Хроники Этериума: Осколки Бездны

Лестница вела на второй этаж, к двери под маленькой крышей. Под ней стояли бочки. У поленницы оставалась щель между концом кладки и торцом дома — узкая, но я могла бы протиснуться.

Я села на чурбак у перевёрнутой лодки, положила рыбу рядом. Из трактира вышла женщина с ведром. Через открытые ворота я увидела часть двора: две телеги без колёс, доски, сваленные у стены. Женщина вылила воду на мостовую, выругалась на что-то в ведре и вернулась.

Кайр пришёл скоро. Сел на край лодки напротив меня, чуть боком к проулку.

— Нити отнёс, — сказал он. — Сван ещё с осени отложил. Отец забыл.

Он вытащил складной нож, подобрал под ногами щепку и принялся снимать с неё отсыревший верхний слой. За его плечом как на ладони оставались ворота трактира, так что я могла спокойно разговаривать с Кайром и замечать каждого выходящего, не вертя лишний раз головой.

— Дай потом, — сказала я.

— Нож?

— И щепку.

Он протянул её вместе с ножом. Я срезала косой край, повернула щепку — с другой стороны теперь выступал угол. Пока подравнивала его, она стала заметно короче. Я вернула и щепку, и нож. Кайр сдул стружку с колена и продолжил строгать.

Мы вполголоса считали всех, кто заходил во двор. Возле винных бочек дежурили двое крепких мужчин, лишь изредка отходя к дверям. Коренастый детина, несмотря на сырой ветер с залива, носил чёрный жилет прямо поверх рубахи, а его сухопарый напарник то и дело поправлял на плече ремень с пустым кожаным чехлом.

Через четверть колокола пришёл хозяин лодки.

— Слезайте. Я её сушу, а вы мне бок прогибаете.

Мы слезли, Кайр убрал нож. Мужик протащил между нами ведро и подпорку, повернул лодку к свету. Капля из шва упала ему на сапог.

— Помочь? — спросил Кайр.

— Подержи, пока ставлю.

Пришлось держать вдвоём. Я стояла спиной к трактиру и слушала, как там открываются ворота. Когда мужик наконец подогнал подпорку, у меня уже затекли пальцы.

— Отойдите теперь. Смолить буду.

Он наклонился к ведру. Кайр спросил, не Хенрикова ли это лодка.

— Хенрикову осенью продали. За долги. Эта моя.

— Хенрик — хозяин «Якоря»? — спросила я.

— А кто ж. Ему теперь лодка ни к чему, он с постояльцев кормится. Не лезь туда, капает!

Я убрала рыбу с камня у самого ведра. На бумаге уже проступило чёрное пятно.

Мы перебрались к штабелю свежих досок. Створки ворот отсюда просматривались хуже, зато наружная чёрная лестница открывалась целиком. Пока какая-то работница с тазом белья поднималась наверх, я вполголоса пересчитала ступени. Четырнадцать. Самая нижняя могла прятаться за каменным выступом порога, поэтому рядом с цифрой я на всякий случай вывела вопросительный знак.

Мужчина в синей шапке остановился у рыбного навеса напротив. Корзин при нём больше не было. Он смотрел в нашу сторону.

Я попросила Кайра встать и пошла к воде. За первым проулком свернула, за вторым вернулась. Человек оставался у навеса и торговался за голову большой рыбы. Когда продавец поднял её за жабры, он полез в кошелёк.

— Он у весовой стоял, — сказала я.

— Видел. Рыбу продал, теперь себе берёт.

Могло быть и так. Я всё же не стала садиться на прежнее место.

Через улицу от нас под дровяной навес перетаскивали поленья. Молодой парень в одиночку пытался боком протиснуть тяжёлую вязанку в узкую калитку, и два верхних полена с глухим стуком скатились на булыжник. Кайр шагнул через дорогу и поднял их.

— Это Мадсов двор, — сказала я.

Из конуры сразу донёсся лай. Кайр остановился за калиткой.

