало, и в этом соревновании побеждало Израиль с отрывом. По количеству… Колбас…

Но какая колбаса, зачем колбаса, почему колбаса, если бредёшь по далеко не самой красивой улице города вот уж совсем не шедевральной архитектуры, а в душе твоей прыгают тёплые солнечные зайчики. И так они там, внутри, резвятся, что ты иногда даже глупо хихикаешь и уж точно не можешь прекратить улыбаться. И не деревянной улыбкой несчастного Гуимплена, а честной и прущей прямо из твоей души, той улыбкой, которая в любую секунду превращается в тёплый «Шалом!» всем встречным-поперечным. А что делать, как можно по-другому, если и они все вокруг такие! «Ма-а-а, а он первый начал!»

Я не боюсь здесь улыбаться прямо на улице, в магазине, в кафе – где угодно. Знаю, что, кроме ответной приязни и понимания моего настроя, не будет ничего. В смысле – ничего плохого. Никто не хмыкнет, не гыкнет, не просипит наше «душевное «Чо скалишься?».

Мне здесь хорошо и спокойно. Я не рвусь ассимилироваться, хотя язык потихонечку учу. Не стремлюсь заводить друзей, хотя со всем соседями познакомилась, вежлива, стараюсь быть милой и всегда улыбаться. Здесь это несложно – улыбаться. У меня получилось, мне даже нравится. Оказывается, мои лицевые мышцы вполне могут находиться в таком положении довольно долго и не уставать. И меня это – улыбание – не раздражает.

В моей прошлой жизни я изредка могла хохотать – когда расслаблялась с Сашкой, к примеру, или в болтовне с Ларкой. Но я плохо умела улыбаться. Думала, дефект какой. Улыбалась очень коротко, буквально одним движением губ вверх – и тут же обратно. Если пыталась задержать улыбку в положении «ап», то мышцы щёк начинали как-то противно и странно дрожать – чем дольше их насилуешь, тем сильнее. Поэтому, кстати, у меня совсем нет фоток, где я улыбаюсь – в прошлом. Либо хохочу – и кто-то успел заснять сей редкий момент, либо мой рот ровен и невозмутим. Впрочем, фотографироваться – никогда не было моей стихией, моей страстью. Зачем это нужно, если лишний раз на себя смотреть неохота? К чему память о том, что не нравится?

– Мрачная личность, бука, даже улыбку из себя выдавить не может, – каждый раз фыркала по этому поводу мама. Выдавливала я! Но на мгновение. А потом что-то случалось с лицом неправильное. Но я ж не могла об этом рассказать никому! Для себя решила – дефект. Кого волнует? Да и не исправить всё равно никак.

В Израиле выяснилось, что никакого дефекта нет. Я могу улыбаться сколь угодно долго и спокойно. И мне это нравится! Так что, можете забрать себе всю местную колбасу, мне на неё плевать! Израиль подарил мне другую бесценную ценность: умение улыбаться.

Теперь моё утро часто начинается с того, что я стою в ванной перед зеркалом и смотрю на себя, улыбающуюся. Долго. Целых пять минут. И так мне становится приятно! Спокойно и тепло. Нету больше деревянного Гуимплена. Всё, исдох.

А всего-то надо было сменить страну проживания.

Тепло! Всегда лето. Жаркое, испепеляющее! Да и ладно, не проблема: повсюду кондиционеры, в уличных кафе – холодящие вентиляторы. Есть более важная задача – не сгореть под зверским и безжалостным солнцем. А то больно будет! Кремы в помощь и маечки с закрытыми плечами. В общем, как ни стараюсь вытащить из себя хоть какое-то недовольство или проблему, случившуюся из-за переезда сюда, а не получается. Мне здесь хорошо. Я счастлива. Я – дома.

