Осмотреться в отсеках

В годы моей подводной службы Балаклавская бухта полностью находилась во власти подводных сил Черноморского флота. Никаких фешенебельных яхт и катеров здесь и в помине не было. Все здесь было подчинено деятельности 14-й дивизии подводных лодок и входящей в ее состав 155-й бригады. Подводные лодки различных проектов по два-три корпуса занимали все пирсы бухты. На самих пирсах постоянно выполнялись какие-то работы: погрузка-выгрузка торпедного и ракетного боезапаса, замена аккумуляторных батарей, прострелка торпедных аппаратов водой и торпедо-болванками, прием различных запасов.

Неоднократно и мне приходилось участвовать во всех этих мероприятиях, разве забудешь все это? Из этой бухты я впервые в офицерской должности выходил в море, будучи командиром минно-торпедной боевой части и одновременно командиром первого отсека. Здесь же пришлось послужить долгие пять лет в должности старшего помощника командира. И, наконец, после семи лет службы в Балаклавской бригаде осуществилась моя мечта стать командиром подводной лодки.

И вот уже я сам подаю команды на моторы и моя лодка легко, без помощи буксиров, разворачивается в узкой Балаклавской бухте и берет курс в открытое море, чтобы уйти под воду в назначенной точке погружения. Погружений этих за годы подводной службы было немало – обычных и срочных, в спокойной обстановке и в экстремальных условиях.

И каждое из них оставило свою отметину в моем сердце, особенно при исполнении обязанностей командира лодки. Годы командования подводной лодкой врезались в мою память неизгладимо, потому как величайшая ответственность за жизнь вверенных людей не давала права расслабляться и рисковать без нужды.

Как-то, уже будучи на пенсии, мне пришлось отвечать на вопросы молоденькой корреспондентки Севастопольского телевидения во время очередного юбилея 14-й дивизии. Девушку эту очень интересовал вопрос, страшно ли погружаться под воду? Я успокоил ее и с долей иронии ответил, что для «витязей подводных глубин» каждое погружение – сплошное удовольствие.

По правде говоря, вопрос этой девушки меня слегка озадачил. О страхе я никогда не задумывался, а вот чувство опасности возникало не единожды. Не секрет, что профессия подводника, как никакая другая, связана с повышенным риском для жизни.

Какими бы совершенными и надежными не были даже новейшие подводные лодки, будь то атомные или дизель-электрические, но и они не могут гарантировать стопроцентного безаварийного плавания во враждебной для человека среде. Кто-то может поспорить со мной, утверждая, что опасность грозит человеку в любом месте и в любое время. Тот же пресловутый кирпич может свалиться на голову в самый неподходящий момент.

Существует также немало других профессий, не менее опасных для жизни. Но когда речь заходит о замкнутом пространстве в тесном отсеке подводной лодки, на глубине, где на каждый квадратный сантиметр прочного корпуса давят десятки тонн забортной морской воды, человек, не связанный с профессией подводника, теряет все аргументы в этом споре и почтительно «снимает шляпу».

Как известно, у страха глаза велики, и это чувство абсолютно неприемлемо для подводника. Страшиться и бояться чего либо – удел слабых духом людей. Пройдя легководолазную подготовку, подводник уже ничего не боится. Все страхи остаются в трубе торпедного аппарата, из которого он выходит на поверхность в процессе тренировок.

Отработка выхода из затонувшей ПЛ через торпедный аппарат на УТС

Фото: forum.worldoftanks.ru

Непосвященному человеку, пожалуй, трудно представить себя на месте подводника в полном спасательном снаряжении и тем более в тесной трубе торпедного аппарата. Подводник в зажгутованном спасательном гидрокомбинезоне («СГП»), с одетым на шею индивидуальным дыхательным аппаратом («ИДА-59») и в свободном пространстве передвигается с трудом. Немало усилий нужно приложить, чтобы забраться в этом снаряжении в сухой торпедный аппарат. Закрывается задняя крышка аппарата и начинается процесс превращения молодых ребят в мужчин.