— Привязана?

— Подожди.

Парень бросил вязанку и взял собаку за ошейник. Пока он пристёгивал цепь, я успела заметить общий навес над стеной между дворами. Один скат к Мадсу, другой к «Якорю». Забраться по поленнице на эту стену было бы нетрудно. Спуститься обратно при собаке — другое дело.

Мы помогли занести дрова во двор. Я уложила свою охапку слишком высоко, верхний ряд тут же пополз на меня, и пришлось резко подпереть поленницу плечом.

— У Хенрика своей собаки нет? — спросил Кайр у парня.

— Зачем ему? Эта, если кто сунется, всю улицу поднимет. Ночью отпускаем.

Пёс с хрипом рвал цепь, пока мы выбирались со двора. Я жалась ближе к забору, не желая проверять на себе, до какого камня достаёт ошейник. В этот самый момент со стороны «Якоря» по наружной лестнице поднялся давешний охранник в чёрном жилете. Верхнюю дверь он придержал плечом, и я успела заметить внутри железный крюк.

За углом я зарисовала его расположение. Ворота на ночь закладывали брусом — Норд сказал об этом вчера. Я обвела щель у поленницы и показала Кайру.

— Если придётся уходить через двор, сюда.

Кайр не взял лист.

— Ты ночью сюда собираешься?

Я посмотрела на щель, потом на него.

— Ещё не решила.

За калиткой парень подбирал последние поленья. Кайр подождал, пока тот уйдёт под навес, и заговорил тише:

— Ты меня водишь вокруг, а про задание я должен сам угадывать?

— Я не прошу тебя идти со мной ночью.

— Я это понимаю. Но днём я уже здесь. Хоть это могла сказать.

Я положила черновик поверх карты. Из двора можно было уйти через ворота или через щель у поленницы. Я уже искала, как отсюда сбежать, а Кайру ещё не сказала, зачем.

— Если решу идти, скажу тебе до вечера.

— Да ты ведь уже всё для себя решила.

Я молча смотрела на расчерченный листок, пока Кайр ждал ответа.

— Решить-то решила, — призналась я. — Только не уверена, что выйдет чисто.

— А откуда тут взяться уверенности, если ты из меня по слову помощь тянешь, а сути дела не открываешь? Вслепую я тебе мало чем пригожусь.

— Не могу я его открыть. Не могу. Ночью ты со мной и не пойдёшь. Мне только подходы сверить.

Кайр шагнул к углу и ещё раз посмотрел наверх.

— За ставню только не вяжи. Там одна петля отошла, видно снизу. Я тебе верёвку оставлю, но на крышу без крепления с ней не лезь.

Я кивнула. Он подождал, пока я отмечу петлю, и пошёл обратно к лодкам.

Мужик всё ещё мазал днище и теперь сам с ним разговаривал. Смола пахла так, что я отвела лицо и села за кормой соседней лодки. Кайр устроился рядом, оставив между нами свёрток с рыбой.

От воды донеслось пение. Четыре или пять голосов тянули: «Ты плыви, я постою, ты вернись, я подожду». Потом кто-то сбился, остальные засмеялись и начали сначала, уже тише.

— «Пеструха» уходит, — сказал Кайр. — На Серый Причал, за солью. Дядя на ней раньше ходил.

Я посмотрела на мачты, пытаясь угадать нужную. За судами море было ровное и серое, у самого выхода из бухты — почти белое.

— Ты хотел на судно?

— Мальчишкой — мечтал. Пока отец не взял меня в первый переход. Всю дорогу до самого берега наизнанку выворачивало. На обратный рейс я полез на борт только потому, что пешком пришлось бы брести две декады.

— Поэтому в филиал пошёл?

Он засмеялся, потом стал серьёзнее.

— Я хочу уехать. Чтобы не каждый день у отца под навесом быть. Он решил, что мне работа его не нравится. Ну я и ляпнул глупость, начал оправдываться, сделал только хуже… Теперь, когда прихожу, первым делом просит подержать что-то или отнести. Будто проверяет, не разучился ли я работе.

