Операция «Бангладеш»

1

2005, Москва

К утру и без того молчаливая Олеся совсем сникла. Она покачивалась на кухонном табурете, смотрела на Павла, наклонив голову, и по временам порывисто промакала уголок глаза изрядно измятой салфеткой. Олесины сжатые губы подрагивали. Павел сдвинул чашки и лениво насыпал в них по три ложки кофе. В свою чашку бросил кусок сахара, а в Олесину – квадратик чёрной шоколадки.

– Слишком крепкий, хватит уже, лучше чаю, – умоляюще поморщилась Олеся.

– Пора мне, Олесь, – Павел звякнул чайной ложкой о блюдце и встал, – пора, надо ещё билет купить.

– Я провожу. – Олеся подскочила, легко, как упругий резиновый мячик, и скрылась в ванной.

Павел вяло возразил, мол, незачем, но, видя Олесину решимость, смирился.

Утреннее солнце насквозь прошило лучами утлую однушку на окраине Москвы. Три шага, и Павел оказался в крохотной комнатушке. «Девичья светёлка», – умилялся он вчера вечером, войдя сюда впервые. У одной стены – диван для дюймовочки. На нём горка подушек и подушечек. Напротив – открытые книжные полки – Булгаков, Довлатов, Евтушенко, «Ветеринарная фармакология». Посреди них маленький плоский телик. У окна, задрапированного серебристыми шторами и молочно-белым тюлем, узкий столик с ноутбуком и стаканом под карандаши. И повсюду фотографии – по стенам, на полках, на подоконнике. Животные, животные. Львица Сидоровна из самарского зоопарка Павла. И на весь фотозверинец одно человеческое лицо. Павел щёлкнул по носу свой портрет и тоскливо посмотрел на диван: так он и простоял без дела всю ночь.

– Я готова.

Павел обернулся. У двери стояла Олеся. Свежая, как это летнее утро. Тёмно-синее платье в белую полоску, жёлтые босоножки и жёлтая косынка поверх чёрных волнистых волос до плеч. «Останусь!» – разлилась в сердце Павла тёплая нега.

– Тут тебе в дорогу, – Олеся протянула пластиковый пакет.

– Зачем… – Павел не стал спорить и взял. – Спасибо!

«В дорогу! Да, решил уже!» – он твёрдо отмёл уютные фантазии и поднял с пола оранжевую дорожную сумку.

***

Пока Олеся запирала дверь, Павел уже спустился на один пролёт. На площадках бодро торчали из массивных горшков кустики растений с кожистыми листьями. Во влажном запахе свежевыкрашенных стен угадывалась горечь табачного дыма вперемешку с ароматом сдобы – на нижних этажах невидимый заядлый курильщик и неведомая хлопотунья стряпуха уже начали свой день. «Я хочу сюда возвращаться, – Павел почувствовал слабость в коленях, – каждый день».

По притихшему подъезду будильником прозвенели ключи. Клацнул замок Олесиной сумочки, и по ступеням зацокали каблучки-гвоздики. Павел обернулся и увидел силуэт Олеси против яркого окна.

– Идём, а то ещё уедет, – тревожно поторопила она.

Сердце Павла застучало телеграфом: «Вернуться, бросить сумку и в Сокольники, в Лужники. Накормить Олеську мороженым, выпить пива и целоваться, целоваться. Сейчас нужна скамейка под тополями или сиренью, а не такси на вокзал». Но Павел только кивнул и послушно поплёлся вниз.

***

– Казанский? – уточнил таксист, очнувшись от дрёмы.

– Да, как заказывали. – Павел сел вперёд, поёрзал и вышел. – Пересяду, – крякнул он и плюхнулся назад, к Олесе.

– Воля ваша, – пробубнил водитель, настраивая навигатор. – Минут сорок ехать, ещё выспаться успеете.