С этого момента подводник находится в кромешной темноте, холодное железо торпедного аппарата буквально сковывает все члены тела, дышать дыхательной смесью крайне тяжело, кровь стучит в висках от напряжения. И вдобавок ко всему этому «комфорту» в торпедный аппарат начинает поступать холодная забортная вода, которая сжимает, словно тисками, спасательный гидрокомбинезон.

Не каждый может выдержать это испытание, некоторые впадают в состояние паники, и приходится аварийно возвращать испугавшегося подводника в отсек. Даем время успокоиться, отдышаться, подбадриваем – и снова в торпедный аппарат. Терпи, матрос, на то ты и носишь гордое имя – подводник. По выходе из трубы торпедного аппарата на поверхность всплывает уже абсолютно другой человек, настоящий мужчина, прошедший горнило этого сурового экзамена на мужество.

Что касается опасности, то это естественное чувство у подводника присутствует всегда и усиливается по мере освоения тонкостей подводной службы. У командира лодки это чувство обостряется многократно, он за все в ответе, на него надеется весь экипаж.

Недаром поговорка гласит: «Меньше знаешь – крепче спишь». Так вот абсолютно спокойно воспринималось мое первое в жизни погружение, будучи курсантом на практике. Не зная толком устройства лодки и не имея понятия в ее управлении, мы, четверка второкурсников, добросовестно проспали в седьмом отсеке, не задумываясь ни о какой опасности, весь недельный выход лодки в Баренцево море.

Командир воспринимает процесс управления подводной лодкой в любой ситуации по особому, одному ему присущему чувству единения с этим сложнейшим техническим сооружением, созданным человеческим гением. Я и сейчас, по истечении десятилетий, до мельчайших подробностей помню все, что связано с отдаваемой мною командой: «Всем вниз! По местам стоять, к погружению!»

С этого момента командир остается на мостике лодки один. Лодка в полигоне боевой подготовки без хода, готовится к погружению. Не торопясь, внимательно осматриваю горизонт, по многолетней привычке запоминая всю надводную и воздушную обстановку. Небольшое волнение слегка покачивает корпус «эски». Морская вода с тихим шелестом плещется в надстройке лодки, плавно вытекая через шпигаты наружу небольшими ручейками. Такое ощущение, что сама субмарина через эти шпигаты дышит, как живое существо. Дышит спокойно, не торопясь, всей своей мощной стальной грудью, словно огромный кит, властелин морских глубин, перед очередным нырком в пучину.

Вдохнув полной грудью порцию свежего морского воздуха, не торопясь спускаюсь в шахту, натренированным движением надежно задраиваю верхний рубочный люк и через мгновение, в два приема преодолев шестиметровую высоту шахты, оказываюсь на палубе центрального поста. Прильнув к окуляру перископа, всем своим нутром чувствую лодку, как живой организм, все слышу и улавливаю, даже незначительные отклонения от штатной ситуации. Я настолько сроднился со своим подводным кораблем, что стал единым целым с ним, одним из его многочисленных механизмов, возможно, самым главным.

В отсеках субмарины вся команда по местам, каждый подводник досконально знает свои обязанности. Ошибка в действиях любого из них на своем боевом посту исключена, потому как она может стоить жизни всему экипажу. Лишних людей на лодке нет, каждый подводник закреплен за своим боевым постом согласно боевому расписанию. Даже кок лодки на период погружения приостанавливает свое «колдовство» на камбузе и выполняет обязанности по обслуживанию, закрепленных за ним, механизмов четвертого отсека, согласно книжке «боевой номер». Но чтобы ни происходило на лодке, кроме аварии, кок всегда умудряется приготовить пищу к назначенному времени. И порой в самый неподходящий момент в центральный пост поступает из четвертого отсека доклад: «Центральный! Готов обед!».

Наконец, после заполнения концевых групп цистерн главного балласта я отдаю, пожалуй, наиважнейшую в подводном флоте команду: «Осмотреться в отсеках!». Да, именно осмотреться визуально каждому подводнику на своем боевом посту. После чего командиры отсеков поочередно докладывают в центральный пост о состоянии оружия, технических средств и вверенных им людей.

