Светлые коты

– Я готов!

– У тебя будет передатчик на экстренный случай. Пошлешь сигнал – за тобой отправится группа страховки. Но, как ты понимаешь, это – когда уж совсем край, товарищ Аэлирен.

– Служу Коммунизму!

– Вот артефакт, – Всемир вынул маленькую платиновую капсулу. Поднес капсулу к сетчатке правого глаза, открыл и вынул маленький кусочек металла. – Не бойся, энергонакопитель почти разряжен.

Аэлирен с благоговением смотрел на маленький железный кружочек с выбитым профилем и цифрами по кругу.

– А если… если я не смогу… Если я не справлюсь с миссией? – Аэлирен еле нашел в себе силы, чтобы это произнести.

– Тогда… – товарищ Всемир долго глядел сквозь 44G-стекло на панораму Земли – чистейшие океаны, прекрасные сады, плодородные нивы… На красный дрожащий Марс, где пульсировала рубиновая звезда столичной Башни Коммунизма… На Альфу Центавра, где вчера запустили первый плутониевый реактор… Во всем мире не было ни эксплуатации, ни войн, ни болезней, ни вредных привычек.

Аэлирен вздохнул – как прекрасен мир… Невозможно его потерять! Он с радостью расстанется со своей жизнью – ради Коммунизма, ради всех жителей Коммунистической вселенной.

– Я верю в тебя, товарищ Аэлирен, – сказал товарищ Всемир. – Ты сможешь.

Март 1915 г., Петроград

Гимназист Саша Кучкин не любил родной город. То ли дело Бразилия! Абиссиния! Или вообще какая-нибудь Альфа Центавра.

Господи, сырость-то какая… Он битый час чесал по Загородному проспекту – денег на трамвай не было. Дождь начался еще до выхода на улицу. Саша торопливо натягивал галоши, когда услышал барабанную дробь, выданную подоконником под безжалостными пальцами дождя. Саше показалось, что она похожа на первые аккорды похоронного марша.

Он промок еще на Подольской. Это сколько ж еще перекрестков впереди! Фуражка пропиталась водой, по шее полились ледяные струйки. Вечерние улицы словно вымерли – едва ли пару таких же бедолаг встретил Саша по дороге. Да одна барышня воевала с зонтиком в полумраке подворотни. Зонтик выглядел до того смешно – голубенький, с драными кружевцами – что Саша чуть было не сообщил барышне, что с тем же успехом она может защищаться от дождя ридикюлем. Но не сказал – мужчина должен быть рыцарем.

Барышне все-таки удалось справиться с зонтом, и вскоре голубой купол скрылся за углом. Засмотревшись на барышню, Саша получил в лицо порцию дождя, закашлялся и скорей повернулся спиной к ветру. Запястья совсем окоченели – перчаток у Саши не водилось со второго класса. Украдкой подышав на руки, он ускорил шаг – оставалось пройти всего ничего.

Дождь, словно прочитав Сашины мысли, утроил усилия. Потерев кончик носа, Саша увидел, как мутным облачком повисло дыхание – кажется, пойдет снег. Но никакие стихии не могли сбить его с цели – он шел на встречу с Поэзией!

Мокрой серой ватой сгустились сумерки. Брюхатое петроградское небо навалилось на флюгеры и дымоходы дома Жако – цели Сашиной экспедиции.

Цокольный этаж… Вывеска… «Бродячая собака» – у Саши ёкнуло сердце. Сжав в кармане заветный рубль, он несколько минут переминался на тротуаре рядом со входом, забыв и о дожде, и о холоде.

«Выгонят из гимназии, – пронеслось в голове. – Нижним чинам и учащимся вход в увеселительные заведения воспрещен!» Саша представил себе Карпа Матвеевича – гимназического надзирателя с кондуитом наперевес. Что скажет отец, если узнает, что его выперли из выпускного класса?

