- -
- 100%
- +
форме сердец, и тут же в голове у Филолета Степановича появились
щелчки мигрени, и он облокотился на спинку кресла.
– Я поставлю чайник! – сообщила женщина, вскочив со стула,
и побежала на кухню. – Вам обязательно нужно выпить горячего, у
вас очень нездоровый вид.
Да, да, теперь осталось только залить все это сырым кипятком,
просто средневековая казнь какая-то, подумал про себя Гомозов и
уязвлено отвернулся к окну, но потом вдруг опомнился и кинул
женщине в кухне:
– Не вздумайте воровать мое столовое серебро! Учтите, я
знаю, где вы живете!
– Не переживайте! – негромко послышалось в ответ. – У вас
тут только алюминий! Я проверяла!
Моя ложечка. А как же моя серебряная чайная ложечка? –
подумал коротко Филолет Степанович. – Не заметила? Выходит не
заметила.
Через несколько минут Елена уже шла из кухни с двумя
кружками чая.
– Вот, пожалуйста, попейте, вам станет легче.
– Легче?
– Да, легче. При этом, яду вам не подсыпала.
Гомозов недоверчиво смерил женщину взглядом и принял
кружку.
– Вы извините меня, – проговорила Елена, – я действительно
перед вами виновата. Ворвалась тогда к вам в дом, наговорила
невесть чего… И потом еще и обвинила вас, именно вас, а не себя, в
том происшествии, когда вы схватили меня за руку. Я только потом
поняла, что вас напугала этими своими угрозами и суицидными
мыслями. Глупости все это. Приношу искренние извинения. Но
тогда, в первый раз, как я пришла к вам, мне действительно была
нужна помощь, был нужен собеседник. Понимаете, друг! Именно
друг!
Гомозов недовольно причмокнул.
– Нет, не подумайте, – вновь заговорила Елена, но уже
быстрее. – Не подумайте… – Я не предлагаю вам ничего, кроме
дружбы. Поверьте! Я не буду вас обременять. Если только чуть-
чуть. Но поверьте, это незначительно. Мне ведь просто нужна
помощь. И я не задену свое самолюбие, так настойчиво прося ее у
вас. Вы мне показались особенным.
Филолет Степанович недоумевающе посмотрел на нее.
– О какой помощи вы говорите? Я вас не совсем понимаю.
– О незначительной. Я же говорила.
– О какой?! – он напряг все свое внимание, всматриваясь
женщине в лицо.
– Разрешайте мне иногда беседовать с вами. Иногда. Мне
нужен собеседник, друг.
– Что?!! Вы опять за свое?! – вспыхнул Гомозов. – Что я вам
пастырь какой, беседы с вами разводить?! И вот, что я вам скажу на
это: идите вон с вашими просьбами, и заберите ваше печенье! Не
видите, мне нездоровится!
– Вижу! – ответила женщина. – Судя по всему, вам давно не
здоровится! Я уйду. Так и быть, я уйду! – она резко встала. – Нашла
тоже, у кого помощи просить… у больного человека! Я уйду!
Только пообещайте, что больше не ворветесь в мой дом!
Тут Гомозову вспомнилась вся та недавняя история, тот
назойливый сон, который, кто знает, мог бы повториться, и он вдруг
покривил лицом и нехотя произнес:
– Ладно. Постойте! Постойте! Я согласен. Можете приходить.
Иногда. И надеюсь, вы ненадолго в окрестностях нашего города.
– Вы угадали. Ненадолго. До весны. Еще четыре или пять
месяцев, – Елена грустно улыбнулась. – Теперь, когда наш с вами
договор в силе, я временно не буду вам докучать. До свидания! И не
вздумайте отказаться от своего решения!
Она быстро прошла в прихожую, накинула пальто и через
короткое мгновение дверь хлопнула.
Ушла, подумал Гомозов. Сумасбродка. Он взглянул на печенье
и решился даже взять одно. Однако есть не стал, только понюхал,
передернулся от сладковатого аромата, и бросил обратно в тарелку.
– Бр-р-р… Предсказуемо. Все слишком предсказуемо, –
пробурчал он непонятно к чему и закрыл глаза, прислушиваясь к
своему организму. В голове были боли, мигрень не проходила.
Стоило бы как следует отдохнуть, и здоровье должно поправится,
непременно поправится.
