Два романа: Прощай и будь любима. Маргарита: утраты и обретения
- -
- 100%
- +
– Нэ знам.
– Все «нэ знам» да «нэ знам», так, да? – и опять «поклевала» его кончиками пальцев. – Ты моя мышка, серая мормышка!
– Что есть «мормышка»? – рассмеялся Милан.
Но Галя была уже возле клумбы с пионами:
– Вы гляньте, что это за пионы! Гигантский сорт! И все белые! И эти тоже. А тут – целых шесть маленьких лебедей. Тра-та-та-та… – Она проделала несколько па из «Лебединого озера». – Кстати, моя тетя Тоня когда-то была балериной, да-да… Потанцуем сегодня, у нас есть хорошие пластинки.
– Яволь! – откликнулась Ляля. Между Тиной и Сашей сохранялась какая-то прохлада, неторопливость, ни он, ни она не касались друг друга, словно боялись чего-то.
Закипел самовар, зазвенели чашки…
Раздался голос Изабеллы Юрьевой – «Сашка сорванец, голубоглазый удалец…» Запела и Тина.
– Я не подозревал, что ты так хорошо поешь… – заметил он и поцеловал ее в плечо.
Знал бы он, как она научилась петь! Всего три года занималась в музыкальной школе, потом услыхала, как сожалел Саша, что у него нет слуха, что очень любит музыку, и – стала брать уроки пения! Оказалось, голос, как маленький коралл, можно «нарастить», – и вот…
Они отделились от гостей, от цветов, оказались в парке – и танцевали среди берез, обнимая друг друга. Тина остановилась, взглянула сквозь березовую листву на синее небо и закачалась.
– Птицы, смотри, сколько птиц! И мы с тобой вполне понимаем друг друга, правда?
– Братья по разуму?.. И не только!
Саша вспомнил чьи-то стихи:
Ты вошла в мое сердце,Словно в сказочный терем,И захлопнулась дверца,А ключик потерян.Карие его глаза приблизились к ее фиалковым, ресницы коснулись смуглой щеки, она хотела что-то сказать, но полные его губы закрыли ее маленький рот. Поцелуи были еще неумелые, но объятия плотные и нежные.
Когда закатное солнце раскрасило небо лилово-розовыми акварелями, вспомнили о Галке и побежали назад. А там их уже разыскивали. Юная хозяйка ликовала: план ее удался, лица влюбленных говорили, кричали об этом! Снова все уселись на веранде, вокруг стола, и пошли веселые разговоры, музыка, чай…
Теперь Гале недоставало только одного: чтобы Миланчик объявил обо всем тетушке. И он это сделал! Опустился на колено перед тетей Тоней:
– Тетья Тонья! У Гала нет мама, нет папа – потому прошу вас: дайте мне жениться на Галушке… Нынче у нас помолвка, да?
Галя запрыгала, все зашумели, и снова полилось вино.
…Однако пожениться им разрешили только спустя полтора года.
Помедли, жизнь!
Саша и Тина, столь долго проплутавшие у подножья Горы-Жизни, медленно поднимались наверх. Там открывался такой простор, такая светлая даль… Оказалось, что горделивость Тины – лишь маска застенчивости, а сведенные брови – защита ранимого сердца. А ее поражала мягкость Саши – он стал внимателен, заботлив, к тому же угадывал ее мысли, настроение. Не раз говорил то, о чем думала она…
Голова ее покоилась на его плече, он целовал густые каштановые волосы, хрупкие плечи, шею, маленький рот. Они лежали неподвижно, и было так тихо, как бывает только раз в году – первого января, после праздничных бегов, экзаменов, домашней уборки, после ночи с выстрелами шампанского, звоном бокалов, беспорядочной болтовней, словом, после всей неразберихи той ночи вдруг наступает святое тихое утро!.. Короткий крепкий сон – и тишина. Блаженная душа витает в воздухе, ей хорошо, покойно, и приходит на память слово «благодать».
