Только нет зеленых чернил

Но даже и со всем этим, слегка закалившись, вполне можно было бы смириться.

Несколько хуже, но тоже терпимой была бесконечная череда маминых разнородных любовников. Мама принадлежала к тому последнему поколению, которое с молоком собственных матерей впитало уверенность, что одинокая женщина с ребенком – самой природой отбракованный шлак, и знаменитый «период дожития» у нее начинается не с выхода на пенсию, а с получения бумаги о разводе, – но у матери и такой не было, она оказалась презренной среди презренных. Не почти порядочная «разведенка», которой мужчина все-таки счел когда-то возможным оказать высокое, впоследствии не оправданное ею доверие, а безответственно нагулявшая приплод «брошенка», лишь однажды случайно кем-то приголубленная. Обрести и удержать рядом приличного мужчину стало, вероятно, маминой болезненной идеей фикс, да и простая житейская причина имелась: рано родив и почти ребенком шагнув в вынужденную взрослость, мама невольно перепрыгнула необходимую каждому человеку ступеньку. Ту, где можно запросто не спать до утра – и потом счастливо лететь на занятия; где один мимолетный взгляд порой значит больше, чем целая книга судеб; где настоящий электрический ток пробегает из руки в руку при скользящем прикосновении; где можно часы просидеть в кафе над единственной булочкой лицом к лицу и не холодно бродить под ледяным ветром по такому мокрому парку, что даже белки попрятались и не идут хватать орешки с ладони…

Теперь мама судорожно добирала все это до одной ей известной нормы. Платоническая часть – та, что с белками и кафешками, – проходила где-то за кадром, а вот то, ради чего смирялись с прелюдом взрослые тертые, в большинстве своем женатые мужики, происходило после смерти бабушки прямо в их просторной квартире – правда, на другом конце, за кухней, так что хоть уши Стасины были пощажены. Ну друзья и друзья у мамы. К ней самой тоже ведь забегали иногда одноклассницы – и мама ничего, не вмешивалась особо, потому что было ей, в общем, наплевать – лишь бы не курили и клей не нюхали. Стася попробовала то и другое – ей не понравилось. С тех пор если приходили подружки, то только смотреть ужастики под чипсы с кока-колой, а когда не приходили, тоже было хорошо: рисовала в альбоме до ночи что хотела и никто не мешал. В художественную школу мать, правда, ее с третьей просьбы записала, сообразив, вероятно, что так квартира будет пуста гораздо дольше – ведь не каждый работящий мужчина может отпроситься со службы днем, когда дочь в школе; вечером после работы с букетом и шампанским – другое дело. Вот и выпало Стасе счастье. Она не возражала в душе против маминых приключений – лишь бы ее не касалось. Временные любовники и сами не трогали девочку – разве что равнодушно сунут иногда шоколадку с фальшивой улыбкой. А вот когда маме вдруг удалось однажды «наладить личную жизнь», как она с преждевременным оптимизмом заявила, – то есть был заарканен и водворен на их жилплощадь солидный свободный человек с седеющими висками и благородной посадкой гордой головы, еще не разобравшийся в том, на что по простоте душевной подписался… О тех полутора годах своего отрочества Стася и в сорок лет вспоминала с содроганием.

Желая сделать жизнь своего внезапного мужа как можно более приятной и убедившись, что дочка ее вызывает у него отторжение как элемент явно лишний в их идиллии, мать из эпизодически жестокой, но в целом довольно равнодушной женщины, какой была, вероятно, с рождения, превратилась в целенаправленную мучительницу, пристально выискивающую повод и способ причинить дочери как можно большее душевное страдание. Она поставила себе целью доказать своему мужчине, что – да, да, да, она тоже терпеть не может эту никчемную девчонку, – но не придушишь же ее, в конце-то концов, вот и приходится смиряться… Самым подлым во всей ситуации оказалось то, что внешне не просматривалось ничего предосудительного – наоборот, при появлении в доме ответственного «главы семьи» с его подачи за воспитание Стаси самым решительным образом взялись, потому что: «Милая моя, неужели ты сама не видишь, какой у тебя запущенный ребенок?»

– Опять горбишься? Осанку держи, я сказал! – с этого начиналась любая семейная трапеза, от которой было теперь немыслимым увернуться. – Локти прижми! Смотри, на кого она у тебя похожа! Просто какая-то маленькая горбунья – до того сутулится! Ты вообще занималась своим ребенком когда-нибудь?