Взгляд Павла коснулся подола Олесиного платья над коленками. «Целых сорок минут на передумать, – подсказала неожиданно приятная надежда, – точка невозврата ещё впереди». Павел отвернулся к окну. Сонные кварталы барахтались в молодой листве, как в зелёной пене. Чистые автобусы блестели и отражались в стеклянных павильонах остановок. Фигурки ранних прохожих у пешеходных светофоров терялись на просторах проспектов и площадей, оттеняя размах и масштаб города. «Столица, – Павел останавливал глазами городские пейзажи, запоминая штрихи и краски, – ничей город, город-общежитие, ты всегда здесь будешь только гостем».

***

От стоянки такси до касс вокзала шли молча. У дверей Павел обернулся и, не скрывая раздражения, рубанул воздух ребром ладони:

– И не надо плакать. Что, мы с тобой первые?

– Я не плачу, – Олеся виновато улыбнулась.

Павел отшагнул в сторону, развернулся и закивал:

– Мы же взрослые люди. Мы же понимаем. Ну не срослось. Бывает! Чему удивляться?!

– Я не удивляюсь, – пожала плечами Олеся.

– И не звони мне каждые пять минут, – Павел развёл руками, – чувствую себя подростком, честное слово.

– Я не звоню, – Олеся потупилась.

Павел уверенно распахнул дверь и вошёл. Олеся прошмыгнула следом.

Павел оглядел пустое помещение и растерялся. Взгляд, привыкший сравнивать длины очередей и выбирать самую короткую, прыгал с одной кассы на другую, пугаясь свободных окошек, как калькулятор деления на ноль.

– Вот свободно, – Олеся плечом слегка подтолкнула Павла вперёд.

– Слишком что-то свободно, – пробурчал Павел и навалился грудью на узкий пластмассовый подоконник: – Один до Самары, будьте любезны. Купе. На сегодня.

Короткостриженная кассирша, девушка лет двадцати пяти, в белоснежной форменной рубашке облокотилась на стол, положила щёку на кулак и спала над толстым справочником с набранными мелким шрифтом таблицами и формулами.

– Девушка! – Павел нетерпеливо постучал костяшками пальцев по стеклу кассы.

Книга соскользнул на пол, кассирша встрепенулась и презрительно посмотрела на Павла.

– Самара. Купе. Сегодня, – нарочито сдержанно повторил Павел.

Девушка нехотя, но ловко пробежала пальцами по клавиатуре компьютера и с усталым удовлетворением выдохнула:

– Кончилась Самара.

– Что ж такое! – Павел стукнул кулаком по подоконнику. – Посмотрите ещё раз, девушка, может, завалялся где билетик, а?

– Где завалялся, – кассирша кисло скривилась, – в компьютере?

Павел повернулся к Олесе:

– Видишь, вот… Ну что ты смотришь?

– Я не смотрю. – Олеся отвернулась.

– И никто, конечно, не виноват! – У Павла в висках застучала кровь.

– Я не виновата. – Олеся потянула Павла за локоть. – Пойдём домой.

– Домой… Леся… Домой… – прохныкал Павел, запрокинул голову, разглядывая потолок, и вздохнул: – Скоро будем ездить, как в Бангладеш, на подножках и крышах вагонов.

Позади отворилась дверь. Павел повернулся на звук и невольно тяжело сглотнул. В их сторону от входа шёл молодой мужчина. Ростом выше среднего, подтянутый, широкоплечий. Манерно уложенные русые волосы отливали золотом в солнечных лучах, бьющих сквозь пыльные окна. «Ишь, красавчик, – озлобился Павел, оглядев безупречно сидящий на вошедшем кремовый летний костюм, и украдкой взглянул на Олесю. – Так и знал! На такого, конечно, кто ж не посмотрит?!» Ранимое мужское эго Павла запаниковало и выбросило белый флаг.

– Простите, господа, – обратился к ним красавчик бархатным баритоном, – могу я сдать билет?

– А у вас докуда? – выпалил Павел и тут же мысленно высек себя за «колхозную» интонацию.

– Разве не по всем направлениям есть возврат? – чарующе дипломатично уточнил красавчик.