Их купидоном снова стала догадливая Галка. Тетя Тоня уехала к друзьям – и влюбленные остались одни в чудном домике на краю Тимирязевского парка.
– Помнишь, как мы играли в песочек?.. Я была в белом платье, белых трусиках, как принцесса, бежала тебе навстречу и споткнулась… Сколько слез пролила в подъезде! Как боялась мамы.
– Ты даже такое помнишь?
– А когда я была в эвакуации, в классе был мальчик, страшно похожий на тебя.
– Ага, ты была влюблена! Не прощу, никогда не прощу! – смеялся Саша. – Да… но ведь и у нас в классе была девочка-бука, которая походила на тебя.
– Но почему же ты не дал мне понять, что я тебе?.. Почему вокруг тебя вились всякие?
– Не знаю. Наверное, так бывает в жизни. На самом деле нравилась мне всегда ты.
– Почему же ты молчал?
– Потому что ты отпугивала своей серьезностью. Потому что все мы – дурачки от четырнадцати до двадцати лет. Молодость – это глупость… А потом мне казалось: если открыться, то надо сразу жениться, а где жить? С мамой в одной комнате? Я думал: вот кончу академию, получу назначение, сделаю тебе предложение – и мы уедем вместе, далеко-далеко. Поедешь со мной?
– Эх ты! Да разве дело только в том, чтобы сделать предложение? Поеду ли я? – докончила она почти шепотом. – Хоть на край света. Кто я тебе – жена, невеста?
– Жена-а! – закричал он. – У меня есть жена-а!
– Тише!
Тина снова возвращалась к детству. Как сказал один писатель, в русской женщине живет «таинственная способность души воспринимать только то, что когда-то привлекло и мучило ее в детстве». Какие же это были счастливые дни! Куда подевалась ее серьезность, скованность? Она все время улыбалась, ей «смеялось и шутилось» – и ни капли комплексов, которые мешали жить.
Когда кончилось их пребывание в тетином домике, он, смущаясь, сказал: «Валюша, милая, знаешь что? Моя мама уезжает в Кубинку. Что, если мы встретимся у меня?.. Когда ее не будет, я повешу белое полотенце на окно – и ты придешь. Придешь?»
Через неделю на окне появилось белое, и она втайне от домашних, на цыпочках пробралась на пятый этаж – дверь была уже открыта… Слезы потекли из глаз, она упала ему на грудь.
– Что ты, что с тобой?
Могла ли она объяснить, что эта неделя показалась вечностью?
– Тина-Тиночка, птичка моя, ну что ты… – Он ласково гладил ее лицо, шею, плечи. Мягкий взгляд карих глаз успокоил, она прерывисто вздохнула…
…Удивительно, но ничего этого не замечала Вероника Георгиевна. Она ничуть не теряла вкуса к жизни, стала даже добрее, отзывчивее. Каждое утро в семь ноль-ноль провожала на службу мужа, будила Филиппа, если он ночевал дома, потом Валентину. Тина была «сова» и часто опаздывала на работу. Дебрин и Следнев выговаривали ей, но не грубо (они были слишком увлечены разговорами об охоте).
Оставаясь одна, Вероника Георгиевна варила вкуснейшие борщи, жарила утку и прочее, а потом принималась за туалеты. Перешивала что-нибудь для дочери, доставала платья и уменьшала по моде плечи или делала ýже брюки, короче юбку. В моде были вязаные шапочки – научилась и этому. И все потому, что не теряла вкуса к жизни.
Ах, время, думала она, ах, годы, почему вы двигаетесь только в одну сторону?! Нет, она еще была в прежнем, молодом возрасте и умела отстраниться от реальных цифр. Любила друзей своей дочери. Когда появлялись Милан с Галей, Саша, она извлекала из шкафов диковинные платья, французские шляпки и шали, платки с загадочными рисунками начала века. Молодые люди заставляли ее ярче, сильнее чувствовать, жить. Да и у них, как писали в прошлом веке, «глаз не огорчался» при виде сей Клеопатры.
