Жизнь как притча

Глава 6

В пути

Через три часа неторопливой ходьбы по накатанной лесной дорожке путники вышли на опушку, за которой виднелась вереница аккуратных домишек рабочего посёлка Зелёный Бор. Над ровным двухэтажным посадом высился шпиль Покровской церкви, а за ним, вдалеке, просматривались корпуса вокзального хозяйства.

– Бор! – объявил Савва, радуясь окончанию болезненного перехода.

– Следующая станция – Москва! – рассмеялся в ответ Агатий.

– Э, нет, сначала в Красный Яр, в гости к Андрею Ануфриевичу Дубенскому, – улыбнулся старец.

– Я его помню!

– Ну и память у тебя, – улыбнулся Савва, – с семнадцатого века всё помнишь!

– Да нет, отче, я про памятник!

В тот же день на электричке наши герои прибыли в Красноярск. Лет пять назад Агатий останавливался с матерью в гостеприимной красноярской семье брата по отцу Николая. Дядя Коля оказался заядлым рыболовом. Его старенькие «Жигули» знали все тайные подъезды к Енисею, где не встретишь ни егеря, ни рыбнадзор. А ещё Николай увлекался краеведением. Вечерами он бродил с Агатием по городу, и стремительные формы красноярских улиц обрастали фактами прожитых лет, как морские буи – слоями разноцветных ракушек. Тогда-то и узнал юноша про основателя Красноярска, воеводу Дубенского.

По прибытии путешественники сразу отправились на вокзал.

– Отче, знаете, почему привокзальная улица называется Тридцатого Июля?

– Нет, – улыбнулся Савва, – откуда ж?

Отрицательный ответ старца доставил юноше огромное удовольствие. Он надул грудь и голосом музейного всезнайки заговорил:

– Тридцатого июля 1919 года в Красноярском военном городке началось восстание против власти свирепого Колчака. В нём приняло участие около трёх тысяч человек…

– Хватит, хватит! – засмеялся Савва.

Старец остановился, улыбка спорхнула с его лица. Он взглянул на табличку с числом 30 и задумчиво произнёс:

– Александр Васильевич непростой был человек…

– Какой Александр Васильевич? – удивился Агатий.

– Вот видишь, ты даже этого не знаешь. Вице-адмирал Российского Императорского флота Колчак Александр Васильевич. Полярный исследователь, герой русско-японской войны.

– Тот самый?..

– Да, Агатий, тот самый. Не спеши судить о людях понаслышке, тогда и о тебе, быть может, не пойдут кривотолки.

Они определились с билетами. Выяснилось, что скорый на Москву отходит через полтора часа. Времени хватило лишь на то, чтобы перекусить в привокзальном буфете да в ближайшем магазине купить что-то в дорогу. Осмотр города (к радости хромоножки Саввы) пришлось отложить до следующего приезда.

Кстати, любопытный читатель наверняка спросит автора: «Откуда у них деньги?» Отвечу: благословив старца на подвиг, отец игумен достал из монастырской кубышки заранее приготовленный конверт (о намерении старца пуститься в путешествие Игнатий прознал особым образом). «Здесь хватит, – коротко пояснил он и, улыбнувшись, добавил: – Останется – сдашь по возвращении».

Глава 7

Дорожный разговор

Одолев перронную толчею, Савва и Агатий вошли в вагон скорого поезда Красноярск – Москва. В купе, куда были назначены их билеты, уже сидели два человека. Один был в подряснике, поверх которого посверкивал дорогой наперсный крест. Мо́рок немытого оконного стекла и простенькая тюлевая занавеска производили впечатление бурой раковины, внутри которой переливается тонким перламутровым отливом крохотная жемчужина.

Священник читал книгу. Рядом с ним сидел печального вида мужчина и маленькими глотками отпивал из небольшой пластиковой бутылки жёлтую непрозрачную жидкость, похожую на облепиховый морс. Оба пассажира были средних лет, среднего роста и какой-то безликой не то приветливости, не то отстранённости.

