Окно на тихую улицу

Будь осторожна, выбирая слово, им осчастливить можно и убить!

Наверно, я схожу с ума, но не могу себе признаться в этом.

Страшно вот так пройти все и в конце погибнуть. Очень глупо. Но от судьбы не уйдешь. Это правило игры, название которой – жизнь.

О чем я думаю, слушай!

Пусть мой последний выдох будет данью чертам прекрасного лица,

Как бы совместному свиданью искусства жизни и резца.

Но грустной мысли повороты таким вопросом заняты:

К дарам искусства и природы что от себя добавишь ты?

Или в изверченности мелкой, каких наш мир немало знал,

Все обернется лишь подделкой под дорогой оригинал?

Больно мне думать так, больно, любимая. Я не верю. А мысли лезут в голову, лезут, и все тут! Я уж думал совсем об этом не писать, но не могу. Чувствую, совсем сломаюсь тогда. Теперь понимаю, чем ложь сладка. Она дает надежду, пусть тоже ложную, но надежду. Если бы ты знала, как мне больно! Даже думать больно! Я жду радиограммы от тебя, любой! Хоть ясность какая-то будет. Неужели это так сложно? Что же в этой жизни имеет цену? Что? Неужели ты не понимаешь, что я на грани помешательства? Или лучше психом стать? Лариса, что ты делаешь со мной?

Ночь кончилась, дождем шурша. Глядит в окно рассвет.

Болит у доктора душа, а счастья не было и нет.

Лариса, не верю, не верю, слышишь? Не укладывается ни в голове, ни в сердце, мечется моя душа и кричит, неужели не слышишь, колдунья?

Березкина опустила письмо на колени и подняла на подругу обескураженные глаза.

– Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик! – произнесла она. – А на вид нормальный человек. Лора, где ты их находишь?

Лариса только развела руками.

– Я одного боюсь, – сказала она, – чтобы мой сын не оказался таким! Основная масса мужиков – это дураки. Света, караул!

– Слушай, а этот твой журналист не стихами мозги тебе полощет?

– Не-ет, моя дорогая, ну что ты! – Лариса вздохнула глубоко и сладко. – Как тебе это объяснить? Нет, этого не объяснишь.

– Да я ж понятливая, Лора!

– Ну хорошо. Ты видела, как он ходит? На его походку обращала внимание?

– Ну, ходит обычно, не хромает.

– Ты ничего не видела. Откуда тебе видеть! Он даже ходит не как все! Он весь какой-то расслабленный, весь какой-то свободный, естественный. Он не идет, а просто перемещается в пространстве. Садится, встает, ложится – как будто переливается из одного состояния в другое, без лишнего звука, без лишнего движения. В нем нет ни одной напряженной мышцы. Точно так же он и говорит. Он во всем такой. Понимаешь? С ним очень легко. Я с ним тоже расслабляюсь. Я с ним отдыхаю, я чувствую себя совсем другим человеком. Чувствую себя так, как хотела бы чувствовать. Чувствую себя женщиной. Или даже ребенком. Потому что последний раз я так чувствовала себя, когда еще был жив папа. Ты знаешь, какие у меня были отношения с папой?

Березкина с пониманием кивала головой и молчала.

– У нас с ним было все как-то просто. Больше так ни с кем и никогда не было. Я уже и не думала, что с мужиками могут быть подобные отношения. Что бы я ни сделала, что бы ни сказала, он все понимает. К тому же он столько знает! Мне когда-то казалось, что отец у меня знает все на свете. Но тогда я была маленькой. Потом это прошло. Я поняла, что все на свете знать невозможно. И как-то так, знаешь, хреново стало, когда я это поняла. Потому что увидела одну рисовку и брехню. Все вокруг – сплошная рисовка, мудозвонство! Капканы, паутина! А теперь вот опять появилось хорошее чувство, такая тихая уверенность и в себе, и в другом человеке. Теперь есть человек, который может мне что-то сказать! И мне хорошо, мне спокойно с ним, Света! Я могу себе позволить беспечность. Могу расслабиться! У нас с ним какие-то простые, открытые отношения, совершенно бескорыстные, просто человеческие отношения, без всяких задних мыслей! Понимаешь, Света, надоело уже думать об одном, говорить другое, делать третье! Я тоже думала, что с мужиками иначе нельзя, но вот… Ну не знаю!

– Да уж, – задумчиво отозвалась Березкина.