Команда эта подается после каждого маневра подводного корабля по глубине, а также через каждые полчаса в подводном положении по боевой готовности № 2 и в любое другое время, по усмотрению командира. При штатной ситуации и отсутствии серьезных замечаний командир подводной лодки принимает решение о дальнейшем выполнении поставленной задачи, в противном случае объявляет аварийную тревогу, и экипаж начинает бороться за живучесть подводного корабля.

Не случайно на каждом построении нашей бригады по «большому сбору», в связи с очередным происшествием на подводных лодках других флотов, заслуженный подводник, командир 14-й дивизии контр-адмирал Станислав Георгиевич Алексеев начинал свою речь словами: «Есть такая команда у подводников – «Осмотреться в отсеках!» Давайте осмотримся и мы, чтобы не допустить подобных аварий на наших лодках».

И черноморские подводники не допускали подобных происшествий. В послевоенное время на Черноморском флоте не было случаев крупных аварий и тем более гибели подводных лодок. Чем всегда отличались черноморские подводники от своих собратьев на других флотах, так это особым отношением к своим лодкам, к своему непосредственному заведованию. «Моя лодка», «наша лодка» – это у черноморцев были не простые слова. Это была гордость каждого подводника за свой корабль, гордость не поддельная, а настоящая. Таких ухоженных лодок, как в Балаклавской бригаде подплава, я больше не встречал. Приходилось за время долгой подводной службы бывать на лодках других флотов, было с чем сравнивать.

Дважды в год, в период сдачи и подтверждения первой курсовой задачи, наши «эски», как мы их любовно называли, приводились практически в идеальное состояние. Отсеки сияли свежевыкрашенной краской, все механизмы и приборы тщательно проверялись и приводились в смотровое состояние. Все надраивалось до блеска – каждый шильдик, каждый клапан, каждая деталь, даже самая малая – все сияло чистотой.

Беззаботное детство балаклавской детворы на фоне боевых субмарин, на которых служили их отцы

Фото из архива автора

«Наша» лодка в итоге становилась для экипажа действительно вторым домом, а каждый отсек – своим, бережно чтимым местом обитания. Такое вот бережное и любовное отношение к своим «эскам» в огромной степени и предотвращало как от аварийных происшествий, так и от масштабных аварий. Вот так служили мы в 155-й бригаде подплава, любой подводник нашего соединения может подтвердить мои слова.

Подводники других флотов, наверняка, с иронией прочтут эти строки, не воспринимая, возможно, всерьез службу на Черноморском флоте. В какой-то степени действительно климатические условия службы на Черном море в значительной степени создают намного лучшие условия для содержания материальной части подводных лодок. Но на этом преимущество в службе черноморских подводников заканчивается. Уйдя под воду, мы оказываемся в такой же враждебной среде, как и подводники других флотов. Однако на Черноморском флоте в послевоенный период не было гибели подводных лодок, да и аварийных происшествий происходило намного меньше, чем на других флотах.

Не берусь судить подводников северян и тихоокеанцев, преклоняюсь пред их суровой службой. Но считаю преступлением со стороны командования всех уровней, допустившего гибель личного состава, и тем более потерю подводных лодок в мирное время. В годы войны подводники боролись за живучесть, преодолевая минные поля, под глубинными бомбами, до конца. И, тем не менее, спасали свои подводные корабли. В мирное время только человеческий фактор является главной причиной гибели подводных лодок. И никто меня не переубедит в этом, готов дискутировать на эту тему с подводником любого ранга.

За долгие годы службы на подводных лодках Балаклавской бригады мне пришлось плечом к плечу с десятками, если даже не с сотнями, подводников покорять глубины Черного, Балтийского и Средиземного морей. Многие из них уже ушли в мир иной, но для тех, которые еще живы, я думаю, мои воспоминания окажутся интересными. Постараюсь вспомнить как можно больше имен и фамилий, потому как о каждом из них можно написать отдельную книгу, каждый из них отдал часть своей жизни Черноморскому подводному флоту.