Только в последнее время (был уже 1956 год) что-то не заладилось: ни комплиментов от молодых людей, ни ухаживаний. Милан с Йозефом пришли в гости и завели политический разговор, хуже того – уединились.
– Ты кому присягал, Ежи? – спрашивал Милан. – Имре Надю или Ракоши?
– Ракоши делал насильственную индустриализацию, против него были выступления… ты слышал последние слухи? Будто Имре Надь – агент КГБ?
– Это происки западного империализма! – горячился Милан. – Что говорил Черчилль? «Пускай орел позволит петь малым птичкам – не надо обращать внимание на их песни».
– Какие птички? Венгры – не птички.
Наконец Йозеф (ах, какое у него волевое жесткое лицо) поднял бокал:
– Выпьем? Скоро нам придется расстаться.
Вероника Георгиевна встрепенулась, взяла веер, вздохнула.
– Что такое? Куда? – надула губки Ляля.
Беспечная и легкомысленная, она меньше всех понимала что-либо в происходившем. Сделав обиженную гримасу, повернулась боком к Ежи. Натянула на голову кепочку-шляпку и в профиль стала похожа на клоуна: вздернутый носик, оттопыренная губка, подбородок вверх, да еще эта кепочка-козырек… И тут из ее глаз брызнули слезы, она повисла на его руке. Впрочем, при этом аккуратно поправила шляпку, боясь испортить экзотические перья.
Йозеф покинул Москву не через неделю-две, а на другой же день.
…Неожиданно Левашовым позвонил Саша Ромадин:
– Я уезжаю в командировку.
– Куда? Зачем?
Он помолчал и повторил: «В командировку».
Когда он ушел, Тина сказала Филе:
– Может быть, он едет в Венгрию?
Тот возмутился:
– Откуда ты взяла? Как это может быть?
А потом было прощание. Саша смотрел сухими, горячими глазами. Дома была мать, тут – Филя, они не могли остаться наедине. Говорили о чем-то незначительном. Он зажигал одну папиросу за другой. Потом попросил брата с сестрой не оставлять его мать, навещать:
– Заходите к ней, поспрашивайте кое о чем, например о детстве, детском доме, воспитателях… Она памятливая, хорошая рассказчица. А в остальном – твердокаменная коммунистка. А ты, моя Тиночка, должна писать, если будет скучно… рассказы, повести.
Тине так много хотелось ему сказать, спросить! На сколько дней уезжает, будет ли писать. Как выдержат они разлуку? Но – слова застревали в горле, в них не было смысла. Она не поняла, что он сунул ей в карман. Только дома разглядела: это был коралловый светлый браслет.
А сам Саша ей уже не принадлежал…
Не тогда, а спустя месяц-два попалась ей статья о венгерских событиях, и вот что там прочитала:
«В ночь с 3 на 4 ноября советские войска вошли в Будапешт и подавили народное восстание против коммунистического режима… После XX съезда КПСС восточноевропейские страны все более открыто выражали несогласие с коммунистическими порядками и ограничением свободы личности. В Будапеште систематически проводились студенческие митинги, на которых все громче звучали протесты против существующих порядков, студенты требовали вывода советских войск, проведения свободных выборов, отмены цензуры, введения многопартийной системы. К студентам вскоре присоединились вооруженные рабочие. Во время одного из митингов 23 октября разрушили памятники Сталину! Группы повстанцев штурмовали здание, где расположились радиостудии. Полиция начала стрелять в народ… Руководство СССР приняло решение о повторном введении в Будапешт своих войск. Было объявлено о создании Временного рабоче-крестьянского правительства во главе с Яношем Кадаром, который официально обратился к СССР с просьбой об оказании военной помощи. Тысячи повстанцев были убиты, десятки тысяч венгров бежали в Австрию. 21 ноября Надь, укрывшийся в югославском посольстве, был арестован и вывезен в Румынию (позднее казнен)».
