Братья Строгановы: чувства и разум

Глава 2. Егорка – отцу-матери подпорка

Худощавый пожилой человек, но с красивым еще лицом – барон Строганов – сидел, развалясь в кресле, за просторным письменным столом. Перед ним стоял Егорка, уже лет шестнадцати-семнадцати, и отец напутствовал его:

– Завтрашним днем велю тебе собираться и выезжать.

– Как? – вскинул голову Егорка. – Мы же с Андрейкой собрались на охоту!

– Ну мало ли что. Велено тебе ехать. Ишь ты покраснел, брови насупил! На глазах чуть ли не слезы. Ты еще поплачь, как девчонка!

На лице у сына тут же высохли слезы, и он сказал:

– Куда ехать, батюшка, и зачем?

– Отвезешь мешок соли. Возьмешь с собой двух-трех дворовых, казачков.

– А ружье? – заикнулся опять Егор.

– Провожатые твои получат. Мал еще свою волю проявлять. А пока ты отцу-матери подпорка. Вот в скором времени поедешь в столицу, там и ружье тебе будет в дорогу.

Егорка вышел из кабинета отца с горделивым лицом и сжатыми кулачками.

Глава 3. Тайна глухого леса

(Встреча с масоном)

Урал. Сольвычегодск. Первые дни осени. Золотистые клены и липы. Любая дорога в таком окружении радует глаз. Вот только отъехали от Сольвычегодска. Егорка сидел, обхватив ногами и поколачивая руками по коленкам. Характер у него был нетерпеливый, и медленной езды он не любил.

После того как солнце перевалило на середину своего дневного пути, путники остановились у починка. Надобно размяться да согреться изнутри – скипятить чаю, перекусить чем Бог послал. Разминая затекшие ноги, Егорка поприседал и попрыгал. Быстро развели костерок и приготовили чай. Подкрепились мясом оленины. Уже собирались ехать дальше, как вдруг до Егора донеслись стук топора, повизгивание пилы, не частое, а какое-то неумелое.

– Мужики, – крикнул Егор, – оставайтесь здесь, а я погляжу, поразведаю, откуда это.

Увидел что-то вроде тропинки и быстро пошел по ней в глубину леса. Через некоторое время потемнело, он оглянулся, высокие деревья окружают со всех сторон. Вроде как смеркалось, вечерние тени начинали тревожить. И что вы думаете? Это ему показалось или откуда-то блеснул яркий свет?

Бесстрашный Егорка не менее получаса блуждал по окрестностям, прежде чем нашел источник этого света. Среди густых елей виднелась полянка, а на ней то ли хижина, то ли небольшой домик. Именно из его окна шел яркий свет. Подойдя ближе, он услышал и звуки музыки. Гармонь, фисгармония, а может, клавикорд?

Вокруг поляны кустарники – бересклет, жимолость, шиповник. Посередине полянки небольшое деревце с несколькими ветками, но без листьев. На острой, сухой ветке блестело, как бы специально подвешенное, кольцо.

Григорий не верил своим глазам: «Откуда здесь кольцо?» Он снял его, надел на безымянный палец, но кольцо было чуть не в два раза больше размером. Он спрятал кольцо в кулак. И поторопился к дому, из которого все еще раздавалась музыка. Дверь и только одно окно. Егорка взялся за ручку двери, и она открылась сама. Осторожно он ступил на порог. Под ногами его тут же оказался темно-зеленый ковер. Справа от двери стояла та самая фисгармония, звуки которой слышал Егор. Такая же была у его отца. В избушке было ярко освещено все, на столе и на лавках стояли большие шандалы со множеством свечей. Все они горели. От дверей он прошел к столу из дорогого, добротного дерева. За столом сидел не столько старый, скорее статный и очень важный человек в красной накидке. Перед ним был письменный прибор, ручки с гусиными перьями. К одному из гусиных перьев было прикреплено точно такое же кольцо, как он держал в своем кулаке. Он невольно раскрыл свою руку, и кольцо упало на ковер.

Хозяин поспешил к нему:

– О, юный друг, это к тебе попало мое кольцо!