– Да нет… – растерялся Павел, – вот касса.

– «Да-нет», – заворожённо повторил красавчик, голубые глаза его сверкнули, а от улыбки на щеках завязались ямочки. – Обожаю этот язык. Мадемуазель, – обратился он к девушке за кассой, – могу я сдать билет до Самары?

– Ой… – кассирша глупо разулыбалась, то ощупывая бобрик над ухом, то проверяя пуговицы на рубашке. – Конечно! Передумали ехать?

– Трудно расстаться со столицей, знаете ли, – красавчик протянул в окошко кассы паспорт, – пьянит дух свободы.

– Понимаю, – кивнула девушка и тут же строго уставилась на Павла: – Мужчина, вот тут… Сдаёт господин… Билет брать будете?

От пренебрежения в слове «мужчина» Павел даже поперхнулся. Он хотел возмутиться, но в бесплодных поисках хоть малейшего превосходства над молодым человеком самооценка потерялась в мрачных глубинах самоуничижения. Павел сконфузился и сунул паспорт в окошко:

– Буду-буду! Вот! – Он кашлянул и снова покосился на Олесю. Она безучастно изучала расписание поездов. Павел удовлетворённо кивнул.

Красавчик забрал свой паспорт и, пряча документ во внутренний карман пиджака, посмотрел на Павла с хищным обожанием:

– Счастливого пути!

Павел едва удержался от книксена.

– Да-да, спасибо! – поблагодарил он и отвернулся, стремясь поскорее избавится от психологического гнёта альфа-самца. – И вам… Счастливо оставаться! На свободе…

Парень грациозно удалился, оставив в глазах юной железнодорожницы грустный отпечаток встречи с прекрасным.

– Юсенков? – голос кассирши прозвучал по-командирски строго.

– Там неразборчиво напечатано? – съехидничал Павел.

Девушка не ответила, хладнокровно вбила данные и распечатала билет.

***

– Ну, Леся, вот и всё. – Павел не удержался и коснулся Олесиной руки. – И не надо прощаться…

– Я не прощаюсь, – оживлённо вставила Олеся.

– … так мучительно долго! – закончил фразу Павел и устало добавил с прохладцей: – Иди домой, пожалуйста. Прощай! Прощай!

Он поправил на плече ремень сумки и, не оглядываясь, направился к выходу на перрон.

2

2005, Москва, Казанский вокзал

Антонина Макаровна Попец к своим пятидесяти четырём слыла легендой не только среди проводников Куйбышевской дороги, но и по всему бывшему Советскому Союзу. В далёком шестьдесят девятом она студенткой записалась после первого курса в комсомольский отряд проводников, лето проработала, да так и осталась жить на железке, в институт больше не вернулась. По всей карте СССР, среди гор и пустынь, по шумным городам, степным ветродуям и лесным глухоманям, разбросаны Тонины годы. Мужа встретила зимой семьдесят четвёртого, на станции Лихая. Тогда два поезда столкнулись. Ждали долго. Мимо всё маневровый тепловоз шастал. То кран к месту аварии подгонит, то платформу с покорёженным металлом оттащит. Открыла Антонина дверь вагона, угольную пыль вымести из тамбура, а тепловоз встал аккурат напротив – команду ждал. Из кабины на площадку вышел молоденький машинист. Облокотился на поручни и важно закурил, поглядывая искоса на Антонину. Затянулся несколько раз, выпрямился и крикнул, будто извинялся:

– Такая вот судьба…

Смотрела на него Антонина, и судьба обретала для неё ясные, человеческие очертания.

Старшего Антонина родила в Хабаровске, среднего в Махачкале, а младшую в Москве, прям на Киевском. Последние два года работала Антонина в бригаде поезда Москва-Самара. Пенсию ждала. Квартиру в Новосемейкино они с мужем лет двадцать как получили, там и дети жили, пока не выросли и не разъехались кто куда. Какой бы рослой и сильной не казалась Антонина, поизмоталась она, поизъездилась. Осядет, думала, в дому, да внуков станет нянчить. Но, бывало, нет-нет, да и «дозаправится» Тоня из блестящей фляжки величиной с ладошку, глянет вдоль состава, и засосёт под ложечкой, и запросится душа в дорогу, как в молодости.