***
Женщина, согласно уговору, теперь заходила к нему. Бывало,
на неделе появлялась дважды. И так было в течение двух месяцев.
В последний из них, как заметил Филолет Степанович, она даже
перестала особенно досаждать своим присутствием (как определил
для себя Гомозов, будто ее характер выравнивался и улучшался).
Ему самому, кажется, становилось интересно замечать изменения,
происходящие в ней, будто он наблюдал изменения в погоде, а не в
чужом настроении и характере. Кстати, относительно погоды, в
этот светлый день, наконец, выпал снег и уже не первый, а
основательный, окончательно утвердивший законное время зимы.
Филолет Степанович пребывал на работе, когда белые
мохнатые, словно пучки седых волос, хлопья снега падали и
разлетались повсюду за стеклом. Он взглянул в окно и невольно
поморщился от всей этой колкой белизны и света, щипавшего
глаза.
После смены домой Гомозов добирался пешком, в планах
обязательным являлось прогуляться по парку. Так, пройдя парк, и
вдоволь насладившись тихой сумеречной, уже привычной для взора
белизной, он направился по центральной улице, чтобы заскочить в
магазин. В магазине Филолет Степанович приобрел незаурядную
необходимость на сейчас: конфеты с коньяком. «Свежие,
чрезвычайно свежие, наилучшего качества, – подумал практичный
Гомозов, раскусив одну. – В самый раз, чтобы выпить с ними
горячего чая и вмиг согреться после уличной мерзлоты».
Он был так счастлив из-за сегодняшнего приобретения, и так
радостен весь сегодняшний день, что влюбленные, подчинившиеся
невесомости, не могли испортить ему настроения. При их виде он
только отворачивался или просто не смотрел в их сторону.
Факт приобретения конфет, все же имел и тайный смысл.
Сегодня, вероятней всего, заглянет в гости Елена. А такое угощенье
мало кому не придется по вкусу.
Но сколько ни ждал Гомозов, сколько ни вертелся у окон,
будучи дома, Елены так и не показалось на горизонте. В тот день
она не посетила его.
Разочарование ждало Филолета Степановича и в следующий
день, и днем позже, и даже всю бушующую неделю. Женщина, так
нуждавшаяся в беседах, больше не заходила, точно ее потребность
в общении исчерпала себя. И из-за этого Гомозова охватила
бестолковая грусть. Однако, он, не имеющий ни к чему
зависимости, убеждал себя в обратном. К тому же, в его положении
доолжно было радоваться, не иначе как. Ведь, наконец-то, Филолета
Степановича оставили в покое и не докучали своими визитами.
Так он и радовался. Почти радовался. Только через неделю его
охватило особенное беспокойство. Оно билось в нем как
трепещущая маленькая птичка в клетке, которая то и дело норовила
вырваться и упорхнуть, да только старания ее были тщетны, она все
равно оставалась взаперти.
«Она не придет. Она больше не придет, – дрожа, размышлял
Гомозов. – Неужели, что-то случилось? Неужели я ее чем-то
огорчил?»
Временами он чувствовал себя неосознанно виноватым,
временами был горд за себя. Несмотря на всю изменчивость его
внутреннего состояния, постоянным оставалось только одно
качество – решимость. Решимость всегда была конечной точкой в
его сомнениях. Может из-за любопытства, может из-за
беспокойства, никто не знает точно, но ему следовало, как он для
себя определил, наведаться к женщине, что так долго беспокоила
его своими, казалось бы, бессмысленными визитами, а теперь
пропала.
Гомозов направился к ней в выходные. В воскресенье.
Дорогу к дому Елены можно было сократить. Так как на реке
давненько уже встал лед, представлялось возможным пройти по
нему напрямую к общежитию, и не тратить времени на обход через
мост. В подобную, мерзлую заснеженную погоду этот факт был не
маловажной причиной для искреннего счастья. Ведь каждая лишняя
минута, проведенная на таком морозе, напоминала об уязвимости
человеческой сущности, особенно если одежда прохладнее и легче,
чем стоило. Косточки подрагивали от каждого порывистого выдоха
ветра, от цепкого мороза щипало лицо, пальцы рук и ног будто
затягивало в гипс, впрыснув в них леденящий наркоз.