Мимо прошел гвардейский поручик – под руку с двумя дамами. Дамы негромко засмеялись, обдав Сашу запахом опопонакса и гелиотропа. Дверь отворилась, впустив троицу. Из желтого проема пахнуло теплом и жареным луком.

«Пусть выгоняют! – Саша решительно задрал подбородок. – Наймусь матросом и уплыву в Бразилию!»

Не дав себе опомниться, юноша рванул дверь. Молча пошел вперед, не видя и не чувствуя ничего, кроме стиснутой в кулаке монеты. Уперся в стойку гардероба. Поднял глаза – пожилой седоусый гардеробщик смотрел на него и молчал. Не кричал, не звал городового, не угрожал сообщить в гимназию. Ободренный, Саша вынул руку из кармана и разжал окоченевшие пальцы. Целковый тяжело брякнулся о стойку. В воздухе повис тот особенный, мелодичный и полновесный звук, какой бывает только у золота. Не взглянув на монету, гардеробщик неуловимо быстрым движением оборвал звон, смахнув рубль за стойку.

– Не извольте беспокоиться, сударь, шинельку вашу в уголку повешу, подкладкой наружу, – успокоил гардеробщик, принимая у Саши шинель и фуражку.

Избавившись от шинели, Саша вздохнул свободнее. Оглядел себя в зеркале: молодой человек в пиджаке и галстуке-бабочке. Пиджак, позаимствованный у отца, немного жал в плечах, но лиловая бабочка сидела просто идеально. А гимназические брюки за столиком никто не заметит. Пригладив вихры, Саша вошел в зал.

Низкие кирпичные своды словно подражали небу снаружи – протискиваясь к столику у стены, Саша боялся задеть расписной потолок. Столы стояли тесно, он чуть не зацепил темляк давешнего поручика и не оттоптал подолы его дамам. Смущенно улыбнувшись, Саша уселся и постарался слиться с кирпичной кладкой.

– Ах, Жорж, здесь все такое необыкновенное! – воскликнула дама за соседним столиком. – Смотрите, какая смешная свинья на потолке!

– Да-с, это забавно, – прищурился поручик.

– Говорят, это работа господина Судейкина, – заметила вторая дама, поправив пенсне. – Интересно, будет ли сегодня читать господин Гумилев?

– Ах, если бы! – воскликнула вторая дама. – Говорят, он сейчас в Петрограде, прибыл с фронта лечиться.

Саша почувствовал, как у него остановилось сердце. Гумилев! Николай Гумилев – тот человек, ради встречи с которым он рисковал быть выгнанным из гимназии! О том, что ему пришлось неделю не обедать, чтобы накопить на мзду гардеробщику, Саша не счел достойным упомянуть даже мысленно. Это такие пустяки для будущего героя, воина и путешественника – как Николай Гумилев, чьи стихи Саша знал наизусть.

– Послушай: далёко, далёко, на озере Чад…* – нараспев начала дама в пенсне.

– Изысканный бродит жираф… – мучительно-радостно отозвалось все в Саше. Он зашевелил губами, беззвучно вторя любимым строкам.

Когда они добрались до «но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман», перед Сашей возник официант во фраке.

– Чего изволите? – учтиво обратился он к Саше, наметанным взглядом сразу определив в посетителе безденежного мальчишку.

– Я… – Саша замялся – у него оставалось четыре копейки – но вдруг нашелся: – А можно посмотреть меню?

– Конечно-с, – закивал официант и протянул было руку к узкой белой книжечке на краю соседнего столика.

Но в книжечку вцепилась дама в пенсне.

– Мы еще не определились, – сказала она официанту и строго посмотрела на своего спутника. – Жорж, нам надо еще раз обсудить выбор.

Официант поклонился и ушел.

Саша перевел дух. Дама в пенсне поймала его взгляд и дружески подмигнула. «Еще раз подойдет – стакан воды закажу!» – подумал Саша.