Важный господин взял оба кольца, взглянул то на одно, то на другое. Сравнил, понял, что это то самое кольцо, одно из трех, которые ему вручил мастер масонской ложи, когда он был принят. Он должен был сделать три добрых дела в той местности, в которой он оказался. Потом мастер его ложи скажет, куда перебраться ему, чтобы продолжить множить добро.

Два добрых дела он уже сделал. Первое – он одолжил денег местному помещику, спас его семью от разорения. Второе – кому-то он построил мельницу, случилось все за три дня, как в сказке.

– Юный мой друг, – обратился он к юноше. – Ты еще мало знаешь жизнь. Есть разные общества, и в каждой стране свои… Но Мальтийский орден почитает даже сын императрицы. Есть люди, которые называются «вольные каменщики», что делают добрые дела, помогают людям…

Разговор хозяина располагал к свободному обращению. Егорка подошел к фисгармонии и даже коснулся клавиш, которые издали протяжный звук. И тут, повернув голову, он увидел новое чудо: это был корабль с парусами, сделанный из дерева, и под ним подпись:

После разговора с таинственным, загадочным человеком Егорка раскланялся. Кто же это был? (Вполне возможно, что то были места, принадлежавшие князьям Лопухиным, а один из них был знаменитым масоном.)

Когда забеспокоились и послали преспокойно почивавших дворовых на поиски Егора, они не только не нашли Егора, но и никакого домика не заметили. И когда они вернулись ни с чем, он вдруг сам вышел из леса.

Уже сидя в карете, он думал: «Как можно помогать людям незнакомым, как узнать, что им нужна помощь?» Ходить на охоту, играть с друзьями, помогать родителям – это было ему понятно. О других он пока еще не думал. Так размышлял он на подступах к Петербургу и почему-то повторял эти слова: «В порту Лиссабона мои корабли».

Глава 4. Возле дворца графа Строганова

Через год или полтора мы застаем Григория Строганова в Петербурге.

В Усолье Егор учился всему дома с учителями, в том числе обучался французскому, испанскому, итальянскому языкам. Так настраивал его именитый дядя, граф Александр Сергеевич Строганов. Прошло года три, но Григорий еще помнил встречу с тем непонятным господином.

Однажды он шел в Петербурге по набережной. И вдруг ливанул дождь. Где переждать его? Конечно, у дяди в доме, во дворце Строгановых. Он постучал в дверь. Швейцар открыл ему.

– Здравствуй, братец! – Григорий уже намеревался шагнуть в прихожую, но… дворецкий прикрыл перед ним дверь:

– Извиняйте, ваше благородие, Григорий Александрович! Принимать никого не велено.

Григорий оторопел:

– Я не прошу аудиенции, мне надо переждать дождь.

Швейцар взглянул на список тех, кого можно пропустить:

– Вашей фамилии здесь нет.

– Что же мне делать в такой дождь?

– Да вот, пожалуйста, флигель, там тепло и сухо. Вы можете переждать там.

Григорий в раздражении. Чуть не ударил швейцара. Ведь в этом дворце есть его комната. Швейцар его не узнал?

Но тут у подъезда остановилась коляска, из нее выскочил человек в черном плаще, показал какую-то карточку (письмо) – и дворецкий распахнул перед ним дверь. Внешность человека была незнакомая, но она ярко запечатлелась в глазах барона: узкое лицо, черные волосы, зализанные ко лбу, длинный нос…

Григорий был поражен… Как это понять, в чем провинился он перед светлейшим графом? Или там что-то тайное?

Разозленный, он заскочил во двор, обошел его и оказался возле окон кабинета, где обитал сам хозяин – граф Александр Сергеевич Строганов.

Перед ним стояли какие-то статуэтки. Приглядевшись, Егор узнал только силуэт Нефертити и бюст Клеопатры. Граф отодвинул их от себя и сделал несколько шагов по кабинету. Тут же распахнулась дверь в залу. Там сидело человек семь или восемь в полном молчании.

Вот они склонились над каким-то предметом в центре стола. Кажется, это был большой круг, в центре которого был треугольник. Но тут граф повернулся назад и затянул тяжелую штору, за которой скрывался Егор. Григорий еще больше разозлился.