А что Сашина мать? Что Филя, который с сестрой навещал Полину Степановну и слушал ее рассказы? Хорошо зная образ жизни военнослужащих, будучи дисциплинированным членом партии, Полина Степановна была еще и человеком простодушным, доверчивым и верила, что партия отправила ее сына в ответственную секретную командировку. Ежедневно, ровно в восемь, быстрым шагом направлялась она на Садовое кольцо, к троллейбусу номер десять, а возвращалась поздно, и еще долго горела лампочка в ее окне. Она составляла списки картин, которыми должны были быть украшены гарнизонные дома офицеров: «Первая конная» Авилова, «На поле Куликовом» Бубнова, «Ленин на трибуне» Герасимова и т. д. и т. п.
Когда заходили к ней Тина с Филей – радовалась:
– Вы приходите, приходите, я посижу с вами – будто с Сашей повидаюсь…
Потемнело лицо белокожей Вали-Валентины. Она обрезала длинные косы: волосы перестали виться. Каждый день прислушивалась к шагам на лестнице, но знакомого грохота, который показался бы ей сейчас музыкой, не раздавалось. Его фотографию в коричневой рамке, уходя, оглаживала пальцами – казалось: защищает его…
…В Будапеште в ту ночь выпал снег, все покрылось белым саваном. К утру снег растаял, и город предстал во всей своей неприглядности: опрокинутые машины, искореженные рельсы, разбитые стекла, баррикады, брошенные орудия… Город лежал обессиленный, ослабевший. Неизвестно, что готовил ему новый день.
Советские танки в Будапеште, советские солдаты были окружены глухой ненавистью. Там, в парламенте, красивейшем здании Будапешта, шли переговоры. Венгры напряженно и зло ждали, чем они закончатся. А на улицах не умолкала нетерпеливая война. В боевой готовности пулеметы, из-за плотных штор в домах торчат винтовки.
Одну из центральных улиц перегородили бревнами, за которыми прятались повстанцы.
Эту-то улицу и было поручено освободить лейтенанту Ромадину. Взвод его скрывался за брезентовым покрытием в грузовике. Солдаты сидели, вцепившись в автоматы, с гранатами на боку, готовые ко всему. Грузовик медленно подвигался к баррикаде, к людям в черном…
Накрапывал мелкий дождь. Улицы, весь город покрыты грязью.
Близилась минута, когда командир должен был отдать приказ стрелять в эту жалкую баррикаду, в эту темнеющую группу людей… Ромадин приказал снять брезентовое покрытие. Сам поднялся во весь рост, давая понять всем своим видом, что намерения его самые мирные. Стрелять? Он стоял, не двигаясь, не отдавая приказа стрелять. Молчали и солдаты…
Но тут из-за баррикады выскочил парнишка, совсем малец, с венгерским флагом в одной руке и револьвером в другой. Текли секунды. Он смотрел прямо в глаза лейтенанту, тот отвел взгляд. И как только отвел глаза – парнишка выстрелил. Несколько раз. Лейтенант бессильно опустился на колени, схватившись за кабину. И тогда застрекотали автоматы, забарабанили пули и заколотил дождь…
Глава четвертая
Оттепель – или первая перестройка. Издательская жизнь
Русские и зарубежье
Ничего такого не знала Валентина. Заграница была прочно отделена от СССР «железным занавесом», и лишь перед избранными по специальному разрешению поднимался этот занавес. Однако война ослабила его прочность, был подписан Варшавский договор, и открылись пути к странам народной демократии: Польше, Чехословакии, Болгарии, Венгрии, ГДР и даже Югославии.