Считаю, что моя подводная биография – это классический образец службы тогдашнего поколения подводников, служивших на дизельных подводных лодках Черноморского флота. Не претендую на исключительность, не заслужил, другие мои однокашники и сослуживцы служили не хуже, и многие из них достигли более значительных успехов в своей служебной деятельности. Тем не менее, надеюсь, что мои небольшие рассказы о подводной службе заинтересуют не только ветеранов и действующих подводников, но и молодых людей, которые решили или мечтают посвятить свою жизнь подводному флоту России.

Принимай концы, лейтенант!

«В минном деле, как нигде, вся загвоздка – в «щеколде»! Ты, минер, не будь балдой – занимайся «щеколдой»!» Шутливой поговорке этой научили нас, курсантов минно-торпедного факультета Ленинградского высшего военно-морского училища подводного плавания имени Ленинского комсомола, еще на первом курсе наши преподаватели. Устройство «щеколды», немаловажной детали якорных морских мин, таким образом, запомнилось на всю жизнь.

А вместе с подобными поговорками привиты были в стенах училища и другие необходимые знания по обслуживанию такого грозного морского оружия, как торпеды и мины. Научили и многому другому – всему тому, без чего немыслима служба офицера-подводника.

Единственное военно-морское училище подводного плавания, располагавшееся в одном из кварталов Лермонтовского проспекта, недалеко от Балтийского вокзала, являлось в то время настоящей кузницей кадров офицеров ракетной и минно-торпедной специальности для подводного флота страны. С первого курса нас готовили к службе на подводных лодках, и мы прекрасно понимали, что впереди нас ждет суровая и опасная работа.

С большими надеждами на будущее убывали мы на флоты по распределению после окончания «системы» – так мы любовно называли свою «альма-матер». Впереди – сплошная неизвестность. Назначали нас на первичные должности непосредственно на флотах. Так было заведено в семидесятые годы прошлого века.

И эта неопределенность волновала больше всего, все остальные проблемы и трудности, касающиеся бытового устройства на новом месте, казались незначительными и легко решаемыми. Что поделаешь – молодость. Двадцатидвухлетнему лейтенанту все кажется в розовом цвете. Но жизнь, рано или поздно, все ставит на свои места и порой опускает размечтавшегося выпускника училища на грешную землю. Не был в этом плане исключением и я – автор этих строк. Но, как говорится, все по порядку.

Ранним августовским утром 1975 года скорый поезд «Ленинград – Севастополь», мягко покачиваясь на рельсах, подъезжал к главной базе Черноморского флота. Я и моя молодая жена, приготовив вещи к выходу, сидим вдвоем в купе вагона и, слегка волнуясь, рассматриваем пригороды города-героя.

Жена волнуется больше, она первый раз едет в Севастополь. Я уже немного знаком с городом, побывав в нем в период морской практики. Не дрейфь, жена, подбадриваю свою супругу, разберемся. Хотя как разбираться и с чем разбираться – мне и самому пока абсолютно неясно.

Севастополь встретил нас прохладой раннего утра и неспешной суетой немногочисленных пассажиров. Сказывался военно-административный статус города и конечный пункт следования поездов.

Сдаем вещи в камеру хранения и направляемся в сторону привокзальной площади. Настроение у меня приподнятое, и я полон самых радужных надежд на будущее, еще не начавшейся, офицерской службы. Жаль только, что это приподнятое настроение очень скоро оказалось подпорченным комендантским патрулем, тут же – на привокзальной площади.

– Стоять, лейтенант! Попрошу предъявить документы, – потребовал помощник коменданта, возглавлявший патруль.

Прочитав предписание, этот капитан в морской форме, с красными погонами, внимательно осмотрел меня и произнес фразу, которая окончательно лишила меня радужного настроения:

– Да, товарищ лейтенант, вас следовало бы отправить на гауптвахту за грубое нарушение формы одежды, но так как вы еще не назначены на должность, то даю десять минут на устранение замечаний и жду доклада.