Это, конечно, масоны. Он слышал рассказы о масонах в доме Лопухиных. Тайны, тайны, тайны. Там все было по-другому. Человек должен был раздеться, произнести какие-то слова. И тут на его голову опускали плотный колпак и наставляли на глаза что-то острое. Мало того, после клятвы и речи самого мастера на обнаженном плече новичка ставили печать. В этой печати – круг, внутри которого треугольник. Все было очень строго. А тут у Строганова перебирали какие-то скульптуры.

Он вспомнил свое посещение господина в хижине с фисгармонией и парусником на стене. Там было другое. Он делал добрые дела. Он говорил тогда, что только тот человек, кто сделал три добрых дела, и если грешил, то покается. Только тот, кто занимается нравственным усовершенствованием, достоин вступления в масонскую ложу. Оказалось, что этот человек, который одолжил денег, построил мельницу и дом человеку нуждающемуся, позже исчез из этого места.

Поразмыслив над этим, барон подошел к флигелю. Открыл и грубо захлопнул дверь.

– А ночевать ни в твоем флигеле, ни в твоем дворце я не буду, – чуть не вслух прокричал Егор.

Раздосадованный и разъяренный Григорий Строганов, не разбирая луж и дурных булыжников, помчался – куда?

«Я докажу высокомерному графу, что я тоже Строганов и могу заседать в тайных ложах. Не пустили меня к себе!»

Куда он отправился? К зданию Горного училища на Васильевском острове. Он был студентом уже второго года обучения. Там ему нашлось место, провел он там не только эту ночь, но и следующие.

Его лакей по имени Семён обихаживал его каждое утро. Семёном звали не только лакея, но и студента по соседству звали Семёном. Поэтому лакея стал он называть Васькой.

В том же месяце Григорий вернулся в графский дворец, но совершенно другим. Не открыл дяде, где он был и что видел. О прошлых переживаниях ни слова. Граф же не задавал вопросов.

Глава 5. Встреча с графиней

Прошло совсем немного лет. Григорий забыл всю эту историю, о своем гневе и ярости. Теперь дворец и барон жили новыми заботами – собрать в дорогу на учебу своего сына Павла с кузеном Григорием и со слугами. Уезжали они надолго. И эта весть дошла до матери Павла, бывшей жены графа Екатерины Трубецкой-Строгановой.

Красивый, стройный, прекрасно одетый, в рассеянности шел он вдоль Фонтанки, бросая равнодушные взгляды на встречных дам. Его признала проходившая мимо знаменитая княгиня Голицына. Она остановилась.

Это удивительно: знатная, всеми уважаемая «усатая княгиня Голицына» – «пиковая дама» проявила к нему какой-то интерес.

Еще бы! У Григория уже сформировались черные четкие усики, и одет он во фрак новейшего покроя, щеголеватые штиблеты, но главное, он прикоснулся к ее руке – перчатке, при этом не спуская больших своих глаз с ее лица.

– А! Жорж! Хорош, хорош собой ты, братец! Возмужал. Лицо умное, можно сказать.

– Ваше сиятельство…

– Каковы твои планы, красавчик?

– Все мои планы в руках Александра Сергеевича. Он собирается послать меня со своим сыном во Францию. В голове у него одни романтические грезы.

– С сыном графа Александра Сергеевича, Павлушей? Узнаю графа. Что это за молодые люди, если не имеют иллюзий? А я так люблю Париж и снова собираюсь туда… Не желаешь ли поиграть со мной в карты? Я этот вид времяпровождения люблю. В Париже, ах, в Париже я в молодые годы часто проводила часы за зелеными столиками.

– Да, но сейчас в Париже скверные времена, – заметил Григорий. – И все-таки поедете?

– Ах, Жорж, любопытство – мой недостаток! Надо взглянуть на беспокойный Париж, к тому же отвезти сына в Страсбург, а потом можно и занять место первой дамы в Зимнем дворце… Жаль, что ты не любитель карт, – вздохнула она.

Он рассмеялся.