Мы посидели молча. Во дворе трактира всё было по-прежнему. Мужчина в жилете уже ел, держа миску на коленях.

— А распределят тебя, скорее всего, сюда, — сказала я.

— Именно. Знаю порт, семья здесь. На досмотр, на пропуска. Я и сам понимаю, почему удобно.

— Можно попросить другой город.

— Через год службы. Раньше не переводят. Уже узнавал.

Он вытащил из-за спины щепку, оставленную на досках, и провёл пальцем по срезу.

— Тебя могут сразу отправить. Ты куда хочешь? — Спросил Кайр.

— В приморскую разведку. Если возьмут.

— Здесь хочешь остаться?

— Сначала попрошу Минту. Если места не будет — Тальвер или Красный Порт. Дальше я не думала.

На самом деле я давно представляла, как могла бы жить в каждом из них. Где снимать комнату, сколько идти до воды, что взять с собой. Представляла до тех пор, пока не вспоминала пустую графу.

— В Тальвер я бы тоже поехал, — сказал Кайр. — Если тебя туда направят.

Я повернулась к нему.

— Со мной?

Он смотрел на щепку.

— Не сразу. Через год. Только на переезд нужно двадцать серебряных, а у меня восемь.

Рыба между нами сползла с доски. Я подхватила её и положила себе на колени.

— Уже откладываешь?

— С зимы.

— А если я останусь здесь?

Кайр поднял голову. Мне показалось, что я спросила что-то лишнее, но забирать вопрос было поздно.

— Тогда и надо будет думать, — сказал он.

Ставня наверху скрипнула. Мы оба посмотрели на трактир.

В третьем окне от торца показался человек. Он толкнул ставню наружу, повозился с крюком и ушёл в глубину комнаты. Через некоторое время по чёрной лестнице спустился крупный мужчина в тёмной куртке. Во дворе его окликнули:

— Гар, к вечеру принесут. Ты наверху будешь?

Он махнул рукой, не останавливаясь. У ворот повернулся к нам боком, и я разглядела короткую рыжую бороду с проседью.

Я положила ладонь Кайру на колено. Он уже смотрел туда же.

Вельт дошёл до причала, постоял у воды. Куртка у него топорщилась слева под грудью. Нечто плоское, с ладонь, могло быть конвертом. Я записала время, закрыв лист от ветра локтем.

Он прошёл к третьему кнехту. В стене за ним была ниша с зелёным камнем, потемневшим от дождя. Вельт достал монету, подержал в кулаке и положил в плошку. Потом вытер ладонь о штанину и пошёл обратно.

Кайр следил за ним, пока ворота не закрылись.

— Третье окно? — спросил он.

— Похоже. Но дверь надо проверить внутри. Он мог из другой комнаты выйти.

— Запиши. Ставню могли и без него открыть.

Я сделала пометку на полях. Моя ладонь всё ещё лежала у Кайра на колене, и я спохватилась, убрав руку только сейчас.

Мы просидели у лодок до исхода четвёртого колокола. Вельт во дворе больше не появлялся. Охранник с пустым чехлом вынес из трактира глиняный кувшин, а его напарник в жилете помахал ему миской с крыльца, после чего оба скрылись в доме. Тогда я наконец смогла подойти вплотную к лазу у поленницы и проверить, куда он выводит.

Кайр остался на углу. Я протиснулась боком, не входя во двор. Пряжка сумки задела камень. Если отвести её назад, плечи проходили.

Через этот лаз можно было сразу выбраться на Малую Гончарную. Возле третьего дома от угла торчала вывороченная мостовая плита, а дальше путь шёл через два коротких поворота и дощатые мостки к портовым складам. Мы не спеша прошли весь маршрут до конца, а затем вернулись обратно, сверяя ориентиры.