Грубое нарушение моей формы одежды заключалось в слегка расклешенных брюках (по моде того времени) и фуражке в форме гриба – опять же проявлении некоего шика в ношении морской формы одежды. Но то, что в Ленинграде считалось шиком и абсолютно не преследовалось командованием училища и патрулями, преимущественно состоящими из тех же курсантов, в Севастополе оказалось прямой путевкой на гауптвахту.

Вот это, думаю, попал я в ситуацию. Никак не ожидал такого «теплого» приема в первый день пребывания в Севастополе. Я, конечно, был наслышан о «зверствах» Севастопольской комендатуры, но не до такой же степени.

Делать нечего, пришлось устранять замечания, и минут через пять моя фуражка вновь приобрела, хотя и слегка помятый и уродливый, но зато уставной вид, что, в свою очередь, вполне удовлетворило строгого помощника коменданта. Моя жена наблюдала весь этот процесс, находясь также в некотором шоке от непредвиденного севастопольского гостеприимства.

На этом трудности первого дня пребывания в городе-герое не закончились. После сдачи предписания в отдел кадров флота встал вопрос поиска временного жилья, который оказался намного сложнее, нежели мы наивно предполагали. За целый день так и не удалось найти какое-нибудь жилье. Возможно, не хватило жизненного опыта, а скорее всего везения.

Курортная инфраструктура в те годы в Севастополе была не очень развита. Несколько гостиниц и, в основном, частное жилье – вот и все, чем могли довольствоваться гости города.

В гостинице «Севастополь» мест не оказалось, едем в гостиницу «Украина». Но и здесь, как говорится, облом – мест нет. Что делать – не знаем, не ехать же ночевать на вокзал. Пытаемся разжалобить женщину-администратора, объясняем ситуацию. Наконец, администратор сдается и разрешает нам занять забронированный номер, предназначенный для белорусского певца Виктора Вуячича, в то время довольно известного артиста. Однако при этом было поставлено условие – номер освободить до восьми утра следующего дня.

Весь второй день пребывания в Севастополе с еще большим усердием ищем жилье. И, наконец, уже ближе к вечеру находим проходную комнату в частном секторе по цене один рубль за койко-место. Ожидание назначения на должность затянулось на три недели. За это время пришлось сменить еще три временных места проживания.

В итоге все же удалось снять времянку в частном секторе, но мы с женой и этому жилью были бесконечно рады. Времянок этих в первые годы офицерской службы пришлось сменить несколько. В то время понятия «служебное жилье» просто не существовало. Молодые офицерские семьи вынуждены были ютиться, где придется. Снимали, в основном, жилье в частном секторе – подешевле. На триста рублей, которые получал лейтенант на подводной лодке, особенно не пошикуешь.

Наконец, я был назначен на должность командира минно-торпедной боевой части средней подводной лодки 613-го проекта С-384 155-й бригады подплава, дислоцирующейся в Балаклаве. Тогда я еще не знал и не мог предположить, что именно Балаклава станет моим постоянным местом проживания на многие десятилетия – вплоть до настоящего времени.

Получив предписание на руки, в тот же день отправляюсь к своему первому месту офицерской службы. Городская черта Севастополя заканчивалась практически сразу за улицей Силаева. Затем следовал вначале пустырь, по обе стороны дороги, и уже ближе к Балаклаве – обширные виноградники совхоза «Золотая балка».

Виноградники совхоза «Золотая балка»

Фото: pastvy.com

С интересом рассматриваю окрестный пейзаж, но, однако легкое волнение не проходит. Как-то меня встретит Балаклава, о которой я имел самое смутное представление из рассказов товарищей.

Но вот и площадь Первого мая – конечная остановка автобуса. Вот она, Балаклавская бухта, как на ладони. В глазах зарябило от многочисленных корпусов подводных лодок, ошвартованных у пирсов по обе стороны гавани. Каких только проектов дизельных субмарин здесь нет! Торпедные, ракетные лодки, «малютки» – по два-три корпуса стоят на каждом пирсе.