«Мир всем!» – произнёс старец, перекрестился и, поджав ноги, устроился за столиком напротив попутчиков. Никто из них не улыбнулся и не качнул головой в знак приветствия, хотя по движению глаз можно было понять, что они отслеживают происходящие в купе изменения. Агатий забрался на верхнюю полку и, положив под голову полупустой рюкзак, блаженно растянулся на лежаке, едва уместив в стандартную горизонталь свои непомерно длинные ноги. С дороги он тотчас захотел спать, но интерес к личности священника, сидящего напротив старца, не давал покоя.

Тем временем в купе повисла нелепая, не соответствующая романтике железнодорожных передвижений тишина. Священник и его сопровождающий изредка поглядывали на вошедших, но к разговору никто из четверых попутчиков приступать не спешил.

Наконец Савва, приметив на себе очередной скользящий взгляд, обратился к священнику:

– Простите, уважаемый, позвольте полюбопытствовать: где служить изволите?

Священник отложил книгу, приосанился и ответил:

– В церкви Христовой, уважаемый.

– Вот как? – ответствовал Савва. – Значит, в церкви Христовой служите.

Имея некоторый опыт наблюдения за житейскими «повадками» старца и особенно за интонациями, которыми он украшал те или иные свои речи, Агатий понял: Савва замыслил какое-то дознание. Юноша вжался в страховочную перекладину и с любопытством стал наблюдать происходящее. «Монастырь – это одно, – подумал он. – В монастыре Савва – безусловный получеловек-полусвятой. А в миру, где никто старчика не знает, будут ли его слова без “монастырских подпорок” так же убедительны?» Агатий понимал, что мир, общаясь со старцем, прежде чем насладиться беседой с мудрым человеком, попытается опрокинуть и растоптать «заносчивого» собеседника.

– Вас это удивляет? – спросил священник, изобразив на лице нечто, напоминающее снисходительную улыбку.

– Нет, не удивляет. Я давно интересуюсь божественными проблемами и вот так, накоротке, поговорить со священником считаю большой для себя удачей.

– И что же вас конкретно интересует? – ещё раз «улыбнулся» священник.

Савва принял сокрушённый вид и задумчиво произнёс:

– Мне уж помирать пора, а самого главного в жизни я не разумел. И объяснить толком не умею. Говорю сие, святой отец, от обиды, не будь обиды – молчал бы, как рыба безгласная.

Савва как-то по-особенному горестно вздохнул. «Та-ак!..» – отметил про себя Агатий.

– Я всегда старался прикоснуться к знаниям и мудрым наставлениям. Скоро, очень скоро всё бесценное богатство, нажитое из книг и умных разговоров, положат вместе со мной в могилу. Для чего, спрашивается, я жил? Для чего стремился к наукам и мечтал принести пользу? Вместе со мной исчезнет огромная нетварная сокровищница. Не могу осознать умом эту будущую потерю! Вот меня и интересует: отчего из века в век происходит такая нелепица? Хочу это понять и прожить оставшиеся годы как-то более осмысленно. Понимаете?

Священник снял с груди крест, поцеловал и убрал в саквояж.

– В позапрошлом веке был такой святой – Серафим Саровский. Может, вы даже слышали о нём или читали.

– Немного, – ответил Савва.

– Так вот. Преподобный Серафим говорил: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». Христос спустился к человеку с небес, чтобы вывести его из пучины греха к свету. Мы празднуем Рождество Христово как доказательство того, что Господь добровольно оставил небесный трон и снизошёл до человека. Заметьте, не человек, неудовлетворённый своим положением, вынужден искать Бога, а сам Бог ищет его, чтобы наставить и спасти.