И что самое интересное… не интересное – главное. Мои замыкания… нет, не прекратились. Но изменились. Можно сказать – качественно, можно выразиться – духовно, но, главное, констатирую: они стали мне приятны, я их жду, теперь это долгожданные встречи, а не просто тыканье меня носом в какое-то событие, значившее что-то архиважное, либо должное мне что-то объяснить, что я, дура немолодая, так до сих пор и не смогла понять без тыканья носом, как тычут кошку в нахулиганенное.

Вспоминаю нагрянувшие ещё перед отъездом из Москвы замыкания. В основном мне «показывали» (кто? кто?!) не самые радужные эпизоды-картинки. Точнее даже так: в тот момент, я, которая из прошлого, могла их оценивать иначе или никак не оценивать – ну, минута и минута, такая же, как все до неё и после. А теперь, из далёкого будущего, очевидно, что то был либо момент некого перелома в жизни (как история знакомства с мужем в спортзале института), либо типичная повторяющаяся раз за разом ситуация, напрасно мною в своё время игнорируемая и вообще неверно оцениваемая всю предыдущую жизнь. А эти эпизоды, оказывается, вовсе не были рядовыми.

К примеру, тогда, в кухне, когда я зависла над вскипающим молоком. Когда малютка Сашка мне, молодой дуре-матери, говорила в спину что-то важное. А я не слышала, не слушала, раздражалась и не видела её тогдашнюю мордашку – такую выразительную и необыкновенную. Сколько раз за её младенчество было подобных моментов? Да миллион же, наверное. И все их я упустила, проворонила, прошляпила, погружённая в дурацкие мелочи – подогревание молока, вытирание пыли, собирание игрушек и прочее, настолько же «эпохальное и неповторимое», дурья моя башка. А ведь то были настоящие моменты счастья и полноты жизни, которые можно и нужно переживать каждой своей нервной клеточкой, замечая все пустяки и нюансы, запоминая каждую деталь, наслаждаясь каждой лишней секундочкой, подаренной мирозданием не просто для ощущения радости, а для удивительно приятного погружения в понимание, для чего мы живём, для чего появились на свет в этих телах, с этими органами чувств, с умением видеть, слышать, осязать.

А вот именно для того, чтобы испытать кайф от подобных мгновений! Когда прижимаешь к себе родное тельце ребёнка и кожей ощущаешь это божественное прикосновение, когда твои ноздри щекочет молочный аромат его волос! Задержись, зацепись, залипни в эту минуту, пусть весь мир подождёт, выключи свою дурацкую плиту с молоком! Пять минут, ну, какие-то пять минут, тебе уже про это полвека поют из телевизора!

В эти минутки ты сыграешь с ребёнком в игру «нам друг от друга кайф чудесный!». Лишний (не лишний!) раз потрётесь носиками, пободаетесь в «баран-баран-бушки», и ты насладишься дочкиным мультяшным хохотом, в котором будет столько счастья, сколько ты и не думала ей подарить, и не надеялась, потому что – кто ты такая, бог, что ли? А вот бог! Могла быть богом. Могла творить огромное количество счастья. И, глядишь, не пришлось бы через четверть века упадать в какие-то замыкания, чтобы дошло, чтобы понять, какой же дурой была, сколько вариантов и моделей счастья прокатилось мимо тебя, слепоглухонемой правильной мамы, озабоченной молоком и пелёнками. Правильные мамы – они всегда озабоченные, у них складочка между бровей оформляется практически в рубец уже к тридцатнику. Вечные решательницы ну просто невозможных проблем.

Потом начинается вселенский вой: как же так, почему всё так быстро прошло и ушло, как мгновенно вырастают дети, как я скучаю по своей маленькой ляльке, где бы сделать хороший, большой, качественный укол ботокса в межбровье? Бездарно всё это. Никто нам не виноват. Жизнь могла быть чудесной, если бы не сами себе дуры.