– Хорош, хорош! Небось уже лет 20. Жениться скоро надумаешь. Невесту непременно покажи мне. Все приличные люди имели обыкновение показывать мне своих избранниц.

Григорий недовольно сомкнул свои брови.

То, что хорош собой, ему приходилось слышать, но жениться?.. Хотя отец уже намекал, уже посылал с мешком соли к Трубецким и даже говорил что-то про Анну Трубецкую.

«Да принесет ли кому счастье эта фамилия?» – думал Егор. Одному она уже принесла горе. Ведь Катерина Трубецкая стала женой Александра Сергеевича Строганова, родила ему прелестного сына (которого не раз писал художник Грёз). Она прожила с мужем – русским послом в Париже несколько лет, а потом покинула его и своего малолетнего сына. Отчего? Она потеряла голову из-за Корсакова, фаворита Екатерины.

– Что ж, надеюсь увидеть тебя вскорости. Оревуар, милый друг, – небрежно бросила она.

А между тем троим нашим героям судьба уже уготовила встречу с Парижем. Павлу и Григорию нужно было ехать туда учиться. А Наталья Петровна? Это же будущая пушкинская «пиковая дама», любительница Парижа и карточных игр. Что касается Григория, то она же, встретившись с поэтом Байроном через несколько лет, услышит признание в том, что английский поэт так поражен успехом Жоржа у женщин, что собирается сделать его прототипом своего Дон Жуана. А как же? Одет как истинный франт – бежевые панталоны, свежие чулки, туфли с серебряными пряжками – и конечно, без парика. (Князь Потемкин отменил парики в армии – под ними, пардон, у солдат заводились насекомые. А вслед за армией и светские господа все чаще появлялись без париков.)

Глава 6. Белая ночь и серебряное утро. Прощание матери с сыном

У Поля был гувернер по имени Жильбер[2], они разговаривали только по-французски. Он помнил еще по Парижу мать Поля, но с тех пор как она бросила мужа – графа Строганова, влюбившись в красавца Корсакова, – прошло немало времени… Он решил устроить свидание сына с матерью поздней ночью. Договорились встретиться на Фонтанке, куда Жильбер подплыл на лодке. Поль сел рядом, и они отправились в путь.

Жильбер отказался от сопроводителей. Он отчего-то нервничал, не глядел в лицо молодому графу. Весла шлепали по воде, и вот уже показался шпиль Петропавловского собора, под куполом покоится тот, кто возвел этот город. Вдали открывался прекрасный вид на стрелку Васильевского острова – иностранные гости находили, что в мире нет ничего прекрасней этой картины.

Левая сторона Невы отчасти была закована в гранит; в иных местах еще только укладывали камни. Строгие стройные линии города. Они взывали к порядку, а тающие небеса будили романтические чувства. Молодой Строганов глядел вокруг, вбирая эту красоту и прощаясь с нею.

Лодка приблизилась к Летнему саду, к его резной решетке. Каждый раз, глядя на сей узор, Павел замирал: какое четкое, изящное чередование черных линий! Равномерно поскрипывали весла в уключинах, по днищу лодки плескалась вода. Жильбер повернул к берегу.

– Куда вы, сударь? Разве мы будем выходить на берег? – спросил Павел.

– Да, – коротко бросил Жильбер, напряженно всматриваясь в даль.

Лодка уткнулась в берег там, где кончалась решетка Летнего сада.

– Молчите, Поль! Я делаю вам подарок – сейчас вы встретитесь с той, которая…

– С кем, Жильбер? – встрепенулся Поль.

– Вы не догадываетесь?.. Мы выйдем здесь… на несколько минут всего…

– Что за тайна?

– Поверьте, вы не будете огорчены! – И он выскочил, подавая юноше руку.

Тут только граф заметил стоящую вдали фигуру. Неужели? Женщина была закутана с головы до ног, но он ее узнал! Она бросилась навстречу, упали ее платок, плащ, она воскликнула:

– Павлуша, милый! Я так хотела тебя увидеть!

Павел бережно провел пальцем по мокрым щекам.

– Ты уезжаешь, я знаю. Я не хотела встречаться с твоим отцом, быть в доме, извини… Но можно ли было не проститься? Скажи спасибо Жильберу.