– Что, Макаровна, не идут твои? – Толстый усатый милиционер поставил чемоданчик на асфальт, зажал подмышкой резиновую дубинку и приставил к уху часы на запястье. – Нормально… Пять сорок по Москве.

– Здравствуй, Петрович! – Антонина поправила на левом лацкане серого пиджака новенький бейджик. – Ты никак с нами в рейс?

– Ага, – Петрович покрутил завод часов. – Если что, я у начальника.

Петрович перехватил дубинку, поднял чемоданчик и вразвалку двинулся к штабному вагону.

Перрон мало-помалу оживлялся. Загремели тележки носильщиков, загалдели многодетные семьи. Мальчик лет восьми с глупой улыбкой и водяным пистолетом бегал, шлёпая по лужицам, и всё норовил проскочить между Антониной и вагоном. Проводница шикала на него, и малец уходил на очередной вираж.

– Здрасьте! – Мешковатый мужчина плюхнул на землю оранжевую дорожную сумку, поставил поверх неё пластиковый пакет, безрезультатно пошарил по карманам джинсов, агакнул и достал билет из кармана коричневой ветровки.

– Здравствуйте! Паспорт, – привычно произнесла Антонина. – Угу, Павел Сергеевич. Проходите, четвёртое купе, шестнадцатое, верх.

Мужчина поблагодарил, суетливо подхватил пожитки и скрылся в вагоне. «Первый мужчина – это к добру», – ухмыльнулась Антонина и взяла билеты у молодой пары с девчушками-близняшками в голубых платьицах. – Второе купе, проходите, пожалуйста, – ласково сказала Попец и только успела подумать, что для таких она и работает, как грудной женский голос с хрипотцой заставил пассажиров расступиться.

– Граждане, да Боже ж мой! – выкрикивала под аккомпанемент чемоданных колёсиков плотная рыжеволосая тётка в зелёном платье с пуговицами спереди. Пол-лица скрывали дорогие солнцезащитные очки. – Дайте женщине уехать!

Дама поравнялась с Антониной, сняла очки и оказалась вовсе не тёткой. Возраст едва тронул благородные черты лица, оттенив обаяние женской зрелости. Старили даму высокая причёска и заносчивость. Пассажирка не глядя сунула проводнице билет.

– Паспорт, – снисходительно вздохнула Попец.

– Вот, извольте, – тётка раскрыла документ в дорогой замшевой обложке. – Мальчик, отойди от края! Свалишься под поезд, не дай Бог, отправление задержат, – крикнула она мальчику с пистолетом.

– Так-так, Хаханян… Угу… – Антонина сверила записи. – Проходите, Татьяна Михайловна. Пятнадцатое, нижнее место. Четвёртое купе.

– У вас бельё хоть сухое? – пыхтела Хаханян, убирая паспорт в сумку на плече.

«Оп! Всё-таки это ты – борзая! – Антонина сдержала улыбку. – Какой же рейс без таких?»

– У меня сухое, – доверительно наклонилась она к Татьяне. – Всегда. Но спасибо за беспокойство.

– Проверим! – заверила Хаханян и царственно вошла в вагон.

Малец прицелился сзади в Татьяну и прыснул из водяного пистолета. Кривая грязная струя не долетела, и капли проявились на серой юбке Попец.

– Ах ты, сорванец, – вскипела Антонина и дёрнула подол юбки, чтобы рассмотреть масштабы диверсии.

– Добрый день, Антонина Макаровна! – невысокая женщина неопределённых лет, улыбаясь одними губами, протягивала ей билет. Строгий тёмно-синий брючный костюм подчёркивал спортивную фигуру. Взгляд женщины царапал, словно рыболовные крючки втыкал в кожу.