Не успел Филолет Степанович подступить к общежитию, как у
окна, соседнего с окнами Елены, выглянула уже знакомая женская
физиономия. Форточка тут же распахнулась и послышалась
насмешливая интонация:
– Пр ынц! Неужели ты опять пришел?! Мой прынц, ты за
мной? Моего дома нет, заходи скорей! – и она зашлась
омерзительным смешком, и с хлопком закрыла форточку.
Гомозов сплюнул в сторону, от неожиданности даже забыл
выругаться.
Подойдя к двери Елены, и будучи уже в приниженном
душевном состоянии, он робко постучал в дверь. Через несколько
секунд за дверью послышался шум, а спустя мгновение раздалось
короткое «Да! Кто там?!»
Гомозов замешкался.
– Кто там?! – повторил приятный женский голос.
– Елена. Это…это… Филолет Степанович… Гомозов.
За дверью с обратной стороны зачастили быстрые шаги, после
чего дверь распахнулась, и на Гомозова накинулось что-то ласковое,
теплое, приятно пахнувшее.
– Филолет Степанович! Вы?! Вы пришли! Неужели вы
пришли! – Елена крепко и безостановочно обнимала его.
Горячее дыхание ударило Гомозову в шею, сделалось славно,
но он быстро осмыслил происходящее, оценил незнакомое доселе
чувство, и, нервно моргнув левым глазом, осторожно придержал
руки женщины на своих плечах, чтобы они не слишком-то
позволяли себе вольностей.
– Ну, заходите же скорей! Что вы стоите?! – Елена расцепила
свои нежные объятья, из которых было непозволительно
вырываться, и приглашающе кивнула.
Гомозов переступил порог, и женщина повела его за собой.
Они остановились в просторной гостиной.
Часть дома, что арендовала Елена по сути своей и состояла
всего из этой комнаты, кухни, и крохотной кладовки. Гостиная же
благо была широкая, меблировалась по-старому. Казалось, что в
течение семидесяти лет здесь ничего не менялось. И даже
постояльцы, въезжающие сюда куда чаще обычного, не сыграли
значительной роли в изменении этого давнего консервативного
обветшалого интерьера.
По правой стене комнаты стоял старый диван, присев, Гомозов
ощутил его жесткость и, расположившись поудобнее, начал
разглядывать помещение. Елена непринужденно засмеялась,
наблюдая за ним, и как бы объясняясь, произнесла:
– Не могу поверить, что вы у меня! И вы сами пришли! И даже
не хватаете за руки!
Гомозов почувствовал, что щеки его порозовели и стыдливо
выговорил:
– Мда… Бывало.
Напротив дивана стояло немецкое пианино, чуть
пошарканное, с потертой крышкой. Корпус и ножки его были
украшены вензелями, что придавало музыкальному инструменту
изысканность. В дальнем углу комнаты на старом комоде, на
желтоватой от времени ажурной салфетке стоял патефон. На стенах
гостиной красовались обои с пастельно-розовыми цветами, которые
обвивала блеклая зеленая листва, на полу в центре лежал ковер,
часто украшенный пестрым геометрическим орнаментом.
– Вам тут нравится? – Елена быстро скользнула взглядом по
комнате.
– Да. Неплохо. Будто попадаешь в старые уютные, но
незнакомые годы. Слишком очевидно чувствуешь себя в гостях.
– Это да. Я тут живу уже четвертый месяц. И все равно
ежесекундно ощущаю, что в гостях. Но мне тут нравится. Войдя в
эту комнату, словно перемещаешься во времени. А говорят, это
невозможно… Вот так я и живу, – Елена вдруг уловила особенное
внимание Филолета Степановича к предметам в гостиной и
произнесла: – Весь дом я вам показывать не буду, вы ведь у меня
уже бывали. В кухне, помню, точно бывали, – снова напоминала о
скверном женщина. – А больше тут и смотреть нечего.
– Вы правы, был. В вашей кухне, да и во всем доме, кроме
этой комнаты, я уже был, – на этот раз не показал смущения
Гомозов, хотя едва ли сейчас он мог вообразить интерьер той самой
кухни, помнил ее расплывчато, как в кошмарном сне. – Вы знаете, я
пришел к вам собственно… – он чуть помедлил, – из-за волнения.