– Я сама бы не поверила! Не зря же я назвала его шедевром. Думаешь почему? Потому что в первый вечер он мне говорил о шедеврах. Начал просто с моей кофточки. Сказал, что у меня очень красивая кофточка, которую мог сотворить только художник и которую мог выбрать только человек с тонким вкусом. Понимаешь? А я сама эту кофточку связала! Я ему ничего не говорила и потом ничего не сказала. Он мне говорил о каком-то искусстве, о каких-то шедеврах. Как будто они ко мне имели отношение! Я сейчас ничего не вспомню, что он говорил. Но тогда я его так хорошо понимала! Со мной в жизни никто так не разговаривал! Сначала, знаешь, даже забавно как-то было. Я думала, что у парня такая манера заезжать. Мало ли! Артисты всякие встречаются, сама знаешь.

– Хо-о! – вырвалось у Березкиной.

– Но когда я поняла, что он говорит просто так! Когда я увидела, что ему интересно со мной разговаривать! Мне и самой сделалось интересно. Так здорово все получилось! Сразу как-то легко стало. Какое-то доверие появилось.

– Вообще-то, да. Я это в нем тоже заметила. Помнишь, когда эта свинья Корбут, или Коблуд, или Корблядь – не знаю, как правильней его назвать, – помнишь, когда он вышел в шортиках? Это ж труба! Козел! Нет, ну подумай: ты первый раз приглашаешь к себе людей, они сидят за столом, прилично, по-вечернему, одетые, он, сука, идет в спальню, переодевается в шортики, показывает свои волосатые ножки, трясет мудями перед носом! Нет, ну ты меня извини, я до сих пор не могу понять, что он этим хотел сказать! Неужели мы на вид такие шалавы?

– А что он потом тебе в спальне говорил?

– Да ни хера! Трахаться сразу полез. Я, честно говоря, хотела его послать. Потом думаю: не буду вам портить малину. Это ж говно бы точно развонялось. Он же скотина! И потребности у него скотские. Ну ладно, я ж не то хотела сказать. Ты помнишь, что тогда твой журналист сказал по поводу его шортиков?

– Конечно. Он сразу его обломил.

– Он сказал: «Сережа, разве можно перед дамами быть в таком виде!» А это быдло: «А шо, а шо? Да это свои девочки, хи-хи, ха-ха!» Фу, козел! Слушай, я вообще не пойму, что у них может быть общего?

– Да ничего. Просто работают вместе.

– А на хера он пустил его к себе жить?

– Не знаю. Может, для работы удобнее. Тоже этого не понимаю. Но не думаю, что они проживут долго… Кстати, вчера встретила твоего Корбута…

– Не моего, дорогая, не моего! Он мог бы сейчас вполне быть твоим. Он на тебя, кстати, сначала глаз положил. Собственно, если бы твой журналист сразу не привязался к тебе – уж не знаю почему! – в спаленке с козлом была бы ты, а не я!

– Я?!

– А что ты думаешь? Лучше меня, что ли?

– Да нет, но я как-то и мысли такой не допускала.

– Ладно уж, считай, я пошутила. Я ничего против твоего шедевра не имею. Так что вчера этот ублюдок напел тебе?

– Сказал: за то что я познакомил тебя с таким человеком, с тебя причитается. Потребовал шампанское за Соболева.

– Да ты что! Какой редкой породы козел! Какой козлище! Надо же, а! Да это просто какой-то гибрид, это же помесь нерусская. Наши чистокровные до такого еще не дошли. Ну и что ты ему?!

– Я сказала, что за Соболева могу поставить ящик.

– Ой, Лора, какая ты умница! И что у него при этом образовалось на роже?

– А ничего. Принял все на свой счет. И от ящика не отказался. Причем совершенно серьезно.

– Понятно. А ты, я смотрю, серьезно готова ставить ящик за своего?

Лариса лишь улыбнулась.

– Все это хорошо, – продолжала Березкина. – Но что ты будешь делать, когда Женечка приедет? Он же тебе прямо скажет: Лора, или за меня замуж, или мой труп на твоей совести! И пасти тебя будет, как собака овечку. Даже если ты ему скажешь нет!

– Надежда одна – его плавание.

– О-о, милая моя! Не будь наивной. Он забудет и плавание, и доллары свои, и шмотки! Посмотришь! Ты еще не знаешь, что такое ревность!

– Слушай, то ты меня к нему склоняешь, то им пугаешь!

– Не пугаю, а говорю как есть. Ты меня должна слушать. Я замужем была два раза, за двумя дураками, а ты только раз. И то за ментом.

