- -
- 100%
- +
«Хозяин? Какой ещё хозяин?» – ворчнул я, приподнимая голову. При этом почувствовал, как приободрилось моё сознание – наконец обо мне вспомнили!
Качаясь из стороны в сторону, цепляясь за канаты и выступы судового оборудования, я побрёл к капитанской рубке. Не без труда добрался до металлической двери. Она была распахнута настежь и отчаянно болталась, сообразно общей качке. Обхватив руками овальную притолоку, я несколько раз для приличия постучал кулаком по сводчатому проёму и, не ожидая ответа (за грохотом волн всё равно никто бы ничего не услышал), переступил порог крохотного, уставленного приборами помещения.
Старик в повелительном тоне беседовал с капитаном о предстоящих морских передвижениях. Оба стояли ко мне спиной. Через минуту кэп обернулся и кивком головы приветствовал меня. Старик, не оглядываясь, проворчал:
– Кого там носит?
Неожиданно для самого себя я ответил:
– Хозяин, ты звал меня.
В ответ старик ухмыльнулся и прошамкал съеденной нижней челюстью:
– Ну-ну.
Шестое чувство подсказало мне, что этим «ну- ну» я только что зачислен в судовую команду.
– Эй, парень, рулить умеешь? – рассмеялся кэп.– Нет? Ну и лады, держи румпель прямо на волну и не сс…
Меня подмывало съёрничать и высказать витиеватую благодарность кэпу «за оказанную честь», но он уже отвернулся и продолжил разговор со стариком, который, видно по всему, был хозяином яхты.
* * *
Часа через полтора вкруг капитанской рубки собралась в полном составе команда. Кроме старика, кэпа и рыжего матроса ещё пять на вид отпетых морских волков в рваных просоленных тельняшках замыкали довольно пёстрое корабельное сообщество.
– Как зовут? – спросил меня кэп, стоя за спиной хозяина, развалившегося на единственном судовом стуле, привинченном к крепёжным вертикалям рубки.
– Огюст,– ответил я.
– Ага, тёзка, значит,– прошепелявил старик, и все в рубке уставились на меня,– ты шёл за мной – зачем?
– Просто,– ответил я, не зная, что следует к этому прибавить.
– Просто? – он усмехнулся.– Просто ничего не бывает. Я вёл тебя, мальчик.
Рыжий матрос поднёс старику кальян. Тот сделал затяжку, закрыл глаза и, казалось, отключился от происходящего.
– Это мои товарищи,– продолжил он через пару минут, указывая рукой на собравшихся вокруг матросов,– они свидетели моей долгой жизни.
Старик откашлялся.
– По глазам вижу, тебе не терпится узнать: какова твоя роль в этом странном спектакле на водах? – старик ещё раз и как-то особенно печально усмехнулся.– Потерпи, дружок, скоро всё узнаешь. А теперь спать. Вахтенные – Филипп и Васса.
Из рубки я выходил последним. Переступая металлический порожек, почувствовал спиной взгляд старика и невольно задержал шаг, затем услышал его голос:
– Постой, Огюст!
Я с готовностью обернулся.
– Подойди, мой мальчик,– тихо, одними глазами сказал старик.
Он смотрел на меня, и в его взгляде не было черноты – только глубина, и только жёлтые старческие белки поблёскивали в сиреневой тине глазниц, как две перламутровые жемчужины.
Вдруг я увидел (или мне почудилось), что старик… будто раздваивается, отслаивается от самого себя! Вспомнился ролик про то, как змея сбрасывает кожу. Его крутили нам на уроке зоологии. «Какая хрень!» – думал я тогда, с отвращением наблюдая за актом обновления. Теперь же я видел эту зоологическую метаморфозу применительно к человеку. Бред!
От старика отделилась оболочка (пространственный скриншот!). Оболочка была прозрачна и походила на рисунок, выполненный объёмным графопостроителем. «Скриншот» застыл в полуметре от старика и, несмотря на то что старик продолжал двигаться, остался неподвижным. Это был точный слепок старческой фигуры. Так и хочется сказать – прожитой стариком жизни. Я невольно зажмурился и остановился.
– Что встал? – тон старика обрёл волевые нотки.– «Быть или не быть?» – так, кажется?
Я открыл глаза. Скриншот исчез. «Да и был ли…» – подумал я.
Вдруг глубокий грудной кашель завладел дыханием старика и принялся немилосердно сотрясать дряхлое тело. Минут пять старик прокашливал горло и отхаркивал мокроту.