Священник перевёл дух. Напарник его налил из термоса чай в две походные чашечки. Одну предложил шефу, другую подвинул к себе. Священник отпил глоток, вытер белым батистовым платом губы и продолжил:

– Вас беспокоит вопрос собственной, так сказать, реализации. Но скажите на милость, почему вас вообще интересует то, что лично вас не касается? Единственное, что должно вас интересовать, – это вопрос собственного спасения. Вместо этого вы печалитесь о добрых делах и несостоявшемся жертвенном служении. Это неправильно.

– Святой отец! – вкрадчиво вставил Савва. – То, что вы сейчас сказали, мне представляется, уж простите, духовным эгоизмом. Где-то я читал, что жертвенное служение – дорога к спасению…

– Во-первых, я ещё не святой, – священник перебил Савву, – хотя вы можете называть меня, как вам заблагорассудится, – тень довольства мелькнула на его лице, – а во‑вторых, если разрушить крепость, как защитить от гибели горожан? Не знаю, что за книжки побывали у вас в руках, но предлагаю прислушаться к голосу священника!

– Чудно́! – не унимался Савва. – У католиков, насколько я знаю, действительно главный праздник – Рождество Христово. Западному человеку приятно думать, что Спаситель сам пришёл к нему и ради него пострадал на кресте. А у нас-то в России главный праздник – Пасха. Именно на Пасху мы радуемся Воскресению Христову и намереваемся следовать за Господом и на Голгофу и в рай! Но следовать за Христом – не то что ловить на дороге проезжающую машину. Надо пройти Его крестный путь, надо пострадать за ближнего, короче, поступить так, как поступил бы сам Спаситель. Иначе зачем Он показал нам урок страдания, если люди могут попасть в рай иной, благополучной дорогой?

Человек, сопровождающий священника и сидевший до того безучастно, при последних словах Саввы откинул назад голову и громко расхохотался.

– Отец Демокритос! Везёт же нам на этих русских правдолюбцев!

Священник, имя которого оказалось столь мудрёно, недовольно поморщился. Он явно не ожидал конфуза. «Какой-то старик, у которого и образование, быть может, – пара начальных классов, за пять минут разговора вынудил нас так грубо выдать себя!»

Он злился на своего несдержанного напарника, но более на самого себя: как мог он упустить назидательную нить разговора? Ведь именно это позволило старику задавать свои идиотские вопросы. Демокритосу не пришло в голову, что старик завёл разговор о самореализации неспроста. Ведь вопрос спасения как формы самореализации – это вопрос об отношении к ближнему. Смирение, молитвенные подвиги, милость лишь следствие простой сердечной способности любить. Способность любить не столько самого себя, но прежде всего ближнего – самая надёжная лакмусовая бумажка состояния человеческой души.

Демокритос вышел из купе и долго стоял в проходе, наблюдая проплывающие за окном перекаты бескрайней сибирской вольницы, и, казалось, совсем потерял интерес к разговору с дотошным старичком. Но это не так. Он лихорадочно будил в своей памяти фрагменты занятий по пастырскому богословию, пытаясь не посрамить мундир и ответить на то, о чём так просто и въедливо спрашивал старик. Однако из всех постулатов, прилежно заученных, казалось бы, на все случаи жизни, он не мог составить мало-мальски вразумительный контраргумент утверждению старика о значении личной жертвы в деле спасения.

Мешал сам старик. Он будто стоял за спиной и требовал признать правоту сказанных им слов. «И зачем, – злился Демокритос, – я согласился на ряженый маскарад православного батька? Трудное это занятие – говорить с русскими на их территории!» Он невольно ухмыльнулся, припомнив, как падре Антонио говорил: «Тот, кто не освоит язык русского самоуничижения, будет выглядеть белой вороной. Страсть русских к насмешке над собой малопонятна, поэтому примите эту особенность как факт национального менталитета».