Последним был двор канатчиков: широкие въездные ворота, выход между двумя складами к площади. Там стояли повозки с праздничным товаром и каркас церемониального корабля на полозьях. Мы обошли выступающий нос. Кайр показал узкий проход за первой повозкой — выйти можно было на верхнюю улицу, не пересекая площадь целиком.

— К ночи телегу наверняка откатят со двора, — заметила я.

— Даже если уберут, узкий проход вдоль стены никуда не денется.

У склада мы разошлись. Кайру надо было вернуть отцу инструменты. Верёвку он оставил мне.

— Потом отдашь.

Я сунула моток под лямку сумки. Он проверил, не болтается ли конец, и отступил.

— Я до темноты буду у отца под навесом, — напомнил он. — Заглянешь сказать, что надумала? Ты обещала.

— Обязательно.

Кайр поправил ремень сумки и пошёл к воде. Я осталась у склада, пока он не свернул за угол.

* * *

В шестом колоколе я зашла к Хельге.

Варден велел не устраивать у неё встреч. Никакой встречи я не собиралась устраивать. Я хотела выпить кофе и посидеть там, где мне не нужно притворяться чужой. Правда то, что потом меня здесь вспомнят, никуда от этого не девалось.

За столом у печи сидел мужчина с длинными мокрыми усами. Перед ним лежал пирог, рядом — свёрнутый рабочий фартук. Хельга поставила ему чашку и крикнула в кухню, чтобы больше не резали: осталось на два заказа.

Девчонка из Заречья прошла мимо меня с полным подносом. Я отступила, прижав к себе сумку, и едва не задела её рыбой.

— Это унеси от печи, — сказала она. — Там ещё сильнее пахнуть будет.

Я спрятала свёрток глубже и села у окна.

Хельга подошла с чайником.

— Кофе?

Я кивнула. Она налила, посмотрела на мокрый рукав и положила рядом чистую тряпку.

— Промокни, пока не потекло на пол.

— Сколько с меня?

— Потом. Ойвин, тебе ещё?

Усатый портовик поднял кружку. Хельга направилась к его столику, а я сразу смекнула, чьи жалобы собирался вчера выслушивать отец Кайра после нашего ухода.

— Ну что, показывал снасть Норду? — спросила она.

— Носил утром. Говорит, я сам канат о железо измочалил — там на верхнем блоке закраина откололась.

— Выходит, само колесо менять надо, а не верёвку?

— Блок. Только он на столбе, туда ещё забраться надо. Я ему говорю: дай пока новый трос, а блок потом снимем. Он мне: и новый перетрёшь. Полколокола одно и то же.

Ойвин взял пирог, но не откусил, всё ещё глядя на Хельгу.

— Ну, я тебе тут не помогу, — сказала она. — Я бы на твоем месте сама к нему пошла спрашивать.

Он вздохнул и наконец принялся есть. Хельга долила ему кофе, придержала качнувшуюся чашку и ушла к стойке.

Кофе был крепкий, горький. Я держала чашку двумя руками. От тепла пальцы начинало покалывать.

В дверях появился человек в коротком плаще. Он оглядел столы и позвал:

— Ойвин! У западных ворот подъёмник встал. Идём.

Ойвин положил недоеденный кусок на тарелку.

— У меня же смена только с восьмого колокола.

— Сейчас надо. Там начальник ждёт.

Ойвин посмотрел на чашку. Потом свернул фартук туже, сунул подмышку и поднялся.

— Хельга, я вечером занесу.

— Хорошо. Пирог забери хоть.

Он не вернулся за пирогом. Человек придержал ему дверь, и они ушли вдвоём.

Я допила кофе, пока Хельга убирала со стола. Она завернула оставшийся кусок и отнесла на полку за стойкой.

— Он теперь в управлении? — спросила я, когда она вернулась за чашкой.

— При четвёртом причале. Постоянное место получил.

— Давно?

— Второй год. Сперва позвали помочь, один раз. Потом ещё. Теперь он у них всегда под рукой. Зато запись в книге есть, не надо каждую весну наниматься заново.

— Доволен?