В следующий раз официант подошел к ним нескоро – в кафе ощутимо прибавилось посетителей. Легкий гул повис под сводами. Сашино ухо привычно вылавливало из гула знакомые слова: «Западный фронт», «кайзер», «Распутин» – последнее произносилось с какой-то зловещей интонацией… И, конечно же, «сухой закон» – это на разные лады повторяли официанты в ответ на просьбы посетителей. Но были и слова совершенно незнакомые – «футуристы», «будетляне» и совсем непонятные «бурлюк» и «кручёных». Саша подумал, что это какие-то новые бранные слова – слишком уж яростно обменивалась ими компания молодых людей весьма странного вида, оккупировавшая стол слева.

Растрепанные головы, странные блузы навыпуск – впрочем, официант и бровью не повел, принимая у компании заказ на «чайник армянского чаю». Вокруг Саши все пили «крепкий армянский чай» – прямо на стол приносили большие эмалированные чайники. Из них янтарную жидкость наливали в стаканы с подстаканниками и пили маленькими глотками – очень горячий, должно быть. Впрочем, Саша ничему не удивлялся, радуясь, что в такой толчее официант про него забыл.

Поэтов все не было. На эстраде певица в серебристом платье тянула какой-то романс, но Саша вновь и вновь обшаривал взглядом зал – в надежде, что появится Гумилев.

– Вы не возражаете, если я присяду? – внезапно прозвучало у него над ухом.

Саша вскинулся – перед ним стоял невысокий господин с совершенно лысой головой. Саша замешкался, глядя на его гладкую макушку, и господин счел нужным пояснить:

– Свободных столиков нет…

– Конечно, – закивал Саша, досадуя на себя за невежливость. Просто что-то странное было в голосе незнакомца – то ли акцент, то ли легкая картавость.

Да и выглядел господин странновато: в потертом френче тусклого серого цвета и при этом в штиблетах… Саша мог бы поклясться, что в незнакомце нет ничего военного. Лицо, маленькое и морщинистое, едва раздвинулось в скупой улыбке, когда незнакомец уселся и протянул руку:

– Николай Степанович Смирнов.

– Саша… Александр Кучкин, – поправился Саша. – Вы же тезка великого поэта! Тоже пришли его слушать?

– Гумилева? – блеснул тот глазами. – Нет. У меня здесь… дело.

– Чела-эк! Еще пол-литра… чаю! – вскричал справа сосед-поручик.

– И лимончик! – залились хохотом две его спутницы.

– И нам, и нам! – заорала буйная компания слева.

Официант вскоре вернулся. Балансируя с двумя чайниками в руках, он случайно задел Сашу эмалированным боком. Машинально отпрянув, Саша удивился: чайник не только не обжигал – он был холодным! От столкновения Саше на рукав выплеснулась янтарная капля. Принюхавшись, Саша прыснул: от пиджака отчетливо тянуло легким запахом клопов – именно так, по уверениям однокашников, надлежало пахнуть хорошему коньяку. Вот что за армянский чай тут пьют!

Повеселев от неожиданного открытия, Саша расправил плечи: если тут не боятся нарушать сухой закон – то что им посетитель-гимназист! Ерунда!

Оглядывая зал, он заметил суету у входа: какая-то барышня яростно спорила с гардеробщиком, жестикулируя голубым зонтиком с обтрепанными кружевами. Саша узнал и зонтик, и барышню. Осмелев, он встал и приветственно замахал руками. Барышня то ли узнала его, то ли обрадовалась случаю – но вскоре уже лавировала меж посетителями, пробираясь к стене. Саша привстал, чтобы выдвинуть ей стул.

– Вечер добрый, барин! – обдав крепким запахом ландыша, обратилась она к Саше. – Вот собака, последний рубль отдала, а он пускать не хочет!

Лысый сосед встал и учтиво поклонился.

– Я Нина, – простецки протянула барышня руку. – Угостите даму папироской!

На лице лысого отразился такой ужас, что дама осеклась и перевела умоляющий взгляд на Сашу:

– Ну, прощения просим… Чего я такого сказала-то?

– Я не курю, – развел Саша руками.