Не подумаете чего. Только, умоляю, не подумайте! Человек живет и
каждый день рискует. Ведь в любую минуту, да что там минуту,
секунду с ним может что-нибудь приключиться. А у вас так мало
знакомых… И я…я… – он не договорил, замолк.
– Да, конечно. Я вас понимаю, – опустив голову, поддержала
Елена. – Я вас прекрасно понимаю!
– Вы… Вы ведь так давно не заходили, – все неуверенно
объяснял Гомозов. – И я просто пришел проведать вас.
– Конечно, конечно. Это я уже осознала. Осознала, что
причина вашего визита – вполне обычное человеческое
беспокойство.
На некоторое время все затихло. Все, кроме чуть слышно
свистящего ветра за окнами.
– Ну, раз так, и у вас все в порядке, – приподнимаясь с дивана,
протянул Гомозов. – Может быть, тогда я пойду?..
– Пойдете?! – поспешно проговорила женщина и на мгновение
закусила губу. – Да, да. Идите. Вас никто не держит.
Филолет Степанович встал и неторопливо зашагал к выходу.
– Да что же это такое?! Что же это такое?! – вдруг воскликнула
Елена. – И я вас так легко отпускаю?! Вы, можно сказать, впервые
зашли ко мне, а я вас отпускаю?! Какая дурная из меня хозяйка!
Извините меня. Никакой гостеприимности! – она вскочила и
засуетилась. – Может быть, чаю? Кофе? Кофе с творожными
пончиками? Я больше не пеку этих сердечек из песочного теста,
помните, что вам не понравились. У меня есть пончики, творожные
пончики.
– Я хотел уже идти домой, – пробурчал в замешательстве
Филолет Степанович. – Но… ненадолго, я все же задержусь у вас.
– Тогда пойду, сварю кофе! – оживилась Елена и выбежала
прочь из комнаты. – Я сейчас!
Спустя семь-десять минут кофе в крохотных кружках и
пончики на тарелке уже заманчиво дразнили аппетит, возвышаясь
на потертой крышке пианино, а между Гомозовым и Еленой
возникал разговор в приятельском тоне.
– Что же с вами произошло? – спрашивал Филолет
Степанович, протягивая руку к густо усыпанному сахарной пудрой
пончику.
– Со мной? – переспросила женщина, удивляясь вопросу.
– Да, с вами. С вами, – повторил Гомозов без малейшей
раздражительности.
– А что со мной не так? – Елена провела тонкими пальцами по
волосам и заправила за ухо выбившуюся прядь. – Что-то не так?
– Вы не приходили ко мне две недели и четыре дня, – Филолет
Степанович без смущения откусил выбранный пончик, испачкав
нос в пудре, и теперь жевал, не скрывая удовольствия.
– Ах, вот вы о чем, – она взяла короткую паузу на несколько
секунд и после продолжила: – У меня просто не было времени. А
если честно, я больше не хочу вас беспокоить. И так уже измучила
вас своими визитами. Да, и еще… Мне стало лучше. Зачем же тогда
надоедать другим?
– Ну, и славно, что вам лучше, – грузно выдохнул Гомозов. –
Очень рад за вас.
Елена чуть потянула губы в улыбке и перенесла чашку на стул
поблизости, туда же поставила тарелку с угощеньями и открыла
крышку пианино.
– Вы умеете играть? – тут же спросила она Филолета
Степановича.
– Не то что бы умею…
– У вас красивые руки. Вы умеете играть! – уверенно
произнесла Елена, нисколько не сомневаясь в своей догадке.
– Не думаю, что сейчас это будет уместно.
– Уместно! Играйте! – возликовала женщина, эмоционально
вздернув руку и привстав. Гомозов этим жестом не проникся:
– Боюсь, что я ничего не вспомню. Восемь лет, как я сдал свое
пианино на чугун. Несносный был инструмент. Постоянно
расстраивался. Только на переплавку его. Я бы сдал его и раньше,
но одна женщина не позволяла мне этого. Она любила, когда я
играл.
– Женщина? – присела Елена. – У вас была женщина? То есть
нет. Извините, я просто не правильно выразилась. Конечно, была.
Вы просто не говорили об этом. Что за женщина? Расскажите мне о
ней.
Гомозов смолчал и смерил нахальную собеседницу взглядом.