Наконец судовладелец пришёл в себя. Мелькнувшая в момент недомогания чернота во взгляде вновь сменилась на ровный карий brown.
– Ну так что? – старик исподлобья взглянул на меня.– Как поступим, тёзка?
Я в растерянности пожал плечами. Это почему-то разозлило старика. Опираясь на поручи, он привстал со стула и грозно сверкнул глазами. Внезапно проявившаяся сила его характера произвела в моём сознании эмоциональный шок. Мысли смешались в липкий ком страха и разочарования.
– Вот и закончилось ваше сыскное мероприятие, сеньор Шерлок…– я ухмыльнулся сквозь зубы, рассчитывая, что старик меня не услышит.
– Какой такой Шерлок? – вдруг отозвался он.– Впрочем, неважно. Возьми это.
Старик протянул руку. В центре огромной, иссечённой морщинами ладони покачивался на мозолистых бугорках крохотный ларец с белой перламутровой кнопкой.
– Храни его. Пока он с тобой – с тобою удача.
Как только ларец оказался у меня в руке, время замерло, вернее, приобрело резиновые свойства. Оно не шло вперёд, а просто растягивалось, не совершая никакого действия. Эту странную метаморфозу я по- чувствовал по замедлившемуся биению собственного сердца. От внезапного недостатка кислорода меня стало подташнивать, я испытывал лёгкое головокружение, но всё же медлил с уходом, надеясь как-то прояснить смысл происходящего. Однако старик сам положил конец нашему разговору. Он расправил брови и миролюбиво пробурчал:
– Тоже мне Шерлок.
Но тут же отрывисто выкрикнул, сверкнув глазами:
– Вон отсюда, щенок! Баста!
* * *
Я побрёл на корму и со знанием дела расположился на жёсткой кормовой поперечине. Положив под голову канатную скрутку, я лежал на спине и смотрел на звёзды. Непогода стихла. Небо прояснилось. Серебристые горошины посверкивали на бархате небосклона, как песчаная отмель в лунную ночь. Звёзды казались настолько рядом, что пару раз я невольно протянул к ним руку.
Сон поелику сморил меня. Несмотря на тягостный разговор со стариком, на этот раз я уснул спокойно и легко, доверив свою судьбу новым биографическим обстоятельствам.
7. ПРОБУЖДЕНИЕ
Разбудил меня яркий солнечный луч, брызнувший в расщелину растянутых в небе парусин. Я открыл глаза и первое, что увидел дюймах в двадцати над собой, была улыбающаяся физиономия капитана.
– Господин Огюст,– кэп склонился надо мной, подобно знаку вопроса, изъеденному морскими течениями,– как почивали?
– Спасибо, хорошо,– ответил я, немало удивлённый его вниманием.
– Завтрак готов! – гаркнул один из матросов, подбегая ко мне с подносом, полным разнообразной морской всячины. У подноса были загнуты края, чтобы при качке горшочки с кушаньями не падали «за борт».
– Спасибо…– ещё раз ответил я, стараясь скрыть удивление весьма странным вниманием к моей персоне.
Пока я завтракал, матрос мерно раскачивался надо мной в такт наклонам яхты, однако при любом положении тела он держал поднос строго горизонтально. Окончив завтрак и отпустив матроса, я огляделся.
Первое, что мне показалось странным,– это отсутствие старика. Я несколько раз внимательно обшарил глазами палубу, но хозяина яхты действительно нигде не было… Вокруг меня деловито совершалась обыкновенная морская работа.
Я подошёл к капитану.
– А где старик?
– Какой старик, господин Огюст? – ответил кэп вопросом на вопрос.
Я хотел продолжить дознание, но вдруг запнулся. В голове мелькнула мысль о том, что роль старика в «этом спектакле на водах», судя по изменившемуся отношению команды, каким-то непонятным образом перешла ко мне. Его же самого нет и быть не может, потому что теперь есть… я.
Мой взгляд больше не искал старика за судовыми выступами и нагромождениями неизвестного мне допотопного морского оборудования. Я внимательно всматривался в лица матросов. И каждый из них, когда наши глаза встречались, склонял голову в знак послушания моей ещё не высказанной воле.
Цепляясь обеими руками за перила ограждения, я, как мог бодро, перешёл в капитанскую рубку и присел в углу на тот самый стул, на котором ещё вчера восседал старик. В голове отчаянно пульсировала кровь. Необходимо было сосредоточиться и обдумать моё новое положение и тактику общения с командой.