– Я очень ему благодарен.

– Ты едешь в Европу, будешь в Париже… Париж – твоя родина, ты там родился. То были чудные дни моей жизни, а потом… Прости меня, милый!

Она заставила себя отпрянуть и вдруг заторопилась:

– Пора, пора! Нас могут узнать. Ах, как я тебя обожаю!

Она отступила на шаг, еще и еще – и растаяла в белых сумерках. Впрочем, успела что-то вложить в руку гувернера.

Павел Строганов и Жильбер вернулись к лодке и поплыли обратно. Но долго еще Павел не отводил глаз от решетки Летнего сада, силясь увидеть силуэт матери.

Всю дорогу он молчал, погруженный в свои мысли. Из задумчивости юношу вывел толчок, когда лодка ткнулась в берег.

– Ничего не говорите батюшке, – шепнул Жильбер.

Закатный час давно перетек в час восхода. Золотистые всполохи померкли, вспыхнули первые рассветные лучи. Никем не замеченные, учитель и ученик вернулись во дворец.

Глава 7. Знакомство Григория с Анной Трубецкой

Княгиня Трубецкая. Мы видим ее в час печали, прощания с сыном, но характер у нее решительный. Она знала, что нужно делать: надо познакомить свою сродницу – тихую Аннушку – с неотразимым Григорием Строгановым. Ведь он тоже отправляется в Европу надолго.

И вот не прошло и месяца, как она задумала устроить сватовство. План у княгини распространялся не на день, не на месяц и был таков: немедленно познакомить Аннушку – кузину Екатерины – с красавцем Строгановым. Аннушка была тихая, робкая. Она даже стеснялась посещать рождественские балы в Москве. Такой трудно найти жениха.

Вот они уже сидят в гостиной. Налит чай. И вот уже горничная расставляет чашки. Григорий чуть ли не одним залпом выпил чашку. Служанка тут же подлила еще. Он взглянул на Аннушку, но она не подняла на него глаз.

За столом княжна Трубецкая тут же заводит разговор о погоде и о петербуржских дождях и о будущем Европы. Сосватала, оставила их наедине. Но разговора о свадьбе и будущей семье не было. Григорий сразу не проявил своих чувств и своей пылкой натуры. Он был парень – огонь, а она – кроткая девица.

Они перешли в гостиную. Аннушка села за фортепьяно, раздалась грустная, задумчивая мелодия. Григорий наклонился и, не отводя глаз от ее лица, поцеловал одну, а потом вторую ручку. Она приподнялась, и тут он обнял ее за плечи. Осторожно прижал к себе. Она не отвернулась. Он поцеловал ее нежным, чувственным поцелуем…

Глава 8. Прощание старого графа с отъезжающими в Европу

И все же главным оставался граф – Александр Сергеевич Строганов – человек далеко не молодого возраста, одет с иголочки, без парика, самый образованный из аристократов.

Ведь Строгановы – именитые люди, которые начали поиски соли в северной части Урала, построили город и назвали его Сольвычегодск. Производство соли – дело сложное, его нужно продолжать осваивать и совершенствовать. Во многих странах соль на вес золота. Попробуй поесть без соли – завопят мужики и бабы. При царе Алексее Михайловиче сделали реформы и повысили цены на соль. Не только мужики и бабы подняли бунт, среди мятежников оказались и бояре. Соляной бунт! Реформу пришлось отменить.

Вот Александр Сергеевич в кабинете, сидит в кресле, перед ним его сын Павел и племянник Григорий. Они не сводят глаз с его бледного лица, с белесыми ресницами и бровями. Граф напутствует:

– Следует тебе, Григорий, поучиться, посетить Страсбург, Баден, Чехию. Но это не единственное, ты должен следить за моим сыном Павлушей, к тому же ты будешь числиться при Коллегии иностранных дел.

– Папа, – заикающимся голосом спросил Поль, – но как мы можем не побывать в Швейцарии? Там теперь живет мой кумир Жан-Жак Руссо – властитель дум.

На другой день граф призвал к себе только племянника Григория и высказал советы опытного дипломата. (Граф много лет был русским послом в Париже.)