– Женщина! Женщина! Где вы?! – вдруг пронзительно
закричала Елена. Она будто в поисках огляделась по сторонам и
заглянула под стул. – Ау! Женщина! Женщина, куда вы пропали?!
Филолет Степанович наблюдал за этим представлением с
непроницаемым видом. Когда Елена подняла на него глаза, то едва
не вздрогнула от его серьезного вида и виновато засмеялась.
– Простите меня. Не удержалась, хотела пошутить. Со мной
случаются такие припадки. Это ужасно неприлично, я знаю.
Признаюсь вам, что сейчас это какая-то недозволенная
истерическая ревность, да и вы, хуже того, секретничаете. А мне
ведь очень любопытно. Очень, очень хочется узнать про ту
женщину. Прошу вас, расскажите.
– Поверьте, нечего там знать, – пресек Гомозов.
– Как нечего?! – воскликнула Елена. – Она вас, что, не
любила? А любила только ваше пианино?
– Так именно, что любила.
– Так в чем же дело? Чего же вы еще от нее хотели?
– Одного. Хотел, чтобы она оставила меня в покое.
– Выходит, вы ее не любили.
Филолет Степанович отвернулся, показав свою неохоту к
данной теме, Елена уловила это и перевела разговор.
– Вы знаете, мне тоже очень нравится музыка, но для меня
никто никогда не играл. Не играл даже тот, про кого я вам так много
рассказывала. Хотя, мне было известно, что он превосходно играет.
– Чем же закончилась вся эта ваша история? – наконец
заговорил Филолет Степанович. – Какой же был финал?
– Ничего сверхъестественного, – женщина ухмыльнулась, –
все сказки рано или поздно заканчиваются, и заканчиваются всегда.
Это обязательное их условие. Иного не дано.
– Увиливаете. Похоже, мне не суждено узнать развязки. Но и
незачем. Я и так догадываюсь. Только бы хотел послушать, как вы
сами это изложите, признаете свою легкомысленную оплошность,
так доверяться людям. Это известный исход. Теперь я знаю вашу
историю, но вы так и не выговорили свои сожаления. Но знаю, что
вы сожалеете.
– Нет, – коротко и смело прервала Елена. – Ошибаетесь.
– Ну как же, – неверующе процедил Филолет Степанович. –
Спорить не буду. Это ваше дело. Никто не любит признавать свои
промахи. Ну, да ладно, оставим это. Все равно не дождусь от вас
честности, да и никто к этому не принуждает. Но, как же вы
вещали, он был почти идеалом. Таким талантливым, и
обаятельным, и понимающим, и умным. Ну, что там еще, всегда
боялся вас огорчить, задеть хоть словом, хоть отсутствием
внимания. Хе-хе… Прям вершина человечности и благородия! Так
и где же теперь он? Где он? Так неужели, неужели он вас и оставил?
Оставил, этот, ваш? – Гомозов причмокнул от удовольствия, видя
какой эффект производили его слова на Елену. Она поникла и
задумалась. Филолет Степанович продолжал: – И все-таки он
оставил вас? Да? Скажите! Оставил?! Или же…вашего
достойнейшего увели?!
Обиженным взглядом Елена кольнула своего собеседника.
– Да, увели, – она горько усмехалась, глядя прямо в лицо
Гомозову, от этого Филолет Степанович покоробился. Женщина тут
же перевела взгляд в сторону, на патефон и тихо заговорила: – Я вас
не узнаю. Это не вы. Вы раньше никогда так не отзывались. В вас
не было этой насмешки. Нет, нет, я не верю, это не вы. Вы сейчас
изображаете кого-то другого, но не себя. Вы не такой, я точно знаю,
что вы не такой!
– Я такой, – сухо ответил Гомозов. – Раньше я просто не хотел
высказать вам мое субъективное мнение. А теперь вижу, судя по
вашей реакции, оно и вправду тут незачем.
– Что же? Почему? – взгляд Елены скользнул на Гомозова. –
Почему же вы молчали и не высказывались раньше? Молчали и все
только слушали и слушали, когда мне так хотелось узнать о вас,
хоть чуть-чуть. Хоть чуточку ваших, пусть и насмешливых, мыслей.
Хоть чуточку о вас и о вашей жизни. Но нет. Вы все молчите.