– Маленький еще, – подмигнула Нина и потребовала у лысого:

– Ну хоть чаем угостите даму! Что вы как нерусский!

– Я русский… Я русский… – засуетился тот и подозвал официанта:

– Чаю, пожалуйста.

– Чаю покрепче? – подмигнул официант.

– Да-да, покрепче… – рассеянно потер руки лысый. – Самого крепкого, будьте добры.

– Французского? – подобострастно вытянулся официант. – Есть тройной крепости, есть пятерной…

– Самого крепкого, пожалуйста.

– И лимончик? – поднял брови лакей.

– Лимончик… Да, лимончик… Или вы предпочитаете с молоком? – обратился лысый к Нине.

– С молоком? – покатилась та со смеху. – Еще чего! Нет уж, мне с лимоном, пятерной крепости!

– Уже бегу-с! – еще раз поклонившись, официант умчался.

Ожидая чайник, Нина притихла, разглядывая зал. Саша смотрел на новую соседку, уже догадываясь о роде ее занятий – золотистые кудряшки над курносым носом, яркие зеленые глаза… Сейчас она казалась девочкой в отделе игрушек – так зачаровала ее роспись на потолке.

– Это что же, жираф?.. – вдруг спросила она, тыча зонтиком в фигуру девочки, обнимающей какого-то зверя.

– Жираф? – встрепенулся Саша, вглядываясь в потолок, почти скрытый под слоями табачного дыма. – Ну что вы, это не жираф. Это слоненок.

– И вправду слоненок, хобот задрал. А я подумала – это у жирафа шея, – засмеялась Нина.

– Моя любовь к тебе сейчас – слоненок! – выпалил вдруг Саша. – Родившийся в Берлине иль Париже! И топающий мягкими ступнями по комнатам хозяина зверинца!**

Его прервал официант, споро разливший «чай» по стаканам.

– Ну, будем! – скомандовала Нина и ловко опрокинула в себя жидкость.

Саша храбро последовал ее примеру. Горло обожгло. Жидкий огонь пролетел по пищеводу, упал в желудок и там свернулся пушистым теплым котенком. Саша почувствовал, что больше не мерзнет.

– Лимончиком… Лимончиком закуси, касатик… – протянула Нина на вилочке ломтик лимона.

Саша мотнул головой – ему было хорошо и так.

Лысый Николай Степанович цедил коньяк маленькими глотками, прикрыв глаза. Нина следила за процессом, одобрительно охнув, когда стакан опустел.

– И лимончиком…

Николай Степанович послушно открыл рот и снял с вилки лимончик. Лицо его перекосилось так потешно, что Нина залилась смехом.

– Никогда не думал, что чай с лимоном – это настолько вкусно, – сказал Николай Степанович. – Недаром герои русской литературы так его любят.

Тут засмеялся и Саша, и даже дама в пенсне за столиком справа.

– А что вы такое говорили, про слона? – тихо спросила Нина, гоняя по блюдцу лимон.

– Не предлагай ему французских булок! – обрадованно взвыл Саша.

– Не предлагай ему кочней капустных!

Он может съесть лишь дольку мандарина, кусочек сахара или конфету!

Сашину декламацию внимательно слушали и милая симпатичная Нина, и милый симпатичный Николай Степанович, и милые симпатичные дамы за столиком справа – и та, что в пенсне, и та, что без него.

– Не плачь, о нежная, что в тесной клетке…

Саша осмелел и схватил Нину за руку.

Он сделается посмеяньем черни!

Чтоб в нос ему пускали дым сигары

Приказчики под хохот мидинеток…

Саша всхлипнул, представив себе бедного слоненка в клубах сизого дыма. Глаза Нины потемнели и набухли слезами. Ее рука сжала Сашину руку.

Николай Степанович тоже пригорюнился, по-бабьи подперев щеку. Саша сморгнул слезы и набрал в грудь воздуха:

– Не думай, милая, что день настанет,

Когда, взбесившись, разорвет он цепи

И побежит по улицам и будет,

Как автобУс, давить людей вопящих…

Лицо Нины грустно сморщилось. Николай Степанович вдруг вскочил.