– Первое, что я тебе скажу, Григорий, будь наблюдателен, все запоминай, однако лишнего не говори. Молчание – это закон в дипломатическом мире. Второе. Унылое молчание, которым, как ты знаешь славятся русские, тоже не хорошо. Быть в какой-то мере артистом – то, что надо. Ты обладаешь прекрасной наружностью, ты недурен и даже обаятелен. Для женщин ты весьма привлекателен. Вот этим и пользуйся.

Григорий стоял, статный и стройный, слушал молча. А про себя что мог он подумать? Пожалуй, он уже усвоил урок молчания. Ведь о своей встрече с таинственным масоном-кудесником он не сказал старому графу. И ни словом не обмолвился, что понял: во дворце графа происходят тайные заседания ложи.

Через несколько дней, утром, чуть ли не в шесть часов, раздалось конское ржание, звонкие голоса Степана – слуги Павла и Васьки (Семён Васильев), как называл денщика барон Григорий. Граф трижды перекрестил отъезжающих, и лошади тронулись. Вот экипаж – один, другой, третий – целый обоз. В первом едет Павел с Жильбером. Во второй карете вольно расположился барон Григорий, а в третьей сидит, читателю еще незнакомый, бывший графский крепостной, в будущем великий архитектор Андрей Воронихин. Граф поверил в способности Андрея, решил послать его за границу на изучение искусства и архитектуры Европы и оплатил его путешествие[3]. Старый Строганов был человек рациональный и весьма образованный. Он читал Сервантеса о Дон Кихоте и запомнил слова его: «Каждый человек – сын своих добрых дел».

Долго еще граф смотрел вслед экипажам. А за воротами стояла служанка Марфуша и не спускала глаз с отъезжающих путников. На лице графа Александра Сергеевича надолго поселилась печаль.

Утром над городом, который построил Петр, серебрился воздух – вставало солнце, и не было ни капли дождя. Это был конец восьмидесятых годов XVIII века.

Познакомимся подробнее с нашими путешественниками.

Граф Павел Александрович Строганов (1774–1817) – единственный сын графа Александра Сергеевича Строганова. Вот что писали члены Русского исторического общества о нем.

Нелегкую задачу воспитания малолетнего сына граф А. С. Строганов поручил французу Ж. Ромму, который совершил со своим воспитанником в педагогических целях ряд путешествий по России. По возвращении из последнего путешествия в Петербург молодой граф, числившийся с рождения в списках Конной гвардии, был переведен поручиком в Преображенский полк с зачислением адъютантом к Потемкину. Это дало ему возможность уехать для завершения образования за границу, куда он и отправился вместе с Роммом в 1787 году. Путешественники отправились в Швейцарию.

Григорий остался учиться в Швейцарии. А Павел со своим слугой в начале 1789 года перебрались в Париж.

Революционное движение того времени, охватившее Париж, завлекло в водоворот политической жизни не только француза-воспитателя, но и его русского воспитанника. Ромм и граф Строганов старались не пропускать заседаний в Версале и даже принимали участие в прениях. Мало того, граф Строганов вступил в члены основанного Роммом Клуба друзей закона и даже в члены Якобинского клуба.

Императрица Екатерина повелела всем русским вернуться из Парижа. Старик Строганов также рекомендовал сыну покинуть Париж. В декабре 1790 года граф П. А. Строганов в сопровождении Н. Н. Новосильцова оставил Францию и вернулся в Россию.

А. Н. Воронихин (1759–1814) родился в селении Новое Усолье Соликамского уезда Пермской губернии от дворовых людей графа А. С. Строганова. То обстоятельство, что помещиком его был граф Строганов, поставило его совсем в иные условия, чем в каких находились другие художники, выходившие из крепостных. Просвещенный помещик не только не мешал развитию его таланта, но, наоборот, немало содействовал как его художественному развитию, так потом и его успехам. Как только графу Строганову стала известна страсть Воронихина к рисованию, он перевез восемнадцатилетнего юношу в Москву и отдал под руководство известных архитекторов Баженова и Казакова.

Часть 2