«Переубеждать их нет никакого смысла. Единственное, что могло бы изменить отношение команды ко мне,– это присутствие старика, но его нет!» Я вспомнил, как старый Огюст смотрел на меня, когда вместе с матросами я покидал капитанскую рубку, исполняя его же приказ о немедленном отбое. Мне тогда показалось, что он глазами умолял меня остаться, словно говорил: «Стой же, я ещё не нагляделся на тебя! Побудь рядом…». Но я вышел, и старик не остановил меня.
Подошёл капитан и в изысканно вежливой форме доложил:
– Господин Огюст, фарватер, предложенный вами вчера, слишком сложен даже для такого маневренного судна, как наше. Мы правим на шлейф, где мелководные каменистые пороги могут повредить корпус и создать нам определённые трудности. Прикажете не менять курс?
«Зачем он это сделал? – подумал я, понимая, что решение о порожистом фарватере было принято стариком сознательно.– Этой ночью закончилось его время. Он передал мне право на продолжение собственной жизни и, не откладывая на потом, видимо, решил проверить в деле мою житейскую хватку? Ну хитрец!»
Оказавшись перед реальным житейским препятствием, я почувствовал азарт преодоления.
– Нет, кэп, мы меняем курс на обратный. Возвращаемся в порт! – объявил я как можно более твёрдым голосом.
Предупредив командирским тоном лишние вопросы и, не дай бог, возражения, я указал кэпу на штурвал, рыжему верзиле – на румпель и хотел выйти из капитанской рубки, но ещё один матрос, кажется, Филипп, неожиданно вырос в двери капитанской рубки. Он держал перекинутую через локоть идеально выглаженную одежду.
– Господин Огюст, вчера вы просили подготовить вам новую одежду,– кэп склонил голову в вежливой улыбке,– она готова.
С этими словами он принял от матроса и переложил на свою согнутую руку милый старомодный костюмчик с большими узорчатыми пуговицами и жёстким накрахмаленным воротничком.
– Пройдёмте в вашу каюту, я помогу вам переодеться.
Честно говоря, я не видел необходимости в каком- либо переодевании, но, с другой стороны, по правилам игры, невольным участником которой я стал, у меня не было другого выхода.
Начинался прилив. Движение воды увеличило без того предельную скорость хода, и через три с половиной часа перед нами забрезжил тонкий горизонтальный силуэт берега. Ещё через час мы вошли в гавань Сан-Педро и причалили к пирсу набережной.
Как только швартовый канат был наброшен на оголовок кнехта, я поспешил на берег.
8. КАТРИН
Представьте изумление, которое я испытал, когда яхта приблизилась к берегу и готова была войти в портовую гавань Сан-Педро. Вместо привычной многоэтажной гостиничной застройки, напоминающей игольчатую спину огромного дикобраза, передо мной предстал низкорослый уездный городишко со стелющейся вдоль берега двухэтажной вереницей симпатичных домишек вековой давности. Каждый из них являл собой архитектурный раритет, явно не подлежащий сносу.
Яхта вошла в гавань и направилась к ближайшему свободному пирсу. Команда стала готовиться к швартовке. Изредка матросы поглядывали в сторону берега и понимающе улыбались, приветствуя друг друга жестами об окончании плавания, понятными только им одним.
«Странно! – удивился я.– Они что, не видят, куда мы причаливаем? Это же не Сан-Педро!»
Я искренне возмутился, намереваясь отдать приказ к отплытию, но тут услышал за спиной добродушный голос капитана:
– Господин Огюст, согласитесь, милее нашего Сан-Педро нет города на свете, не так ли?
– Капитан, вы сказали: «Сан-Педро»? Но это не Сан-Педро, капитан! – рыкнул я, хмурясь от мысли, что кэп меня разыгрывает.
– Вы шутник, сеньор Огюст! Я узнаю Сан-Педро даже с закрытыми глазами.
– Как?
– Сердце подскажет. Сердце порой – лучший советчик, чем глаза и тем более уши! – улыбнулся кэп, всматриваясь в берег.
Я ничего не ответил, но подумал про себя: «Лад- но, главное – не торопить события».
* * *
Яхта благополучно устроилась у свободного причала, и по перекинутому трапу я поспешил на берег. Оказавшись на набережной, я с каждым шагом убеждался всё более в том, что по воле старика и собственного любопытства влип в очень странную историю.