— Да кто его разберёт. Неделю назад уходить собирался, сегодня рубаху к первой воде купил. Сестре хвастался.

Она потянулась за моей чашкой. Я придержала блюдце.

— Ты на вечера уже нашла работника?

— Пока нет. Рона двоюродную привела, но та только через день может. Буду ещё спрашивать.

Хельга ждала. Я отпустила блюдце, но она уже села напротив.

— Я не передумала, — сказала я.

— Поняла.

— Просто… хотела узнать. Если на другой работе обещают всё оформить потом? После того, как сделаешь. Так бывает?

— Бывает, конечно. Мне разрешение на навес три месяца несли. Навес уже стоял, Ольд медовуху туда ставил охлаждать. Только я пошлину заплатила, квитанция у меня была. Ты про такую бумагу?

— Нет. Про свою. Если я выполню поручение, мне подпишут рекомендацию.

Хельга некоторое время смотрела на меня.

— Так вот почему ты вчера про выходы заговорила. Уже тогда знала?

— Днём ещё понятия не имела. Меня только к вечеру вызвали.

— Кто?

— Не могу сказать.

Она покачала головой, встала и сразу села обратно: Рона уже несла к стойке новые чашки.

— На словах обещал?

Я кивнула.

— Потребуй, чтобы бумагу выдал. Хоть две строчки за подписью. Я с поставщиками сколько раз так обжигалась: на словах сулит золотые горы, а привезёшь товар — он глаза округляет, будто впервые тебя видит.

— Никакой расписки он мне не даст.

— Почему?

Я провела пальцем по краю блюдца.

— Хельга, я не могу про это рассказывать.

— Тогда зачем ты спрашиваешь меня?

Я посмотрела в чашку. Мне хотелось услышать, что всё получится. Чтобы Хельга, которая знала и постоянных работников, и нанятых на день, сказала: да, так делают, с ней самой было.

— Он может это сделать, — сказала я. — Подпись поставить. От него всё зависит.

Хельга поджала губы.

— Ты давно ела?

— Мы с Кайром ходили за рыбой.

— За этой? Её отмачивать надо.

Она встала и забрала чашку. Я достала кошелёк. Две медных положила на блюдце, чтобы не осталось сомнений, заплатила ли я. Хельга заметила, взяла обе. Ни она, ни я больше не заговорили.

У двери меня догнала Рона.

— Это от Хельги.

Она сунула мне в ладони тёплый бумажный свёрток — внутри лежала добрая половина горячего лукового пирога. Я растерянно оглянулась через плечо. За прилавком Хельга сосредоточенно перебирала квитанции в выдвижном ящике, а вчерашний рыжебородый плотник с перевязанной кистью терпеливо ждал у стойки.

* * *

Агнис шла от Мучной с листком перед собой. На повороте остановилась под фонарём, всмотрелась в записи и только потом заметила меня.

— Сили! Подожди.

Она подбежала ко мне с тяжёлой плетёной корзиной на локте. Пальцы у неё совсем зашлись от ветра, и я сжала её ладони в своих, пытаясь согреть дыханием.

— Не надо, ты сама холодная. Я от Ольсы. Мы весь день повторяли.

— Завтра разбор?

— Да. Опять рассказывать, как приготовить состав из четырёх вытяжек: в каком порядке смешивать, когда греть. Я у Ольсы всё рассказала. И вчера дома тоже. А перед Хольцером забываю, что уже сказала. Он спросит «почему не наоборот?» — а я опять с самого начала.

Я забрала корзину. Агнис сложила листок и спрятала руки в рукава.

— Он сказал, если опять не сдам, переведёт на сушку трав. Там София работает, ей нравится. А я хочу составы готовить. И он это при Ольсе сказал.

— Она сама тебя позвала?

— Да. Предложила вместе позаниматься. Ей тоже сдавать, а она со мной полдня просидела. Я уже сама на себя сердилась, а она ни разу не сказала «ну это же просто». Ещё чаю принесла.