Саша обиженно замолк. Нина вырвала руку и уставилась в зал.

На эстраде закипала драка.

Официанты во фраках обороняли сцену от молодцов в блузах. Те напирали.

Вот блуза заехала в ухо фраку. Тот отлетел под стол. Завизжала женщина. Пытаясь подняться, официант ухватился за угол скатерти – с грохотом поехала на пол посуда.

Одним движением руки смахнув с дороги гардеробщика, на эстраду залез громадный, как водонапорная башня, человек – лохматый, в желтой блузе навыпуск.

– Вы! – загремело это чудовище, тыча пальцем в публику. От его рева официанты прекратили борьбу, а по столикам словно прошлась коса, заставляя всех пригнуться.

Прозвенела по полу последняя вилка с пострадавшего столика.

– Вы! – повторил верзила, вращая глазами.

– Проживающие за оргией оргию…

имеющие ванну и теплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?!***

Саша глядел, как открывается, словно для плевка, огромный рот чудовища, как брезгливо ворочается его язык – и чувствовал озноб.

Мурашки побежали по спине, волоски на руках встали дыбом.

– Знаете ли вы, бездарные многие,

думающие нажраться лучше как,

может быть, сейчас бомбою ноги

выдрало у Петрова поручика?..

Поручик справа схватился за колено. Из-под пенсне у его спутницы катились слезы. Нина кивала головой, словно кобра под дудку факира.

Саша открыл было рот, чтобы возмутиться, прервать это невыносимое, грубое издевательство над публикой, да что там – над Поэзией! – но не успел.

У входа засвистели.

– Полиция!

– Фараоны!

Люди кинулись к черному входу. Началась давка. Саша бросился к Нине и крепко схватил ее за руку. Она ловко орудовала зонтиком, прокладывая путь в толпе, и вскоре они оказались в первых рядах.

Вслед неслось:

– Ой! Нога! Нога!

– Если б он, приведенный на убой, вдруг увидел, израненный! – гремело вслед чудовище в желтой кофте.

– Женщину, женщину задавили!

– Вам не унять мировой пожар! Победа будет за на… – крик оборвался, словно под ножом гильотины.

И самое страшное, сквозь свистки, звон посуды и глухие удары в мягкое:

– Долой самодержавие!..

Саша пришел в себя, приложившись затылком о стену. Помотал головой туда-сюда, с наслаждением ощутив ледяную влагу гранита. Сбоку обдало ландышем:

– Ты живой, касатик?

– Я… живой… – Саша засомневался – не в первом слове, а во втором. Два часа назад в «Бродячую собаку» вошел совсем другой человек. Словно осыпалась позолота с брабантских манжет. Кто заметит сверкание золотого шитья, когда пылает мировой пожар? От этих мыслей во рту стало горько, а в груди – тесно.

Но упиться горем Саше не дали. Пахнущая ландышем лайковая перчатка легла ему на рукав, а вкрадчивый голос шепнул:

– Сашенька, а что там дальше со слоненком?..

Аэлирен сжимал в кулаке артефакт. Потерять священную реликвию даже в эпицентре ядерного взрыва было бы позорным, непростительным поступком. Толпа вынесла его сквозь низенькую арку черного хода – беспрепятственно, он даже не набил шишки на лбу, как его более высокорослые товарищи по несчастью.

Вот Саша Кучкин, наверное, сильно ушибся, с его-то ростом. От этой мысли Аэлирен почувствовал стыд: судьба Саши не значила ничего по сравнению с великой миссией. Которую он, Аэлирен, еще не выполнил.

Ему надо дождаться связного. Дождаться пароля. Сколько еще до полуночи? Фонарь лил зеленоватый свет на свинцовые воды Екатерининского канала, на вывеску с красным крестом, бросающим малиновые блики на заснеженный тротуар. Аэлирен подошел поближе и вынул громоздкое приспособление для проверки времени: однако, без пяти минут полночь!