Двенадцатилетняя Стася испуганно выпрямлялась изо всех сил, а мама, любовно наглаживая руку сожителя, начинала ласково оправдываться:

– Бесполезно, не трать силы… От нее все как от стенки горох отскакивает… Что делать – гены, их не переспоришь… Молодая была, дурочка… Ну вот и… Я же не знала, что встречу тебя…

Но отчим так и не унялся. Даже спустя годы Стася понять не могла: зачем ему это было нужно? Понятно, что мужчины лишь терпят поневоле чужих детей, если придется, но ведь можно было просто игнорировать противную падчерицу! Но нет, он неукоснительно следил за «правильным воспитанием», буквально преследуя Стасю во всех областях жизни, последовательно переворачивая все с ног на голову, лишая любых радостей, заставляя жить в постоянном унизительном напряжении с утра до вечера. И, скорей всего, не она была настоящей целью издевательств, – работала сложная система порабощения женщины по палаческому принципу: ты должна растоптать ради меня все, что для тебя важно в жизни, а что может быть для матери важней, чем дитя? Отдай мне это чужое дитя на растерзание, докажи этим, что я для тебя – весь мир, а остальное неважно, – и тогда я, может быть, посчитаю тебя своей… Одной из своих… Мать охотно лебезила и угодничала, подходя к решению задачи креативно, согласно гуманитарным наклонностям своей утонченной натуры.

– Ну как сегодня наша маленькая горбунья? – оживленно спрашивала она, садясь за ужин. – Сколько двоек принесла?

– Да, дневничком-то похвастайся, – с виду благодушно подхватывал ее возлюбленный.

– Бегом, – приказывала мама, и через минуту начинался подробный, благотворный для пищеварения двух садистов «разбор полетов», когда вместо жаренной с салом картошки Стася глотала обильные неудержимые слезы, даже если в тот день посчастливилось не схватить по алгебре единицу.

– Бесперспективна. – Дневник, наконец, отбрасывался в сторону, и отчим, передернув плечами и спиной, наливал матери вина.

– Абсолютно, – соглашалась та. – Больше, чем строительное ПТУ, здесь не светит. Будущий маляр-штукатур… Твое здоровье!

Те полтора года запомнились еще двумя замечательными событиями: сначала Стасю махом лишили художественной школы. Действительно, зачем теперь было тратить деньги на то, чтобы освободить от девчонки дом на три вечерних часа: пусть сидит в своей комнате и делает уроки, а у них целая ночь любви впереди, благо на службу утром не надо, они же творческие работники…

«Понимаешь, девочка, – очень удачно изображая строгого, но мудрого родителя, с мнимым дружелюбием говорил Стасе отчим. – При такой успеваемости, как у тебя, хобби – слишком большое излишество. Даже роскошь, я бы сказал. Вот подтянись-ка сначала по всем предметам, чтоб мы видели ощутимые результаты, тогда и подумаем о твоем свободном времени. А пока каждую минуту ты должна отдавать учебе…»

Стася убито кивала. Шансы отсутствовали полностью. Выше тройки получить по математике или физике с химией ей было заказано во веки веков, а по остальным предметам она шла уверенной хорошисткой с периодически проскакивавшими пятерками, – но эти красивые алые свидетельства ее достижений в литературе и истории никого не интересовали. Ей так и говорили теперь дома: за хорошие оценки не хвалят, потому что это твоя обязанность, а за плохие – наказывают, потому что это твоя распущенность. Только никакой распущенностью и не пахло: девочка со всей определенностью знала, что у нее половина головы словно заперта на ключ, и если в одной – правой, праздничной – бурлит напряженная цветная жизнь, то левая, как тайная комната Синей Бороды, таит в себе то, что лучше не видеть, потому что все равно выйдет одно страдание.

Следующим шагом стала отмена Стасиного дня рождения. Такого удара под дых она и вообразить не могла, с чего-то решив, что уж это-то святое! Видела бы она, какие святыни во всем мире и во все века подвергаются надругательствам… Никаких особых пиршеств мама ей и прежде, понятное дело, не закатывала, но всегда накрывала чайный стол с тортом, мороженым и лимонадом для детей и взрослый – с вином и закусками – для своих подруг, которым только дай лишний повод для душевных посиделок. Зато с подарками приходили те и другие. Горячее потом делили на оба стола, но объевшимся сладкого Стасиным одноклассницам к тому времени уже не очень хотелось загорелых куриных ножек с печеным картофелем… Стасю это вполне устраивало, поэтому простодушно вознамерилась она и в эпоху нового правления проделать все то же самое:

Примечания