Под ногами хлюпало. Агнис придержала меня за локоть, обходя лужу, и так и пошла рядом.

— А знаешь, что хуже всего? Он стоит рядом и свистит носом. Тихо, на вдохе. Я жду, когда опять свистнет, и пропускаю вопрос.

Она показала, как это получается. Я засмеялась, и Агнис повторила уже громче. Старушка у соседней двери посмотрела на нас и поспешно отвернулась.

— Только при нём так не сделай.

— Я сегодня чуть Ольсу не научила. Вот было бы весело завтра. Обе на сушку.

Она помолчала и посмотрела на сложенный листок, торчавший из рукава.

— Давай я послушаю? — предложила я.

— Не сейчас, Сили. Я больше не хочу слышать ничего про вытяжки. Я весь день сижу и рассказываю, а завтра всё равно страшно будет. Можно мы просто пойдём?

Я кивнула. Мы прошли мимо фонаря, и Агнис убрала листок в корзину.

У пекарни она замедлила шаг, заглянула в окно. Я вспомнила про Хельгин свёрток, достала его из сумки.

— Половина! Мне она четверть режет.

— Ломай.

Агнис разломила пирог пополам. Вышло неровно: добрую треть сверх половины она тут же сунула мне, а сама откусила от меньшего куска, даже не успев подвернуть обёрточную бумагу. Я на лету подхватила осыпавшиеся крошки ладонью.

— Я тебя сегодня видела, — сказала она. — С Кайром, у лодок. Мы к Ольсе шли.

— А где их дом?

— Прямо над портовой весовой. Ты на Кайра снизу вверх смотрела, а он знай себе деревяшку строгает. Я уж хотела вам рукой помахать, да Ольса меня за рукав утащила. И очень вовремя.

Я стала заворачивать свою часть обратно.

— Мы работали.

— Я знаю. Ты вчера сказала. Я тебе про то, что не окликнула. Могла же!

Она откусила ещё, потом вспомнила:

— Десятого после пятого колокола у меня. Западный квартал сегодня был, больше ничего не помешает?

— Ничего.

— Хорошо. Я запись переделала, там нагрев в два приёма. Покажу. И жестянку покажу, если опять не убежишь.

— Ту вещь, которая не кусается?

Агнис кивнула, доедая.

— Мама вчера старую печку перебирала. А за крайним кирпичом моя жестянка из-под цветочного чая спрятана была. Внутри твоя записка лежит.

— Какая?

— «Не заходи, я злая».

Я засмеялась.

— Ты её сохранила?

— Ты на дверь повесила. Я потом сняла и убрала туда, когда ты уже перестала быть злой. Мне десять было, я всё складывала в эту жестянку. Там ещё пуговица с твоего плаща.

— Агнис. Ты три дня ко мне не заходила!

— Там было написано не заходить!

Она засмеялась тоже, но не сразу.

— Я под дверью сидела. Ты меня, кажется, и не слышала. Завтра зайдёшь — посмотришь. Я обратно всё положила.

Я переложила корзину на другую руку. Агнис остановила меня, достала из-под тряпки склянку.

— От мамы. На ссадины и ожоги.

— У меня же ещё вчерашняя мазь цела.

— Та была от трещин на ветру. А про эту мама велела передать: «У Сильвии вечно пальцы сбиты». Я попросила отлить в склянку побольше, она даже спорить не стала.

Я убрала склянку в сумку. Сказать ей про ночь можно было здесь, у фонаря: до ворот ещё далеко, никто не слышит. Агнис достала из корзины листок и стала искать, куда девала карандаш. У неё завтра пересдача. Если я скажу, она не будет спать.

— Сили, ты меня слушаешь?

— Да.

— Я спросила, когда к нам придёшь не на бегу.

Я посмотрела на неё. Агнис уже нашла карандаш и спрятала его в кулак вместе с листком.

— После твоего разбора зайду.

— Только не сразу домой. Встреть у ворот, когда выйду.

— Встречу.