Вместо суматошного курортно-туристического Сан-Педро моих родных 90-х годов передо мной, как в сферическом кинозале, предстал тихий портовый городок давно минувшего времени. Чопорные двухэтажные особнячки, мелкие киоски и журнальные тумбы, экипажи и фасоны платьев горожан походили на бытовые зарисовки первого десятилетия двадцатого века. Высокие жёсткие воротники, широкие шляпы и причёски в стиле девушек Гибсона, худые спортивные силуэты и однобортные костюмы мужчин – всё это давным-давно вышло из моды и многократно забыто ею.
Реконструкция быта столетней давности была выполнена столь убедительно, что вызвала во мне волнение и даже внутренний трепет. Как ни пытался я осознать явное несоответствие моих житейских представлений и окружающих обстоятельств, ни одна из версий ума не показалась мне убедительной.
«Наверное,– подумал я, пытаясь зацепиться хоть за какое-то объяснение,– во время моего плавания в городе что-то изменилось и на набережной прямо сейчас снимается исторический фильм». Я стал глазами искать съёмочную группу, но ни рельсовых вышек, ни толпы зевак, ни прочих атрибутов киношной суматохи нигде не было видно. А тем временем одна за другой передо мной разыгрывались мизансцены давно забытой жизни. И их действие не прерывалось ни на минуту…
* * *
Мои тягостные наблюдения прервал хрупкий, похожий на «перезвон» полевых колокольчиков девичий голосок:
– Хей, Огюст!
Я обернулся. Молоденькая девушка в лёгком развевающемся платье, похожем на перо, гонимое ветром, бежала ко мне. Через пару мгновений она увила мою шею тоненькими соломенными ручками и погрузила нежные бархатные ланиты в небритую с прошлого дня щетину.
– Огюст, Огюст,– шептала юная пери,– ты вернулся, я так счастлива!
Ситуация!.. Юная богиня заключает вас в объятья, густые шелковые волосы обнимают ваше лицо, щекочут и ласкают шею, а вы… вы даже не знаете, как зовут вашу прелестную незнакомку!
– Пойдём скорей! – Девушка чмокнула меня в ухо и потянула за руку в сторону первой линии домов.– Мои падрики,– она засмеялась,– с утра уехали в Торревьеху, я в доме одна и так по тебе соскучилась!
– Я… я сейчас,– ответил я, оборачиваясь в сторону причала,– распоряжусь…
Я подумал о своих судовладельческих обязанностях и тотчас увидел, как от ближайшей каменной пристройки отделились и шагают в нашу сторону три колоритных морских волка – кэп и два особенно полюбившихся мне матроса, Филипп и Васса. Они остановились в нескольких метрах от нас. Затем кэп сделал ещё полшага вперёд, взял под козырёк и отрапортовал:
– Господин Огюст! Не извольте беспокоиться. Радуйтесь жизни и помните: мы всегда у вас под рукой, что бы ни случилось.
– Д-друзья!..– от волнения я стушевался.
Внезапные слёзы благодарности брызнули из глаз. Кэп также шмыгнул носом. А рыжий громила Васса, «позабыв» все правила флотской субординации, подошёл и дружески обнял меня за плечи. Щерясь в улыбке, как расколотый на две половинки арбуз, он гаркнул, перекрикивая нарастающий шум моря:
– Хозяин, благослови выпить за твоё здоровье с десяток кастильских либр3 добрейшего «Аликанте Буше»!..
– Вот-вот! – отозвался Филипп.– Наше южное вино, оно как море. Известное дело, моряк не тонет – он возвращается!
Сказав это, Филипп закатился на пару с Вассой шершавым штормовым хохотом.
– Эй вы, жареные селёдки, малый назад! – добродушно крякнул кэп, усмиряя развеселившихся матросов.– Господин Огюст,– добавил он, отдавая честь с лёгким наклоном головы,– не смеем вас задерживать! Вслед за капитаном матросы неуклюже раскланялись (по всему было заметно, что кастильские либры уже потекли в их ссохшиеся на ветру глотки), и колоритная троица зашагала по направлению к наиболее оживлённой части портовой площади, туда, где над толпой гуляк значилась вывеска «Таверна “Белый Сандро”».
«Сандро? – подумал я.– Странное имя, какое-то нездешнее».
9. ДОМ КАТРИН
Я смотрел, как они уходили, и задавался вопросом: «Это мои новые друзья?..». Как много странного ворвалось в мою жизнь за последние сутки: старик, яхта, кэп, эта девушка… Воспоминание о девушке-русалке заставило меня вздрогнуть. Я обернулся и обнаружил, что моя спутница пребывает в состоянии крайнего возбуждения. Всем своим видом, напоминающим трепетание голодного галчонка, она умоляла меня поторопиться.