– Поймите, у нас с вами слишком разные мнения, касательно
одного предмета, и столь разные, что я не хотел вас…
– Обидеть?.. – тихо перебила Елена.
– Тьфу ты! Бог с вами! – вступился Филолет Степанович. –
Нет же!
– Тогда какие еще есть объяснения?
– Не знаю. Вы просто показались мне такой слабой. И я не
хотел, я не хотел…
– Так я и знала, у вас нет других объяснений. Только вот не
понимаю, почему вы сейчас стали таким безжалостным?
Добиваетесь услышать от меня сожаления и раскаяния? Хотите
знать, как мне было больно, страшно?
Гомозов уже не желал признавать своего вопроса, хотя именно
это он и хотел услышать, как доказательство пагубных последствий
любви. Но эти вопросы из уст Елены звучали слишком уж грубо и
прямо.
– Так вот, что я вам скажу! – не дожидаясь собеседника,
продолжала женщина с еле заметной нарастающей интонацией: – Я
никогда не буду сожалеть об ушедшей любви, ведь то, что я
испытала, я испытала всем нутром, всем своим сердцем, а по-
другому это чувство не дается, по-другому – оно уже не оно. Но,
предполагаю, в одном вы, все же, не ошиблись, мое представление
об этом чувстве сейчас сводится только к единственному
определению – «подлое», и только. Оно обмануло меня. Обмануло!
И, вместо положенной радости, что обещало, вознаградило только
страданием, жалобами и бессонными ночами.
– Наконец-то! – отрывисто воскликнул Филолет Степанович. –
А вот так-то я и считаю! Итог всегда один – никакого счастья,
только лишние беспокойства! Вы без сомнения правы! – глаза
Гомозова сверкали. – Как говорится, месяц в цветах, годы в слезах.
И все сами виноваты, некого винить! Вот так всегда, стоит только
поддержать это чувство, и оно, впоследствии, сыграет с тобой злую
шутку, в самый неожиданный момент.
– Так оно и вышло. – тихо проговорила Елена.
– О, поверьте, это неоднократно повторяющийся сюжет! Я рад,
что вы сами до этого добрались, пусть путем проб и ошибок, но,
все же, дошли до сути, на вас снизошла верная мысль! – Филолету
Степановичу сделалось необычайно хорошо, на короткое мгновение
он почувствовал себя счастливее и возвышеннее всех людей на
свете. Наконец, в этом мире хоть кто-то начинал его понимать.
Теперь ему куда более была любопытна история Елены. Эта
история интересовала его как удачный пример к тому, как люди
перевоспитываются на своих ошибках, учатся, а после обходят
стороной разбросанные грабли, более не наступая на них. К тому
же он ощущал, что вот-вот докопается до чего-то невероятного,
интересного, будто какое-то чрезвычайное открытие ожидало его.
Он позволял себе задавать больше вопросов, и ощущал тайное
сближение с Еленой, незнание ее недавней жизни мучило его.
– Вы знаете, вся эта история… она много для меня значит, –
уже без охоты говорила женщина. – Я не хочу ее ворошить.
– Как знаете, – махнул рукой Филолет Степанович. – Только
всю душу растравили. Рассказали обо всем, но утаили главное.
– Нет, я вам рассказала главное, – отвечала Елена. – А о
финале, вы сами говорили, что догадались.
– Да. Но это только догадки, а я хочу знать, как было на самом
деле.
– Вам незачем знать.
– Скрываете?
– Скрываю, – без уверток ответила Елена. – То, что было уже
в прошлом. Остались только воспоминания. И сейчас они уже
развеиваются, медленно, но меркнут в моей памяти, не скрою, что
на это и вы повлияли.
– Хм… – продолжал Гомозов на своей волне. – Любопытно,
любопытно… Это ей Богу, очень любопытно. А вы не хотите
говорить. Тогда пойдем догадками.
– Оставьте догадки, – непринужденно ответила женщина. –
Нечего тут рассказывать.
Однако Филолет Степанович не отступал:
– Вы подтвердили, что вашего избранника увели? Так ведь?
Так? Вижу, что так. Тогда будем продолжать гипотезу. Как это
случилось?
– Я не хочу продолжать эту тему, – отвернулась Елена.
– Хорошо. Тогда только скажите, она была красива?
– Не знаю.