«Что-то не припоминаю», – Попец вопросительно посмотрела на пассажирку. – Добрый день! Часто ездите!

– Бывает, – повела плечом спортсменка. – Вот паспорт. А поменяться можно будет, если что?

– «Если что» – это что, например? – насторожилась Попец.

– Я доплачу, – заверила пассажирка, не ответив.

– Узнаю, конечно, если хотите, есть ли свободные места, но… – Антонина поняла бессмысленность беседы и открыла паспорт: – Мелкова Валентина Александровна.

– Ой, а купе не у туалета? Если да, то я не буду меняться, – продолжала перебирать варианты Валентина.

– Четвёртое купе. Тринадцатое место, низ, – твёрдо объяснила диспозицию Антонина. – Проходите, всё решим, и с туалетом, и с обменом.

– Ой, спасибо вам, Антонина Макаровна, – улыбка наконец коснулась и глаз Мелковой. Тут она увидела вооружённого мальчика и посерьёзнела: – Мальчик, где твои родители? Детям запрещено находиться на перроне без присмотра.

Валентина погрозила мальчику пальцем и шмыгнула в вагон.

«Надоели вы мне хуже всякой редьки, – вздохнула Попец. – Сколько вас перевидала разных, а всё без сюрпризов не обходится».

– Ой, Тонечка, испачкались. – Женщина в полосатой – чёрное с белым – блузке и красной плиссированной юбке поставила две набитые до отказа сумки и принялась отряхивать форменную юбку Антонины, ещё больше размазывая следы мальчишеских проказ.

– Женщина, билет давайте, – пристрожила заботливую пассажирку Попец.

– Да-да, вот! И паспорт, пожалуйста!

– Так… – Антонина отодвинула от лица документ. – Чукаленко… Есть… Проходите, Ирина Григорьевна. Ваше место в четвёртом купе, четырнадцатое, сверху.

– Спасибо, Тонечка, спасибо! – расчувствовалась Ирина, поймала мальчика с пистолетом, вытерла ему нос и, приседая под тяжестью сумок, протиснулась в вагон.

На соседний путь подошёл поезд из Оренбурга. Проворнее загрохотали носильщики, закипела засидевшаяся в пути толпа пассажиров. Припекло солнце. Время подошло к отправлению. Антонина достала жёлтый флажок и напоследок оглядела вагон снаружи.

– Привет, маманя! – Перед Антониной выросли два молодящихся, но порядком заезженных жеребца в белых футболках, бежевых брюках и голубых брезентовых туфлях.

«А вот и дебоширы, – Антонина посмотрела на маленькие саквояжи, смахивавшие на дамские несессеры. – Весело поедем, значит. На Игорёшку моего похожи, шалопуты. Но эти-то постарше. Вон седина на висках».

Антонина остановила прилив материнской нежности.

– Так, сынули, ну-ка сбавили обороты! В ресторане спиртное не продают, милиция в штабном вагоне. Чуть что, пикнуть не успеете. Уяснили? Билеты, паспорта показываем!

– Смотри, мама-джан, – дебоширы послушно протянули документы.

– Так… Бедаш и Сотников. Есть такие, – вынесла оправдательный приговор Антонина. – Пятое купе, бегом марш!

– Мамань, – наклонился к Антонине Бедаш, – мы пикать не будем, соорганизуемся шито-крыто и чики-пуки!

– Да иди ты, – Попец хлопнула парня флажком пониже спины.

Молодые люди заскочили в вагон и растворились в темноте тамбура. Антонина шагнула в вагон и выставила наружу жёлтый флажок.