В штабе бригады узнаю, что С-384 в данный момент находится в море, выполняя задачи боевой подготовки. Возвращение лодки в базу планируется вечером этого же дня. Узнав местонахождение пирса, к которому должна была ошвартоваться С-384, отправляюсь к нему и с волнением ожидаю своей первой встречи с подводным кораблем, на котором мне предстояло служить.

Балаклавская бухта. Вид на площадь «Первого мая».

Середина 70-х годов прошлого века

Фото: my.mail.ru

Томительно тянулись часы и минуты, вот уже солнце скрылось за Георгиевским мысом, когда, наконец, из-за поворота показалась подводная лодка, бесшумно скользя под электромоторами по глади Балаклавской бухты. На носовой и кормовой надстройке лодки застыли в строю швартовые команды. Сердце забилось от волнения – вот он мой первый боевой корабль, как-то сложится моя дальнейшая судьба, как меня примет командование лодки и экипаж, где-то там, внутри прочного корпуса, и мои будущие подчиненные – торпедисты.

На мостике лодки сразу заметили фигуру лейтенанта, одиноко стоящую на пирсе. Слышу голос по мегафону:

– Лейтенант, к нам назначен?

Уверенно киваю головой, одновременно отдавая честь.

– Принимай концы, лейтенант!

С носа и кормы лодки полетели на пирс «бросательные». Стараясь выполнить свое первое задание как можно лучше, бросился вытаскивать швартовые концы. От волнения никак не могу понять, куда какие набрасывать. Еще больше волнуюсь. Слышу веселые голоса:

– Куда набрасываешь конец? Танковое училище закончил, наверное?!

Носовая швартовая команда

Фото: navy.su

Но в итоге все концы приняты и надежно закреплены. С носовой надстройки моряки швартовой команды ловко спустили трап. На пирс первым ступил командир лодки, которому я, как положено, отрапортовал о назначении на должность минера. А через некоторое время на пирс высыпала и вся команда лодки. Меня обступили незнакомые моряки в комбинезонах, пропахнувших тем особым запахом, который есть только на дизельных подводных лодках.

Посыпались вопросы: как зовут, фамилия, из какого училища? Отвечал невпопад, не зная, к кому и как обращаться. Помню доброжелательный смех, легкое подначивание, пожимание рук, похлопывание по плечу. И как-то сразу отлегло от сердца, я понял, что попал в родную подводную семью. Так тепло могут принимать молодых лейтенантов только подводники.

Почему я так подробно описываю свое первое знакомство с подводной лодкой, на которой предстояло служить? Да потому, что это, пожалуй, самые волнительные минуты в жизни каждого выпускника училища. Для меня это точно были самые незабываемые моменты из всей моей подводной биографии.

На следующий день состоялось мое первое знакомство с личным составом минно-торпедной боевой части. Капитан-лейтенант Федор Ермолюк, которого я должен сменить, оказывается, уже был назначен приказом Командующего флотом на должность старпома опытовой подводной лодки СС-149. Поэтому процесс приема-передачи дел проходил предельно кратко. Управились за один час. Опытный минер Федор Ермолюк знал, как нужно передавать дела по должности.

– Вот старшина команды торпедистов мичман Петр Сигачев – он все знает по нашей специальности, всему тебя научит, все подскажет, верь ему. Всему остальному тебя научит старпом.

Старшина команды Сигачев молча стоял рядом, тактично не вмешиваясь в разговор офицеров. Этот небольшого роста, коренастый мичман, обладавший несколько своеобразным чувством юмора, уже в то время опытный подводник, действительно оказал мне неоценимую помощь в освоении специальности и становлении в должности. Тогда я еще не знал, что с этим мичманом мне предстоит служить вместе многие годы не только в должности минера, но и будучи старпомом и командиром лодки. И все эти годы Петр Сигачев был отличным старшиной команды торпедистов, моим хорошим старшим товарищем.