– Огоньку не найдется? Для мирового пожара? – раздался хриплый голос. Под фонарь шагнула большая темная фигура. Ударил в ноздри едкий запах махорки.

– Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем! – выпалил отзыв Аэлирен, обмирая от счастья.

– Нишкни, фраер, – в живот уперлось ледяное острие. Темная фигура втолкнула его в подворотню. В смертный мрак. Что-то взорвалось в животе Аэлирена – наверное, боль.

«Я провалил миссию… – от горя он не чувствовал ни боли, ни расползающейся по животу влаги. – Подать сигнал? Ни за что! Я должен вернуть артефакт, иначе коммунизму конец. Люди Земли не простят меня, если я не справлюсь…»

Аэлирен потерял сознание и уже не видел, как над ним склонился испуганный Саша, не слышал, как Нина зажимала ему рану, причитая:

– Потерпи, потерпи, касатик… Саша – в аптеку, живо!

Миллион лет спустя

– Товарищ Аэлирен, проснитесь! – услышал он словно сквозь воду.

– Что… Что случилось?… – открыл глаза. С трудом – каждая мышца налилась свинцом, будто он не шевелился миллион лет.

Теплые руки обняли его, помогли сесть. Товарищи окружали его – ясные глаза, добрые улыбки.

Он замычал от горя: миссия провалена! Он не достоин жизни! Друзей! Коммунизма!

– Товарищ Аэлирен! – раздался до боли знакомый голос. – Товарищ Герой Коммунистического Мира!

Аэлирен подумал, что ослышался. Товарищ Всемир глядел на него добрым ободряющим взглядом.

– Вы выполнили миссию, товарищ Аэлирен! Вы доставили энергонакопитель в нужное место. За это Всемирным Советом Коммунистов вы представлены к званию Героя Коммунистического Мира. Вставайте. Вас ждет церемония награждения.

– Но… как?.. – слова не шли сквозь стиснутое горло, но товарищ Всемир, конечно, всё понял.

– По сигналу передатчика группа прибыла в указанное место и увидела ваше тело. Вы знаете, что мертвые тела невозможно перемещать во времени. А вы были… к сожалению, мертвы, а чтобы оживить вас – необходимы все ресурсы современной науки.

Поэтому ваше тело поместили в условия, обеспечивающие сохранность на миллион лет вперед. Через каждые сто лет группа ученых посещала хранилище – вплоть до сегодняшнего дня, когда артефакт накопил энергию и превратился в мощнейший источник силы во Вселенной.

Аэлирен был словно в тумане: ни речи, ни рукопожатия руководителей Земли, Марса и Альфы Центавра, ни праздничный концерт, ни салют и 44G-фейерверк не могли его по-настоящему разбудить. Перед его внутренним взором словно плыли воспоминания мертвого тела, каким он был в течение миллиона лет: нескончаемые вереницы людей, что проходили мимо него, смотрели с благоговением, плакали…

Только когда товарищ Всемир прикрепил ему на грудь высшую награду Коммунистического Мира – Аэлирен очнулся.

Он смотрел на триллионы соотечественников – а они, через 44G-экраны, смотрели на него. Самый большой экран, как всегда, парил вровень с курантами Спасской башни.

Аэлирен поправил на груди награду – в форме простого красного банта. Поднял руку к козырьку кепки. И счастливо улыбнулся.

«Нет, пусть тебе приснится он под утро

В парче и меди, в страусовых перьях,

Как тот, Великолепный, что когда-то

Нес к трепетному Риму Ганнибала»,

– вдруг вспомнились ему стихи, что читал Саша Кучкин. Миллион лет назад.

*Отрывок из стихотворения Н.С. Гумилёва «Жираф», 1908.

**Стихотворение Н.С. Гумилёва «Слоненок».

***Стихотворение В.В. Маяковского «Вам!», 1915.