3

2005, Поезд Москва-Самара

В глуховатом уюте пустого вагона Павел обернулся. Посмотрел, не идёт ли за ним Олеся. «Ещё не поздно сойти и вернуться», – назойливая мысль жалила снова и снова. Так сигарета появляется в руке бросающего курить и заставляет вожделеть себя. Павел шагнул из залитого солнцем коридора в сизое необжитое купе. Поднятые верхние полки, продолговатый столик с кружевной салфеткой и пластиковой вазочкой. Павел отдёрнул розовую занавеску. За окном поблёскивали рельсы соседнего пути, между шпал на ржавом гравии жирные голуби дрались за огрызок яблока, по перрону напротив уборщик в оранжевом жилете гнал перед собой метлою обёртки от мороженого и бумажный стаканчик.

Павел опустил свою лежанку, провёл по ней ладонью и осмотрел пальцы. С такой запылённостью он готов был мириться. Павел вытащил из багажной полки матрас и закинул на его место сумку и пакет. Расправил матрас по лежанке и прощупал его и подушку. Комковатость Павла тоже устроила.

На нижних полках лежали четыре комплекта белья в целлофановых пакетах. Павел надорвал один, вытряс содержимое на матрас и принялся жмакать, будто ведёт обыск. Влажность тоже оказалась приемлемой. Павел виртуозным движением надел наволочку на подушку, расстелил простыню, повесил полотенце, а пододеяльник сунул обратно в пакет и закинул его на полку-гамачок.

В коридоре шумели пассажиры, хлопали двери купе, гомонили дети. Павел повесил ветровку на крючок, ослабил ремень брюк и вскарабкался на своё место. После бессонной ночи голова блаженно погрузилась в подушку. Белые прожилки текстуры на пластиковой стене напомнили полоски на Олесином платье. «И теперь ещё не поздно», – кольнула всё та же подлая мысль. «Не поздно!» – Павел сел и хотел уже опустить ноги вниз, но в купе вошла женщина с пышной рыжей причёской. «Не может быть!» – Павел как будто лбом на стену налетел. Он медленно лёг, отвернулся к стене и замер, обратившись в слух.

Хаханян подняла нижнюю полку и принялась запихивать вещи в рундук.

– Вот же ж мужик нынче! – пыхтела Татьяна, и Павел спиной чувствовал её гневные взгляды. – Придёт, завалится – носки наружу, а мы – хоть убейся.

Чемодан наконец угнездился, и Хаханян, явно нарочно, хлопнула лежанкой.

«Точно она!» – Павел резко поднялся, но ударился головой о потолок и снова лёг.

– Да я же не буквально… – сочувственно призналась Татьяна.

– Салют попутчикам! – В купе вошла Мелкова.

«Что? – По спине Павла скатилась капля холодного пота. – Валентина? Я, наверное, заснул».

– Храпите? – строго спросила Татьяна.

– Только если надо, – заверила Валентина. Павел так и видел её лукавую улыбку – с неё, обезоруживающей и умилительной с виду, начинался не один разгром самых крепких и изящных прокурорских позиций.

– Хватит нам солиста, – обречённо сказала Хаханян.

– А что?.. – Мелкова не договорила, но Павел понял, что говорят о нём.

– А что, нет? – От раздражения в голосе Татьяны Павла бросило в жар. – Все одинаковые.

У дверей на пол с шуршанием и бряканием опустился тяжёлый багаж.

– Доброе утро, соседи! – пропел нежным колокольчиком вкрадчивый голос.

Мозг Павла наотрез отказался признавать его знакомым. «Нет-нет-нет! – Павел упёрся кулаком в стенку. – Я буду каждый день менять воду моржам, коронки тиграм поставлю из чистого золота. Только, пожалуйста, верните меня. Я что-то съел? Альцгеймер?» Павел вывернул голову и одним глазом выглянул из-за складки наволочки.

– Вот это вьюк! – присвистнула Хаханян. – Да уж, знатная коммуналочка подобралась.

– Добрый день! Ставьте под мою полку, у меня нет вещей, – дружелюбно предложила Валентина, похлопав по маленькому чемоданчику цветом в тон её костюма.

– Ой, спасибо! Меня Ира зовут! – Вошедшая волоком затащила сумки в купе.

– Валя, очень приятно!

– Татьяна.