«Прав был падре, – размышлял Демокритос, – на Западе пересмешник – это опасный бунтарь и растлитель умов, типа королевского шута, потому их держат в строгости, а здесь, в России, уничижительное словцо – показатель внутренней правды! Чудно́, ох, чудно́ глядеть на эту духовную распущенность. Да, подзастрял я в России. Говорить тут не с кем, одни романтики или хмурые ортодоксы. Пора, дружок, на свободу! В Ниццу, в Венецию! Давненько не напивался я в винных подвалах Венеты! Подумать только, какой-то нечёсаный старик запросто дискутирует со мной. Со мной! Первым на курсе софистики и красноречия…»

«Отец» Демокритос раздвинул купейную дверь и прямо через ноги попутчика плюхнулся на своё место. Как раз в это время Савва разложил на откидном столике дорожные пакетики с едой и заказал чай.

– Простите, не знаю, как вас зовут, – продолжил разговор Демокритос, – но ваше отрицание интеллектуальных достоинств личности неслыханно! Вы, русские, как это у вас говорят, приватизировали божественную волю и судите о достоинствах человека по собственным понятиям о Боге! Но ведь сказано: не суди, да не судим будешь. Почему вы так уверены, что ангел, а не бес вложил в ваши умы эту странную теорию о том, что восхождение в Лоно сладчайшего Иисуса Христа возможно только через жертвенное служение людям? А как же благоразумный разбойник, первый небожитель из людей, ведь он отличился перед распятым Иисусом вовсе не жертвой, но молитвенным подвигом!

Демокритос нервничал. Он привык отстаивать до хрипоты в горле своё право на религиозное сладострастие и, как всякий экзальтированный католик, представлял Бога как высшее Существо, при одном упоминании о Котором человеку должно становиться сладко и хорошо.

Савва слушал его и молча продолжал раскладывать бутерброды. Он резал ножом стручки репчатого лука и небольшими горстками укладывал нарезанные луковинки на чёрный хлеб поверх сыра и кусковой селёдки. Демокритос продолжал что-то быстро говорить, то лихорадочно листая походную Библию, то раскладывая на свободных участках купейной столешницы какие-то бумажки, пронумерованные красивым каллиграфическим почерком.

Наконец Савва отвлёкся от бутербродов и спросил Демокритоса:

– Вы есть будете?

– Что, что у вас есть?.. – рассеянным голосом переспросил проповедник.

– У нас есть картошечка, а к ней селёдочка с лучком! – рассмеялся Савва, пряча в бороду недолеченные в Минусинске зубы.

Демокритос открыл рот, намереваясь что-то сказать в ответ, но Савва перебил его:

– Знаю, знаю, это не ваша еда, – старец перестал поправлять бутерброды, разложенные на одноразовой пластиковой тарелке, и внимательно посмотрел на собеседника. – Так и слово моё, мил человек, не для вашего ума сказано. Разные мы. Может, слышали русскую басню про лисицу и журавля?

– О, Крылов! Толстый Иван Крылов! – улыбаясь, воскликнул помощник Демокритоса.

– Да, мудрый Иван Андреевич, он самый, – подтвердил Савва, улыбаясь в ответ.

Он вложил бутерброд в протянутую руку Агатия, «захлопнул» его растопыренные пальцы, чтобы тот при «подъёме» не растерял лучок, и, глядя прямо в глаза Демокритосу, продолжил:

– Вы же нормальные ребята. С какой целью, унизив себя неправдой, вы напялили русские одежды и как шуты отправились на ряженый карнавал? Я не синодальный прокурор, и мне не должно быть никакого дела до вашего поступка. Но у нас говорят: «За державу обидно!» Обидно видеть в дорогом для православного сердца облачении священнослужителя ряженую персону. Вы только послушайте, как звучит это слово – «священно-слу-жи-тель». Так вот, наблюдать в этом небесном качестве скомороха, видеть, как он жеманно целует крест, слушать его наставления и вскоре понимать, что слышишь не спасительные речи, а упакованный, так сказать, в православную фольгу инославный рецепт вечной жизни, – русскому человеку, ей-богу, утомительно.