Однажды Валя Левашова попала в молодежную делегацию, отправлявшуюся в Югославию, страну красивых сербов и хорватов, мусульман и черногорцев. Во главе был Броз Тито, который действовал не по указке Сталина, а по собственному разумению, допускал и капиталистические методы хозяйствования. Оттого разладились наши отношения с Югославией (которая была самым сильным борцом с фашизмом) – и наступили «заморозки». А тут, в мае, молодежная группа вдруг оказалась среди бывших друзей. Что за чудная, солнечная была поездка! В Которской бухте их окружили русские эмигранты, старики с просветленными лицами, со слезами на глазах (они впервые видели после 1917 года русских!). В Черногории гимназисты восторженно смотрели на русских девушек в синих, красных и белых платьях (тоже цвета их флага), а кто-то, расставаясь, передавал листочки с неумелыми, искренними стихами. В Загребе в ресторане девушек нарасхват приглашали танцевать. В Дубровнике их сопровождали чернобровые красавцы, а танцы длились всю ночь!..
…Однако – какой контраст с Венгрией, через которую ехала их группа! В Будапеште дали ночлег на одну ночь, и восьми девушкам предоставили всего одну кровать: спали как? – головы на матрасе, ноги на стульях. Ни экскурсии по городу, ни билетов на трамвай… Можно представить, как после суточного знакомства с Венгрией радовались туристы встречам с Югославией! Отчего так происходило? – спрашивала Валя и, вспоминая Сашу, его пристрастие к истории, приходила к выводу: многонациональной стране нужен такой объединитель, диктатор, как Тито, а мононациональное государство, к тому же с особым характером (Венгрия) раньше всех может поднять бунт против страны-лидера.
В Чехословакии (она тоже там побывала) русских туристов принимали хорошо – еще помнили освобождение от Гитлера. Однако Валя запомнила там один рисунок: частая решетка, за ней испуганные глаза, зажатые лица. Проницательный дипломат уже тогда мог догадаться, что впереди 1968 год! Однако Левашова, встречаясь с редакторами из «Млада фронта», услышала странные признания: мало кто верит в социализм-коммунизм, что формально, бездушно проходят партсобрания.
Те, шестидесятые годы – сплошные путешествия, – она была заведующей и оказалась еще в одной стране народной демократии – ГДР. Там, напротив, немецкая деловитость и полное слияние партийных лозунгов и дел. Немцы предложили издавать совместный с СССР журнал для детей, и это случилось! В Берлине русских редакторов встречали радушно, журнал выходил регулярно, а издатели говорили о Марксе, его предвидении, о брезжащем впереди светлом будущем. Правда, когда Валя выразила желание посетить Лейпциг, церковь, в которой служил Бах, с ней никто не решился разделить тот вечер.
После того, как редактор побывает в какой-нибудь из стран народной демократии, он получает дозволение посетить и капстрану. Наша героиня была страстной поклонницей Норвегии, композитора Грига, и ей удалось через Общество Дружбы с зарубежными странами попасть в Норвегию и даже написать кое-что для придуманной ею книги под названием «Когда спят тролли», но об этом – позднее.
И все-таки История – это великая вещь. Она не прокурор и не адвокат, в ней действуют неподвластные партиям законы. И в данном случае с Хрущёвым (чем бы он ни руководствовался) действительно началась «оттепель». Хотелось бы между прочим назвать ее первой перестройкой. Время требовало перемен: не только кукуруза, которую можно было бы продавать в вареном виде, а не сажать на Севере, не только косыгинские совнархозы – просто стало вольнее дышать, говорить, да и издавать! Молодежное издательство переживало настоящее обновление.
А русские туристы, попав в Норвегию, всюду слышали благоприятные отзывы о советском лидере. Его простота, похвалы (кухне, спорту), даже панибратство покорили молчаливых, сдержанных норвежцев. Это, однако, не означало, что все прощали ему беспардонное разоблачение Сталина. Компартия Норвегии и других стран была растеряна, а Китай – просто обозлен.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.