– Тем более за ментом! Потому что один мент двух дураков стоит. И то – простой мент. А мой был гаишник. За троих тянул. Так что, дорогая моя, еще неизвестно, кто кого слушать должен! Или ты плохо знаешь, что такое гаишник?

Березкина поджала губы, закатила глаза и внушительно прокряхтела. Это должно было означать, что она желает замять тему. Степанова с пониманием улыбнулась. Что-то в воспоминании о бывшем муже-гаишнике обеим женщинам было неприятно. Но тема уже была замята.

Занятые беседой, подруги не заметили, как к самому их окну подкатила шикарная «девятка» того золотистого цвета, что в среде автолюбителей с нескрываемым восторгом зовется «брызгами шампанского». Подруги уже потихоньку приводили в порядок свои инструменты, когда их занятие было прервано неожиданным явлением.

Вы не поверите, все так и было: в этот день и в этот час именно сюда, а не в какое другое место явился уже знакомый нам спортсмен, которого так ловко распознал Борода. Собственной персоной на пороге какой-то маникюрной комнатки возник знаменитейший боксер Колесников, у которого даже кличка была Чемпион!

– Привет, малышки! – пророкотал он.

И одарил малышек улыбкой. Хотя назвать улыбкой едва заметное движение губ, покрытых шрамами, было так же трудно, как и назвать малышкой ту женщину, которая полоснула вошедшего убийственным взглядом.

Но ему уже вторил другой басок:

– Привет, девчонки! – И от огромной фигуры Чемпиона отделилась еще одна, чуть скромнее в размерах и движениях.

Колесников, не останавливаясь, прошествовал к Степановой и уселся за ее столик.

– Лорик, нам срочно почистить грабли! Сегодня я даю праздничный ужин. Ты приглашена. Светик, не расстраивайся, ты тоже. А это Боб, знакомьтесь! Мой первый помощник со вчерашнего дня.

После этих слов мальчик, следовавший тенью за Чемпионом, улыбнулся и подсел к столу Березкиной. По юному его лицу нетрудно было догадаться, что с красивыми женщинами он сиживал не часто, а может быть, и вообще никогда. Лицо это, не так давно узнавшее бритву, еще не умело скрывать происходящих внутри волнений.

Березкина, казалось, не обратила внимания на усевшийся перед нею объект. Она интуитивно знала, что равнодушие ее будет для клиента не просто оскорбительным, оно будет убийственным. И с тихим наслаждением шла на это убийство.

Душа молодого спортсмена, закаленная в кулачных боях, предательски сжалась. Сердце запрыгало совсем как-то по-заячьи, и дыхание сделалось тяжелым. Однако, подчиненный совершенно определенной команде, он продолжал говорить, но уже голосом и тоном своего босса:

– Боб – это партийная кличка. В переводе просто Вова…

Березкина не сдержалась и взглянула на него. Взглянула с единственной целью – чтобы потом, перемывая его косточки и покатываясь со смеху, она могла бы ярче описать несчастную физиономию.

– Ага! – сказала она. – Значит, по-английски ты будешь Боба? Ясно. Тебе тоже маникюрчик? А, Бобочка? Или Бобик? Прямо и не знаю, как лучше звучит. Или партийные клички в ласкательной форме не употребляются? Я ведь не знаю, я ни в какой ячейке не состою. Я, бедная, сама по себе.

– Сказали же, Боб! – подавляя в себе волну смущения и злости, проговорил молодой спортсмен.

– Хорошо, я все поняла. Зачем же волноваться. Так что прикажете? Маникюрчик? С лаком или без?

– Без лака, – совсем смутившись, пробормотал Боб. И сунул одну граблю в нежные ручки. Другую же принялся сосредоточенно рассматривать.

Березкина, не меняя каменного выражения, принялась за работу. Мальчик заметно волновался. Его широченная кисть, готовая в любой миг обратиться в страшный кулак с набитыми на костяшках мозолями, вдруг ни с того ни с сего сделалась влажной и беспомощной. Он кидал воровские взгляды на женское лицо. И с каждым взглядом лицо это, находящееся так близко, отдалялось и отдалялось от него. Мысль о том, что сегодня вечером ему предстоит «иметь» эту высокомерную женщину, казалась ему более несбыточной, чем завтра в полдень стать чемпионом мира.