Агатий понимал: всё сказанное лишь прелюдия, и Савва только подступает к «раскрытию темы». Но в этот миг Демокритос, не выдержав натиска, поднялся во весь свой двухметровый рост и больно ударился головой о верхнюю полку. Ойкнув от неожиданности, он рухнул на своё место и с минуту молчал, глядя старцу в глаза. Его внезапный испуг сменился холодным напускным безразличием. Демокритос откинулся к стенке купе и как из подземелья произнёс:

– Кто вы?..

Глава 8

Концепция

Следует сказать пару слов о том, что именно задумал Савва, пускаясь в столь трудное и опасное путешествие. А задумал старец неслыханную «дерзость»: донести до руководителя российского государства своё духовное беспокойство о разладе во взаимоотношениях двух российских властей – нынешней и будущей. Не о политике собрался говорить монах с президентом. Политика – игра гордых и не церковного ума дело. Задумал старец немыслимое: в главном российском казённом кабинете поговорить с президентом о простом человеке. О том, что поколение вчерашних юнцов, сознание которых ещё свободно от обязательств перед обществом, выпорхнуло из родовых гнёзд. Их мысли чисты и возвышенны, их сердца готовы любить. Но любить взаимно! На безответную любовь они не способны в силу юных лет. Жертвенное начало прирастает с возрастом.

И вот эти нежные создания (российская демографическая поросль!) встречаются с железным лемехом расчётливой взрослой жизни… Ох, полетят клочки по закоулочкам – это точно!

О том и хотел поведать Савва высшему руководителю страны. Нельзя отдавать на откуп репрессивно-бюрократическому аппарату подрастающее поколение. Если государство оценивает приоритеты будущего по меркам нынешнего дня, оно обречено на стагнацию. Надо искать новые формы! Например, создать некий социальный институт наподобие легендарной республики ШКИД, который, как строительная грунтовка, свяжет основание (государство) и слой молодого российского социума…

Читатель спросит: «Откуда у молитвенника Савватия такие странные, вовсе не церковные мысли?» А вот откуда. Гостили в монастыре художники. Настоятель призвал артель стенописцев подновить живопись в Троицком соборе. Как-то в воскресный день после праздничной трапезы шёл Савва в келью. Видит, в тенёчке при дороге сидит кто-то с книжкой в руках, никак художник.

– Что читаем? – спросил старец, подходя.

– Да вот, – ответил мужчина, вставая навстречу, – умную книгу с собой вожу. Вроде не по нашему профилю, но мозги правит лучше иной ерминии[2].

– И как же это у неё получается? – полюбопытствовал Савва.

Стенописец улыбнулся.

– Отче, возьмём, к примеру, ваш монастырь. Отдельная территория, свои правила жизни, короче, всё своё. За оградой Минусинск с пересыльной тюрьмой, деловой Красноярск и люди, которые живут совсем по другим законам. Выходит, две большие формы человеческой жизни прижались друг к другу, как сиамские близнецы. Не ровён час, мир обрушится на монастырь, и поминай тишину, как звали!..

– То верно, – согласился Савва, – год назад отец Игнатий дал добро на туристов, так, веришь, автобусов понаехало – не пройти! Из келии нос высунуть боязно. Только выйду – они ко мне все разом и галдят, как сатанята, прости господи.

– Если б не стена!

– Да-да, без стены нам никак нельзя!

– Вот об том и писано в этой книге!

– Да как же писатель твой прознал про нашу Дорофеюшку? – удивился старец.

– А он про все Дорофеюшки разом прознал. Вот послушайте, отче: «Каждая большая форма является пространственным лидером. Поэтому между двумя крупными формами должна быть зона перехода, некая малая форма, которая устраняет взаимный конфликт больших форм». Тут говорится вот о чём…

– Постой, дружок, кажется, я понимаю! – задумчиво произнёс старец. – Это вроде нейтральной полосы между государствами.