«Хорошенькая»,– подумал я. Вновь привиделись кормовая поперечина, недавний сон и хрупкая русалка Катрин. Нет, этого не может быть! Прелестная незнакомка точь-в-точь походила на мою подводную подружку. Те же тонкие руки-хворостинки, то же золото волос…
«Разве что нет хвоста»,– ухмыльнулся я, совершенно сбитый с толку.
– Огюст, что с тобой? – удивилась девушка. Сбитый с толку, я не знал, что сказать. Не дождавшись ответа, она схватила меня за руку и повела вглубь прибрежного квартала.
* * *
По дороге девушка без умолку рассказывала новости Сан-Педро, случившиеся в моё (?) отсутствие. А я глядел на приметы незнакомого мне времени и не мог налюбоваться их причудливым разнообразием. Сменить век стандартизации на век неповторимых индивидуальных особенностей – это было поистине круто! Мой пугливый ум, как сёрфер, оказавшийся под гребнем гигантской волны, спешно пытался сориентироваться, куда ему следует плыть дальше.
Мы подошли к старинному особняку. Фасад дома был украшен затейливой колоннадой. Над центральным портиком на уровне второго этажа располагался просторный балкон, увитый многолетней виноградной лозой. Точно такую архитектурную деталь я видел по выходу из «Талассии», когда вслед за стариком задержался на круговом перекрёстке. Скаты крыши и пологие фронтоны дома посверкивали красной, недавно положенной медью. Во всём чувствовались умная мужская рука и женское внимание к мелочам.
– Пойдём же! – девушка открыла ключом высокую парадную дверь и буквально втолкнула меня в прихожую. Сбросив в передней обувь, мы поднялись на второй этаж, прошли несколько метров по коридору с высоким потолком и, распахнув узорчатые створы парадной двери, оказались в большой светлой зале.
По множеству декоративных элементов, умело разбросанных в пространстве залы, несложно было догадаться, что передо мной центральное помещение в доме. Потолок радовал глаз фрагментами лепнины и крупными архитектурными кессонами. Три огромных окна наполняли воздушное пространство залы россыпью золотистого света. Солнечные лучи дробились в узорах тюлевых занавесок и при малейшем колыхании ветра заводили на стенах залы искромётный танец. При этом казалось, что причудливый рисунок стен, выполненный в технике венецианской штукатурки, нарушает свою изобразительную статику и тоже включается в танцевальный круговорот.
Я невольно улыбнулся, разглядывая дивный солнечный аквариум, в котором человек должен был, по замыслу архитектора, ощущать себя весёлой рыбкой, потерявшей связь с земной гравитацией.
* * *
В центре залы торжественно стоял большой дубовый стол, нарочито витиеватой формы. «Не иначе как Гауди проектировал эту странную столешницу!» – подумал я, припоминая свои впечатления от экскурсии по Барселоне.
Я считаю себя истинным испанцем, но разделить национальный восторг по поводу архитектора Гауди и исковерканных им фасадов барселонских улиц не могу. Простите, тошнит!
К слову сказать, я оказался прав в своём предположении насчёт столешницы. История о том, как этот стол попал в дом моей очаровательной пери, оказалась весьма затейливой и почти неправдоподобной. Будет время, расскажу как-нибудь на досуге.
* * *
– Ну что ты стоишь? Идём! – поморщилась девушка. Мы обогнули угловую китайскую ширму, покрытую изображениями аистов и болотной растительности, и оказались в уютном, обставленном мягкой мебелью уголке.
Тут я заметил небольшой лист бумаги кремового цвета, подколотый к ширме на поперечную шёлковую вязь. Лист был исписан крупным неровным почерком. Я разобрал только первую строку: «Катрин, любимая…».
Катрин!.. Не надо объяснять, какое потрясение произвела эта надпись в моей душе. Вновь перед глазами пронеслись фрагменты моего забавного сновидения: чудище, трон, каракатицы, карабкающиеся по грот-брам-реям памяти, и… и нежная русалка Катрин, весёлая в печали и печальная в радости.
– Это что?..– спросил я, указывая на листок. Зачем спросил?