Вчера, когда босс брал его на прикрытие, когда ему приходилось стоять лицом к лицу с мальчиками не менее крепкими, чем он, когда он, что называется, рисковал жизнью, он волновался меньше. Я бы даже сказал, что в сравнении с теперешним волнением вчера он был совершенно спокоен. И его спокойствие в какой-то степени даже повлияло на успех в разговоре с группой Алика.

Боб хорошо знал это непоборимое волнение и ненавидел его со школьной скамьи вместе с улыбкой одноклассницы Эллочки. Она всегда улыбалась при его появлении и обязательно вспоминала какой-нибудь анекдот про Вовочку. Школьника Боба мучительно тянуло к ней. Тысячу раз он ее насиловал в своих фантазиях, заставлял влюбляться в себя, унижал ее публично, на глазах ей изменял, бросал ее, рассказывая пошлейшие анекдоты про глупых женщин. Сто раз она уже травилась и вскрывала себе вены. Она была растоптана им, как половая тряпка, лежащая на входе в помещение. Иногда он являлся в школу уже надменным и спокойным. Но лишь появлялась она, как тут же возникало сердцебиение, и он физически ощущал свою слабость. Совсем как сейчас. И сейчас, совсем как тогда, в мыслях своих он принялся растаптывать ничего не подозревающую маникюршу.

Боксер Колесников давил Ларису тяжелым натренированным взглядом. У него, в отличие от его молодого помощника, был огромный опыт общения с женщинами. Такой огромный, что основное удовольствие он получал уже не от самого общения с ними, а от преподавания по женским вопросам. Иными словами боксер Колесников считался еще и женоведом.

Красавицы типа Березкиной были для него этапом пройденным. Он дарил их питомцам с обязательным наставлением, которое они потом долго повторяли как афоризмы. Даже я знаю несколько таких его афоризмов! Вот, например:

– Женщина – это цветок. И она всегда украшает стол.

– Чем сильнее мужик, тем красивее баба должна быть с ним.

– Красивая женщина – самая стойкая валюта.

Но особую популярность когда-то приобрела его крылатая фраза, гениально отразившая новую тенденцию среди деловых людей:

– Без шампанского и женщин серьезные вопросы не решают!

Мне трудно судить, насколько эти афоризмы льстили самим женщинам, но вот что касается человека, изрыгавшего их, могу с уверенностью сказать: они принесли ему авторитет умнейшего мужика. Не просто умного, а именно умнейшего! Умным он был уже давно. По этому поводу он даже любил говорить:

– Человеку трудно расстаться со своей глупостью. Из меня ее выбили за девяносто пять боев.

Он раскрыл глаза перед своим последним, девяносто шестым боем и увидел, что слава сама по себе не приносит денег. Но, имея эту славу, можно иметь и деньги. И где-то в то время он сказал слова, которые потом украли у него и повторяли как свои собственные очень многие нечестные люди. Но уж я-то точно знаю, что впервые это произнес именно он, чемпион Союза в тяжелом весе боксер Михаил Колесников. Он сказал это одной женщине, которую теперь уже совсем забыл, но к ногам которой тогда был готов положить весь мир. Он сказал:

– Мне стыдно жить в стране, где у сильного человека нет денег! Но это вовсе не означает, что я хочу уехать из этой страны. Это всего лишь означает, что я должен эту страну переделать!

При этом он сжал зубы и своим железным кулаком ударил по своей железной ладони. А женщина та в тот момент испытала нечто похожее на восторженный трепет. Она даже испугалась немножко. Но каким сладким был тот страх! Сердце зашлось на минутку и потом трепыхнулось в каком-то радостном ощущении своей причастности к чему-то великому. Сейчас она, конечно, тоже позабыла то короткое ощущение. Но самого боксера вспоминает часто. Недавно назвала его быком, который растоптал ей жизнь.

Много женщин видел на своем веку боксер. И чем больше он их видел, тем меньше почему-то их уважал. Но его, как и всякого воина, жаждущего боя, возбуждала непокорность и непостижимость некоторых. Всегда находилась женщина, которая не укладывалась в его отточенные представления.

Лариса прекрасно знала, кто перед нею сидел. Она с ним провела уже две ночи, но существо ее по-прежнему ему сопротивлялось. Особенно сейчас. Она испытывала откровенный страх перед ним. Но держалась спокойно.

– Никак не пойму, зачем мужикам нужен маникюр, – сказала она, совершенно не отреагировав на приглашение.