Вот, что мне удалось понять благодаря московским замыканиям. И это было не самое радостное открытие в жизни, вот уж воистину! Осознать, что ты сама-сама неправильным распределением своих душевных сил сделала жизнь такой, какая она и получилась в итоге с соответствующим послевкусием – штука невесёлая. Мне есть, что предъявить миру и людям вокруг себя, начиная с матери, но есть то, что уже лично моё, мои косяки. Моя глупость. Моё личное неумение понять, что главное, а что абсолютная ерунда.

Впрочем, навеки, навсегда причина всех моих неправильных шагов и действий в одном, в самом главном: я не умею любить. Как выяснилось. Мне не дано? Или оно, умение, в какой-то момент сломалось? Как это всё по сей день сложно, непонятно, необъяснимо! Ведь вот кажется мне, что Сашку свою я обожаю. Но с некоторых пор тоже очень придирчиво анализирую и ревизую чувство к дочери. Вдруг есть что-то не то, не оно? И надо ли в этом, в принципе, разбираться? Так ведь, наверное, надо, коли всё складывается нелепо и странно, а если быть точной, то вообще не складывается. Если человек за сорок абсолютно одинок, никому не нужен – это трагедия. Наверное. Но если при этом и ему особенно не нужен никто, то уже вроде и не трагедия, правда? Но что-то грустно и неправильно. Так быть не должно, как мне кажется. Есть в этом ущербность и, скорее всего, именно моя. Вряд ли можно кардинальным образом изменить себя в моём возрасте, да и желания такого не возникает, но вот разобраться хочется. «Орешек знанья твёрд, но всё же мы не привыкли отступать…» Помните? Вот и я хочу всё знать, вернее – понять.

Однажды где-то прочитала: умирать надо вовремя, ни в коем случае не задерживаясь ни на минутку, чтобы не испортить о себе впечатления – хорошего, разумеется, и если оно было, разумеется. Вот папа не задержался. Совсем уж не задержался! И я его вспоминаю, как того единственного человека, которого любила без вопросов и безусловно. Но мне же было восемь… Я не успела тогда ещё научиться любить сознательно, без детской инстинктивной привязанности, любить именно такого папу, именно этого, а никакого другого! Ничего я не успела. И, может, папа просто не успел меня разочаровать?

Сашка обещала приехать ко мне в Израиль погостить как только, так сразу. Я её не тороплю, не дёргаю, ибо перелёт из Чикаго в мою Нетанию всё же стоит не два с половиной фантика. Не будем форсировать, мы всё равно можем хоть каждый день болтать по скайпу и с ней, и с Ларкой, которая также обещалась быть. Возможно, следующей весной, когда ей удастся выгрызть себе отпуск, что не такая уж простая задача. Но, положа руку на сердце, признаюсь: общения с дорогими людьми мне вполне хватает с помощью Интернета. Оно же видео, оно же аудио.

Вот, например, как же великолепно мы с Лариской отметили её недавний день рождения! У нас получилась нано-электронная-сверхтехническая феерия, посиделки будущего. Заранее обо всём договорились, приготовили салаты по одинаковым рецептам, купили одно и то же к чаю для светского обсуждения качества десерта (приобрести в Израиле что-то из ассортимента московских магазинов не представляет особого труда). Запаслись хорошим вином и ровно в семь вечера сели перед своими мониторами.

Мы трепались, как подорванные, в точности так же, как в прошлом. Хвастались новыми шмотками. Слушали нашу любимую музыку, чокались через экран, травили анекдоты и ржали совершенно неприлично громким хохотом. Интересно, что подумали мои милые соседи? Наверное, что ко мне пришла очень любимая, но весьма шумная и любящая зажечь подружка. И она таки пришла!

Я лишь не могла её обнять и уткнуться ей в плечо, почувствовав родной, любимый запах… А в остальном всё было почти, вот совсем почти по-прежнему.