– А-а-а, это…– девушка вздохнула.– Только, пожалуйста, не ревнуй! Это Рикардо, мой двоюродный брат. Влюбился в меня, как мальчик! Я ему говорю:
«Рикардо, я же тебе сестра, ты не должен меня любить как женщину»,– а он за своё: «Браки заключаются на небесах. Кто там знает, что ты моя сестра?» Я ему говорю: «Бог всё про нас знает, и Дева Мария тоже!» А он: «Ну и пусть знают. Я всё равно тебя люблю и хочу на тебе жениться!» Тогда я рассказала отцу про проказы Рикардо…
– И что отец? – спросил я, думая совершенно о другом.
– Отец любил Рикардо и сказал: «Он смелый!».
– И что же дальше?
– Дальше? Да ничего. Рикардо не вернулся из плавания. Говорят, слишком много выловили дорадо и перегрузили яхту. Из их звена не вернулся никто. А на следующий день мне сказали, что видели твой вельбот у Розовых островов целым и невредимым. Я так за тебя обрадовалась, что совершенно не могла скорбеть по Рикардо, когда его память отпевали в церкви. Отец тогда на меня страшно разозлился: «Твой брат не вернулся, а ты даже слезы не прольёшь!».
Девушка опустила голову и добавила:
– Не обижайся. Я тебя так долго ждала, я ни в чём перед тобой не виновата! Ты мне веришь?
– Конечно, верю, Катрин,– ответил я, улыбнувшись. Смущение, которое я испытал там, на набережной, вдруг куда-то исчезло. Внезапный прилив горячей нежности к настоящей, невыдуманной Катрин затопил моё сердце и стремительно помчался по кровотокам.
«Сон в руку!» – ликовал я, наслаждаясь событием, указавшим имя моей «возлюбленной».
Катрин присела на диван.
– Иди ко мне…
Я медлил. При всём моём весьма непуританском прошлом так стремительно продолжить роль «возлюбленного Огюста» не получалось. Разглядывая Катрин, я первый раз в жизни испытывал наслаждение от простого созерцания красоты, ещё не тронутое земной огненной страстью. Желая продлить это трепетное состояние, я опустился на колени и прижал к лицу протянутые ко мне ладошки.
– Катрин, милая, я очень по тебе соскучился. Ты помнишь, как нам было хорошо там, на дне? Помнишь, как мы тайком потешались над чудищем и гнали с порога этого зануду стригуна? А когда ты пропала, я долго искал тебя. И не находил. Как я мог знать, что найду тебя здесь, в родном Сан-Педро? Счастье моё, мы снова вместе!..
– Пресвятая Дева Мария, что ты говоришь, Огюст? Какой стригун?! Ах, я глупая девчонка! Теперь понимаю: ты устал, ты очень устал, а я…
Её тревожный голос заставил меня очнуться.
«Господь сладчайший! Что я несу?!» – кровь ударила мне в голову.
– Ты права, Катрин, я так устал,– шепнул я, стараясь перевести разговор на другое,– позволь мне немного передохнуть с дороги.
– Конечно! – девушка облегчённо выдохнула, улыбнулась и весело спорхнула с дивана. Ни тени смущения или огорчения я не увидел на её лице, вновь искрящемся любовью и трогательной заботой обо мне.
– Отец разрешил, чтобы ты какое-то время пожил у нас. Он хочет с тобой поближе познакомиться и надеется подружиться. Идём же!
Катрин проводила меня на первый этаж, в крохотную, любовно убранную комнату.
Усадив в мягкое велюровое кресло, она без лишних слов поцеловала меня в плечо и вышла, прикрыв за собою дверь.
10. ОТКРОВЕНИЕ
Я остался один. «Господи, да что же это в самом деле?» В моей голове закружился, как клубок вертлявых вьюнов, ворох самых разнообразных чувств. С одной стороны, я горько сожалел о потере родного дома, где меня ждут отец и сестра. Как-то они сейчас там?
Мысль о покинутых близких людях прожгла сердце, подобно огненной стреле раскаяния. Ещё одно новое чувство я ощутил, припомнив отчий дом,—чувство собственного недостоинства. Двадцать лет оно таилось в моём подсознании и пряталось за мальчишеской заносчивостью и неразумием. И вдруг вырвалось наружу! Неужели для этого надо было «сменить» эпоху?
Выжженный, вернее, омытый чувством раскаяния, я впервые увидел себя изнутри. Увидел и удивился. В небольшом кабинетном зеркале, оказавшемся к случаю передо мной, отражался вовсе не самовлюблённый двадцатилетний чел, но чувствительный и смущённый событиями последнего дня великовозрастный подранок.