Началась возня, охи и причитания, но вскоре под руководством Хаханян сумки осели в рундуке. «Чукаленко? Нет, щипать меня бесполезно. – Павел не сразу понял, что глаза у него болят, потому что вот-вот выскочат из орбит. – Скиньте меня с поезда!»

– У меня тут цветок, – Ирина положила на стол что-то мягкое.

Поезд тронулся, по-старчески закряхтел и заохал, выбираясь из паутины стрелочных переводов. Павел отвернулся к стене – у него затекла шея и зачесался глаз.

Внезапно волной нахлынул запах дешёвого одеколона – в купе стремительно вошёл мужчина.

– Приветы-приветы! – игриво забалагурил он пошловатым тенорком. – Девчонки, какой приятный сюрприз! Вы из какого модельного агентства?

– Всё равно хамство, пусть и прикрытое, – устало парировала Хаханян.

Мужчин оказалось двое.

– Марк, это не наше купе, – тревожно шепнул второй.

– Я догадался, Жора, оно чересчур роскошно, чтобы стать нашим, – сокрушался Марк.

– Георгий, – представился мужчина номер два. – Марик, идём, наше следующее.

Павел почувствовал прикосновение к пятке.

– Опа! Носок! – Это был Марк. – Как всегда: у кого есть, тому не надо.

Павел убрал ступню и тут же вспотел – теперь все знают, что он не спит. Так шахматист осознаёт, что профукал ферзя. Марк и Георгий вышли в коридор, и через секунду Павел услышал за стенкой их неразборчивую болтовню.

– Цветок надо в воду, – Хаханян ни секунды не сидела без дела.

Павел почувствовал тычок в ягодицу. Он осторожно повернул голову. Татьяна трясла пластмассовой вазочкой со стола:

– Молодой человек! Помогите уже дамам! Сходите за водой!

Павел взял вазочку и неуклюже спустился спиной к попутчицам, боясь повернуться к ним лицом.

Поезд уже катился по Московской области. Проносились пригородные станции, и в бесконечной дали терялись сёла с церквями и деревеньки с огородами, бельём на верёвках и остовами грузовиков на кирпичных подставках.

Павел открыл дверь туалета, брезгливо огляделся и вошёл. Дверь закрывать не стал, сложил ладошку лодочкой и кое-как наполнил вазочку водой до половины. Обратный путь Павлу преградила дверь тамбура. В оставшуюся щель Павел видел мужчину в белой футболке и слышал знакомый запах дешёвого одеколона. «Как его там, – Павел дважды слегка толкнул дверь рукой, – Марик или Жорик?»

– Уважаемый! – Павел толкнул дверь сильнее.

Но толчков дверью парень не заметил. Он разговаривал по мобильному телефону. Из тамбура врывался громкий лязг сцепки вагонов и угрожающий перестук колёс, но некоторые слова Павел слышал отчётливо.

– Да-да, всё по плану – мы опять в тюрьме. – По голосу Павел узнал Марка. – Едут в соседнем купе.

– Мужчина! – позвал Павел.

– Он тоже, да. – Марк не отреагировал. – Какой-то лох, честное слово.

Изловчившись, Павел постучал пальцами по плечу Марка:

– Послушайте!

– Минуту! – не оборачиваясь, Марк поднял указательный палец и продолжил разговор: – Да-да, слышу, тут вроде берёт.

«Погодите-ка, – насторожился Павел, – а кто это лох из соседнего купе?»

– Нет, подозреваю, у него ничего не выйдет, – рассуждал Марк. Павел оставил попытки привлечь его внимание и встал ухом к щели. – Она – да, на месте. Нормально. В случае чего мы её с… – Тут вагон прогрохотал по ферме моста. – …ем с поезда. Да делов-то, не впервой.

«Скинем с поезда? – Павел заволновался и нервно осмотрел туалет. – Кого ещё скинем?»

– И его тоже? – Марк замолчал, видимо, получая наставление. – Ага, – засмеялся он, – поможем, конечно.