Колесникову такая сдержанность не понравилась. Однако с неизменной твердостью он сказал:

– Моя рука – это кулак. А кулак – это лицо мужчины. Лицо же должно быть тщательно выбрито. Если, конечно, мужчина себя уважает.

Завертев сию мудрость, вызвавшую восхищение Боба, мэтр тут же добавил:

– Лорик, я пригласил вас на вечер, но почему-то не слышу визга радости.

На что Лариса преспокойно ответила:

– Последний раз от радости я визжала, когда мой папа качал меня на своей ноге. Это было лет двадцать назад.

– Лора, я могу заменить тебе папу. Я могу покачать тебя не только на ноге.

– Не думаю, что это меня обрадует.

Чемпион было озадачился, но привычка идти напролом взяла свое.

– Короче, вы игнорируете мое сердечное предложение?

– Не совсем так, Мишенька, – тихо ответила Лариса. – Просто я не могу принять твое предложение. За Светку не знаю. Но я не могу.

– Что значит «не могу»? – удивился Мишенька. Понятие «не могу» для него давно перестало быть серьезным. – Лора, если бы тебя дома ждал ревнивый муж, если бы твоя мама была больна или у твоего ребенка был бы понос, то это было бы хоть каким-то оправданием. Хотя все равно недостаточным!

– Вполне согласна, – неожиданно ответила Лариса.

– Так в чем же дело? – еще раз удивился Чемпион.

– Ни в чем. Просто не могу.

– Объясни, пожалуйста.

– Ты же уважаешь себя! Почему я не могу уважать себя? А уважающая себя женщина может себе позволить не отвечать мужчине. Если, конечно, он не следователь.

Слегка задетый Чемпион вздернул ноздри, но тут же взял себя в руки и снисходительно улыбнулся. Натренированность у него была во всем.

– Мужчина по отношению к женщине всегда следователь, – сказал он с угрожающей твердостью. – Если, конечно, он мужчина.

– Ну хорошо, – все так же спокойно продолжала Лариса. – Я отвечу. Миша, я не девочка по заказу.

Миша наклонил к ней свое большое глыбообразное лицо. Из-под тяжелых дуг бровей, превращенных в сплошные шрамы, с устрашающим упрямством ее сверлили маленькие умные глазки.

– Лора, ты неправильно меня поняла. Я сам хочу быть с тобой. Я никому тебя не заказываю. И никому не позволю тебя заказать.

– Миша, позволять что-то в отношении себя я привыкла только сама!

При этих словах напряглась даже Березкина. Боб замер в предвкушении взрыва. На протяжении всего этого разговора он ощущал в себе какое-то тайное удовольствие, которое было не чем иным, как самым примитивным злорадством, возникающим в душе каждого самца при виде несобственного поражения. Правда, Боб еще не осознавал глубинных мотивов своего удовольствия. Он только ждал и жаждал крови. Но мэтр оказался выше этого.

– Лора, я не мальчик с улицы, которого можно взять и послать из-за какого-то каприза. А ты действительно не девочка. Я не люблю девочек. Мне в тебе нравится женщина.

– Спасибо, Миша. За комплимент. Но я все равно не могу.

На целую минуту в комнате возникло молчание. Чемпион гипнотически смотрел в лицо женщины, кромсал его острыми глазами. Но лицо это оставалось неизменно спокойным. Лариса сосредоточенно работала.

– Достаточно, – неожиданно сказал Колесников и убрал руку. – Остальное ты закончишь вечером.

– Вечером я не работаю, – дерзко перебила Лариса.

– Для тебя это не будет работа. Это будет удовольствие. Значит, так! Вы сегодня до семи. Без пяти семь мы за вами заезжаем. Пока. Вперед, Боби!

Боб уже смелее поглядывал на свою маникюршу. Неудача босса, как ни странно, придала ему уверенности. Однако команда тут же была принята, и Боби с недочищенными ногтями вскочил. Ни с кем не попрощавшись, он вышел первым.

– Козлы! Вот уж козлы! Боже, как я их ненавижу! – вырвалось у Березкиной сразу, как только захлопнулась дверь. И сама испугалась своей реакции. На секунду замерла и повела ухом в сторону двери. Потом закончила: – И после этого они себя считают мужиками?

Лариса сосредоточенно молчала. И Березкина словно опомнилась.

– Ой, Лора, ты знаешь, как я их боюсь!

– Плевать я на них хотела! – отозвалась Лариса и принялась сбрасывать в сумочку свои инструменты. – Я пошла звонить.

– Куда звонить? Кому звонить?

– Соболеву, конечно.