— Даже если не сдам. Особенно если не сдам.

Я кивнула. Она забрала корзину, некоторое время поправляла тряпку над оставшимися банками. Потом ткнулась лбом мне в плечо и сразу отступила.

— Всё. Иди. А то опять не выспишься.

У поворота она обернулась:

— Если не придёшь, куплю на восемь медных орехов в меду и съем всё одна!

Я подняла руку. Агнис помахала в ответ и скрылась за углом.

* * *

В комнате пахло солью и мокрой одеждой. Я поставила рыбу отмокать, отнесла миску подальше от двери. Морок спрыгнул со стола и немедленно полез посмотреть.

— Эту нельзя.

Я выложила ему в плошку остатки вчерашней каши с обрезками, подлила свежей воды. Пока кот ужинал, я разложила снаряжение на одеяле.

Нож. Свайка. Тонкая отмычка и проволочная дужка. Войлок, чтобы обмотать подошвы. Бечёвка. Перчатки, старые, разношенные. Верёвку Кайра я провела между ладонями, проверяя всю длину, и положила отдельно. Если у задней лестницы не получится, можно будет посмотреть крепление на крыше. Пока я не видела там ни балки, ни скобы, которая выдержала бы мой вес.

На занятиях к этому добавляли обратную нить. Её тянули от двери, и тот, кто ставил, чувствовал, когда через неё переступали. Мне оставалось слушать.

Я отложила было лишний моток бечёвки на край стола, но подумала и вернула обратно. Ею удобно будет подвязать войлок к сапогам, чтобы не резать понапрасну отцовскую верёвку Кайра.

На рубахе разошёлся старый шов. Я сняла её, нашла иголку и прихватила разрыв через край. Нитка была светлее ткани, стежки неровные. Зато рукав больше не цеплялся.

Я заново надела зашитую рубаху и старую куртку, в которой когда-то бегала с подносами у Хельги. Брюки сменила на тёмную юбку, плотно повязала головной платок и задержалась перед зеркалом. У самого виска выбилась светлая серебристая прядь — я аккуратно заправила её под ткань и затянула узел на затылке потуже.

В коридоре послышался голос комендантши:

— Чья рыба? К утру чтоб запаха не было!

Я открыла дверь.

— Моя! Уберу.

Она посмотрела на меня, уже одетую, но спросила только, нет ли лишнего тазика. У соседки опять текло с потолка. Я отдала тот, в котором стирала, и закрыла дверь.

Склянку от Элизабет оставила на полке. Потом достала черновик с приметами Вельта, перечитала и спрятала под доску с картами. Рядом лежал бланк заявления.

Я присела на край койки. До выхода оставалось ещё полколокола. С утра я дала слово Кайру заглянуть под навес к его отцу. По совести, следовало спуститься к воде и прямо сказать, что ночью я всё-таки полезу в «Якорь». Но тогда он непременно начнёт допытываться, зачем мне это нужно, и отделаться дежурной отговоркой про учебный отчёт уже не выйдет. Я решительно поднялась, подхватила сумку и шагнула к двери.

Морок доел и принялся умываться.

— Вернусь до рассвета, — сказала я.

Он вылизывал плечо, не поворачивая головы.

Я задула свечу. На тёмной лестнице ноги сами находили дорогу: скрипучая половица напротив двадцать первой комнаты, пожарное ведро у простенка, сырой сквозняк из-под нижней двери. Выбравшись через задний двор, я зашагала вниз к гавани. В мастерскую к Норду так и не свернула.

* * *

В «Ржавый якорь» я вошла в начале одиннадцатого колокола.

Четыре стола в общем зале были заняты, а за дальним, в углу, кто-то спал, уронив голову на скрещённые руки. От жаровни тянуло угарным чадом, у стойки кисло пахло пролитым пивом. Хенрик угрюмо протирал кружки. Я попросила кружку дешёвого, наполовину разбавленного пива, расплатилась медяками и села в затенённом углу напротив лестницы.