– Верно! – стенописец был явно доволен сообразительностью старца. – Написал это француз Эдуард Лантери, скульптор, учитель великого Родена.

– Это тот, который «Мыслителя» справил? Да-да, помню, мне сказывали о нём.

– Вот такая книжка.

– И как же называется твоя книжица?

– Называется просто – «Лепка».

– Лепка… – нараспев повторил старец. – Лепота…

– Вот-вот, лепота, отче! Оттого и вожу.

– А звать-то как тебя, богомаз Христов?

– Звать Борисом, – ответил стенописец, складывая ладони для благословения.

– Бог благословит.

Савва перекрестил богомаза.

– Ступай, Борис, и трудись с миром!

Мысль Лантери о необходимости малой зоны перехода между соседними большими формами стала частью мировоззрения старца. Через несколько лет после памятного разговора Саввы со стенописцем Борисом случилось монастырской братии строить надвратный храм во имя святых Бориса и Глеба. Отец игумен задумал отступить от проекта и растянуть крышу от колокольни (храм был спроектирован со звонницей в барабане[3]) до уровня крепостной стены. Захотелось ему видеть будущий храм в виде шатра. Замыслу начальника воспротивился Савва.

– Да как ты, отец, не понимаешь, что между крышей и въездными воротами должна быть зона перехода – свободные вертикальные стены!

– Что ты мелешь, Саввушка? – изумился настоятель. – Какая зона перехода! Ведь стены-то кирпичные, куды ж они перейдут-то, скажи на милость?

Рассмешил он Савву. Видит старец, говорить с настоятелем о законах искусства нет никакого толку. Обнял он Игнатия, потом отстранился и сказал как отрезал:

– Не благословляю!

Пришлось настоятелю уступить воле товарища. Крепко он тогда обиделся. Дулся целых три дня. На четвёртый день монахи поцеловали друг друга в плечики и разошлись прежними друзьями. Зато надвратный храм выстроили по проекту. Игнатий потом прощения у Саввы просил за своё неразумие. Вышло-то красиво. А старец ему в ответ:

– Помолимся, брат, за инославного Эдуарда.

– Это кто ж такой? – удивился настоятель.

– Был такой строитель будущей нашей красоты.

Действительно, весть про Абакымскую трагедию натолкнула старца на мысль: не создать ли в России по опыту легендарной республики ШКИД социальный институт, выполняющий роль промежуточной формы между государством и поколением молодых людей, вступающих во взрослую жизнь? То, что произошло в цитадели сибирской высшей школы, наглядно иллюстрирует мысль Лантери о конфликте крупных форм, вошедших в непосредственное соприкосновение друг с другом. Действительно, если бы между волной внезапного студенческого гнева и службой охраны правопорядка существовала хоть какая-то зона перехода, которая приняла бы на себя всплеск студенческих эмоций (например, студенческий парламент, наделённый правом реального управления университетской жизнью), всё могло случиться иначе. Скольких бы нелепых смертей не случилось, сколько горячих умов не сказали б в запале чувств: «У меня больше нет Родины!»…

Вот такой разговор вёз старец в Москву. Мчался на скором поезде, торопился поговорить с властью, пока из абакымской искры не занялось пламя гражданского протеста. «Пока ещё трутся надежды о ситцевые боковинки в сундучке “славянки” Пандоры!» – отвечал Савва на вопрос Агатия о смысле их путешествия.

– Пандоры? – интересовался юноша. – Это кто ж такая будет?

– Жила, говорят, в Греции одна весьма нетерпеливая особа, – усмехался в усы старец, – всё растеряла, голубушка, по любопытству своему неуёмному. А вот надежду потерять не смогла. Надежда, она как сердечная музыка, смолкнет её наигрыш – жизнь и остановится.