– Слушай, Лора, он же тебя убьет, этот слон, этот медведь! Ты же знаешь…

– Плевать я на него хотела! – повторила Лариса.

– Лора, не будь дурой!

– Вот именно.

– Ну не в первый же раз, в самом деле! Посидим вечерок, попаясничаем и свалим. Не знаешь, как это делается?

– Знаю. Паясничать надоело.

– Лора, не дури. Ты что, меня одну оставить хочешь?

– Это дело твое. Можешь поступить, как я.

– Лора, ну не каждый же день они являются.

– Это не означает, что из-за них я должна менять планы.

– Какие планы? Ты о чем? Ты о нем? Он тебя ждет?

– Конечно. Это во-первых. А во-вторых, я просто не смогу быть с какими-то шакалами в то время, когда меня ждет Соболев. Ты это понимаешь?

– Понимаю, понимаю… Ой, Лорка, не умрешь ты своей смертью.

– А ты?

– Я на рожон не лезу. Я с ним разок трахнулась, и он, как видишь, меня уже не хочет. Это ты, видно, творишь чудеса, так что потом они не отвязываются.

– Света, ради бога! Ты меня хорошо знаешь. Если ты в этом плане Березкина, то я вообще Дубовкина. И не это им от нас надо. Они из себя строят светских львов и хотят, чтобы их окружали такие же дамы. Я для этой роли не гожусь!

Березкина некоторое время согласно кивала головой. Потом сказала:

– Ой, Лора, надо дергать отсюда, надо дергать.

– Куда дергать?

– На Камчатку, Лора. Я все-таки уеду со своим Валерой. Какой бы он ни был старый и лысый, а лучшего не найти. Лучшее дерьмо – это свое дерьмо.

– Смотри, тебе видней. Я по дерьму не такая специалистка.

– Ты тоже, Лора, выходи за своего Женечку. И кати с ним куда-нибудь подальше, где тебя никто не знает.

– Нет уж, я как-нибудь здесь перебьюсь.

– Не перебьешься, Лора! Здесь тебя перебьют. Думаешь, эта морда так и оставит тебя в покое? Или твой журналист тебя защитит?

Глаза Ларисы вспыхнули.

– Света, я сама в состоянии защитить себя!

Березкина в недоумении посмотрела на подругу. Потом сокрушенно покачала головой.

– Лора, у меня это уже было. Я тоже влюблялась. Но, слава богу, уже давно. Уже не стыдно вспомнить.

Последнее замечание задело Ларису.

– Света, – произнесла она отчетливо и уверенно, – мне никогда не будет стыдно того, что я сейчас переживаю с этим человеком! Никогда! И мне плевать на то, как это называется, любовь это или не любовь! Я хочу его видеть! Мне нужно его видеть! И никакие Мишеньки, никакие Женечки, никакие кулаки, никакие замужества меня сейчас не остановят! Мне от него ничего не надо. Ничего! Просто хочу его видеть. Видеть, чтобы почувствовать себя полноценным человеком, черт возьми! Я не хочу за него замуж! Я не думаю о том, сколько протянутся наши отношения. Я даже уверена, что они протянутся недолго. Почему-то уверена в этом, и все. Но мне его надо видеть. Сегодня. Ты это понимаешь?

Березкина с сочувствием кивала.

– Понимаю, понимаю…

В это время распахнулась дверь, и в комнату впорхнула сияющая Наташа.

– Ну как, девочки? – воскликнула она, представляя на обозрение новую прическу.

Березкина кинула на нее короткий взгляд и неожиданно просветлела.

– Прекрасно, Русина, прекрасно! Только демонстрировать прическу эту надо не здесь.

– А где же? – последовал естественный вопрос.

– Такую прическу надо демонстрировать в приличном ресторане и в солидной компании.

– Не знаю, как насчет ресторана, но с компанией у меня порядок…

– А я знаю, как насчет ресторана! Ты в него попадешь через два часа, если, конечно, до этого не уедешь на «Москвиче» в посадку.

– Ой, девочки, вы меня с собой берете?!

– Посмотрим еще на твое поведение, – значительно произнесла Березкина.

Наташа, зная всю несерьезность белокурой подруги, посмотрела на Ларису. Та поднялась и неожиданно сказала:

– Я пошла звонить.

И вышла.

– Она сегодня не может, – сказала Березкина. – Все шоколадки нам на двоих.

– Слушай, а что за мальчики будут? Я их знаю? – спросила Наташа.