С Сашенькой, конечно, выходит иначе: у неё нет времени зависать со мной часами, мы примерно по четверти часа болтаем, но успеваем друг другу рассказать всё самое важное. Ну, каждая из нас, наверное, думает, что другая верит в это самое «всё самое важное». Сашуля про меня многого не знает. Уверена, что я про неё тоже. Зато я лучше всех на свете знаю её глаза, тон и мимику, поэтому могу утверждать: с моим малышом всё в порядке. Она спокойна, довольна жизнью и у неё нет на меня вагона времени, что справедливо. Если ещё учитывать разницу часовых поясов… Во время наших скайп-сеансов я замечаю взгляды, украдкой ею брошенные на наручные часики. А часы-то недешевые, «Rado» и, как я потом уточнила по каталогам, последней модели. То есть, у детей всё хорошо, а что мне ещё нужно? Обнять. Прижать к себе. Провести ладонью по волосам. Да, это всё важно и прекрасно, но можно и обойтись. В конце концов, если плата за расставания и расстояния всего лишь такая – прикосновения и объятия – то мы самые счастливые люди в мире.

– Анька! Что задумалась, почему опять куда-то отплываешь в сторону, а? – Ларка звонко стучит бокальчиком в экран, я вздрагиваю.

– Я тута, тута! – машу рукой подруге. – Про Сашку подумала, как хорошо, что у неё всё… хорошо! И насколько мне самой от этого знания легче живётся, какая же она у меня умница, что сняла с моей больной башки тревогу и психопатство за неё, за её жизнь.

– Да-а-а, – задумчиво протянула Лариса. – Дети у нас с тобой – просто подарки под ёлочку на Рождество. И за какие заслуги нам это? Не дети, а радость же!

– Тебе – не знаю, за какие. У тебя что мама, что сын, – засмеялась я. – В этом смысле ты всю жизнь в подарках. А вот мне… Может, компенсация за всё прошлое непотребство, а? Как мыслишь?

– Ох, Ань, – Лара вздохнула, вытянула руку и положила ладонь на экран. – Знаю, что тебе лихо пришлось, но ты ж, сукина дочка, мне и половины не рассказывала ничего про свои траблы! Ты тоже сучка! – Лариска привычно обиженно надулась, стоило разговору коснуться этой темы.

Половины? Наивная подруженька. Ты и четверти не знаешь. И десятой части. Разве ты знала про Сержа? Мой язык никогда не смог бы сложиться в то положение, при котором из меня смогли бы вылезти слова о нём, фразы, предложения. Я подавилась бы тем языком насмерть, ибо он, завязавшись в смертельный узел, просто перекрыл бы кислород мне в глотке. А что ты знала про моего папу? Это ещё одна тайна сердца моего, куда хода никому нет.

Даже Илюше хода не было, хотя этого мужчину я подпустила к себе ближе всех. Вот про Илюшу ты знаешь многое, так как всё случилось почти что на твоих глазах. По крайней мере, я тебе тогда здорово открылась – как никогда прежде.

Илюша. Прекрасный мужчина, единственный за мою жизнь давший мне понимание, ощущение того, что я – женщина и во всех смыслах. Женщина, которая может быть и желанна, и интересна как личность. И которая очень даже способна закрутить сумасшедший роман, как в кино, во французском кино, в драматическом французском кино.

«Жё суи мала-а-аде-е-е»!» – голосом Лары Фабиан распевала моя душа, когда я спешила по московскому дождичку к Илье на свидание, ощущая себя тонкой, хрупкой, но в то же время сильной и такой цельной, ну просто парижанкой – на тонких каблучках, в изящном плащике, туго перехваченном на талии кожаным пояском.

Мы ходили в кино и в рестораны. В кино (до и после) я убалтывала возлюбленного своими знаниями отечественного кинематографа. Илюша слушал меня с огромным интересом, о многом расспрашивал. Мы обсуждали фильмы, режиссёров, артистов. Сравнивали несравнимое, вспоминали, казалось, навеки забытое, обсуждали крохотные эпизоды разных кинолент, которые, оказывается, помнили и считали, что они незаслуженно обойдены вниманием публики. Нам было так интересно друг с другом!