Божий суд. Утро на закате
- -
- 100%
- +
Женщина тоже хотела посетить свои поминальные мероприятия и, естественно, получила браслет-пропуск.
Стоявший за ней щуплый восьмилетний пацан был из категории современных беспризорников. Вообще-то родители у него имелись и даже были живы на момент смерти сына, но воспитанием этого отпрыска и еще трех его братьев и сестер не занимались ввиду отсутствия такой возможности. Папочка отбывал долгий срок за убийство собутыльника, а мамочка после заочного развода очень увлеклась своей личной жизнью, меняя вечно нетрезвых партнеров с калейдоскопической быстротой. Парнишка успел изрядно настрадаться за свою короткую жизнь: и голодал, и холодал, и лупили его часто. Сам он тоже подворовывал. Отбился от семьи, предпочитая улицу со всеми ее приключениями. Погиб глупо и нелепо: забрались компанией в колодец теплотрассы нюхать бензин, случайно облился горючей жидкостью, а потом, не подумав, закурил. Одежда вспыхнула как факел; пацаны, испугавшись, выскочили, а он, получив сильнейшие ожоги лица и рук, через два дня скончался в больнице. В общем, на ангела никак не тянул. Его пакет светился зеленым.
«Тоже второй разряд, второй портал».
На вопрос о посещении собственных похорон парнишка отрицательно замотал головой.
– Не-е, я похороны не люблю. Покойников боюсь. Еще встанет из гроба и схватит за руку, – честно признался он, абсолютно не отдавая себе отчет в том, что в бесплатном, плохо выструганном гробу для неимущих будет лежать его собственное тело. – Да и мамка с дядей Петей опять напьются, драться будут, как на поминках бабушки. Не-е, не хочу.
Тут он оказался прав. Примерно так все и должно было произойти.
Я откуда-то знал, что мамаша его уже суетилась в надежде заполучить похоронное пособие, но в то же время она совершенно не собиралась заниматься похоронами сына, надеясь, что эту обременительную для нее функцию выполнит государство.
Дошла очередь и до симпатичной девушки. Ее пакетик осветился ярким желтым светом.
«Самоубийство, – с огорчением подумал я. – Такая хорошенькая…»
– Ваш портал восьмой, – произнесло существо за стойкой. – Пройдите туда.
Впервые, как мне показалось, в его сухой интонации прозвучало что-то человеческое. Какая-то легкая тень сожаления.
– А мне можно будет посетить траурные мероприятия? – с надеждой спросила девичья душа.
– Нет, вам не полагается.
– Почему? – неприятно удивилась девушка. – Всем предлагают, а тут вдруг не полагается. А мне очень надо.
Последнюю фразу она произнесла с некоторым надрывом в голосе.
– Потому и не полагается, что очень хочется, – произнес ей в ответ неизвестно откуда взявшийся мужчина в синем рабочем халате. – Все из-за вашей причины, по которой вы сюда прибыли. Наказание в вашем случае действует незамедлительно. Да и незачем, милая, вам туда отправляться. Ничего вы не дождетесь. Не придет он и каяться не станет. Так и будет весело проводить время с Маринкой, а потом Аленой, Катериной и другими. А вот для вас уже ничего никогда не будет. Отправляйтесь, милая, пожалуйста, в восьмой портал.
Мужчина легко мотнул кистью правой руки, как бы отправляя душу в путь. Девичья душа, прижав к груди пластиковый пакет со всеми своими деяниями, медленно, но послушно поплыла к соответствующим дверям.
– Судя по всему, я за вами, – произнес мужчина, обернувшись уже ко мне.
Его лицо мне показалось знакомым. Было оно благожелательным и интеллигентным. Не сразу, но чуть попозже я сообразил, кого мне напоминал этот субъект – киноактера Георгия Жжёнова в ту пору, когда он снимался в фильмах про резидента. Даже тембр голоса был похож.
– Наверное, если вы – начальник смены, – согласился я, вставая.
Он протянул мне руку, и мы поздоровались, как люди. Живые люди.
Не знаю, почему мы поступили именно так. Обычно души не касаются друг друга и держатся на расстоянии. По крайней мере, пока я здесь находился, мне и мысль такая не приходила: прикоснуться к кому-либо. Даже если это была симпатичная девушка, как та, что пошла в восьмой портал. А тут вдруг я понял, что это – ровня, и если я протяну ему руку, ничего страшного не произойдет.
Это просто обряд для посвященных. Действительно, ничего такого не произошло: ни спазма, как в том случае на лестнице, когда я пытался коснуться живого существа, ни каких-либо других неприятностей.
После этого символического рукопожатия мы сразу же, не сговариваясь, перешли на «ты».
– Давай я гляну твои документы. Формальность, понимаешь, – сказал он.
Взяв мою папочку, он подплыл к столику регистратора. Она вновь запылала ярким алым светом.
– Ну, все в порядке… – успел было произнести начальник смены, как мирное течение регистрации душ было прервано чрезвычайным происшествием. Одна из вновь прибывших – это была женщина лет около сорока – вместо того чтобы встать в указанный старичком-вахтером темный круг для идентификации, вдруг упала на пол. Именно упала, а не легла. Это было странно. Все удивленно уставились на нее – нормальные души себя так вести не могут, это понимали все. Лежащая фигура вдруг дернулась несколько раз подряд, словно через нее пропустили электрический ток.
– Всем стоять! – крикнул начальник смены. – Никому не приближаться!
В помещении регистратуры все остановилось.
– Петр Андреевич, следи за дверями, – продолжал командовать мой новый знакомец, – чтоб не закрылись.
Старичок-вахтер проскользнул ко входу и стал придерживать ту створку дверей, которую лежащая при конвульсиях эпизодически пинала ногой. Вдруг женщина стала блекнуть. Изображение ее словно бы таяло: становилось все более прозрачным. Потом вроде опять проявлялось. После еще одной конвульсии женщина умиротворенно вытянулась, сделала глубокий вдох, очень быстро поблекла и растворилась окончательно. Только голубоватый дымок тянулся куда-то в глубины коридора вечности.
Начальник смены тяжело вздохнул.
– Вот ведь, опять объяснительные собирать. Второй раз в моей смене такое безобразие. Ты ее идентифицировать успел? – спросил он у стража ворот.
– Никак нет, к счастью, – ответил тот.
– Тоже мне счастье. Что же, приступайте к работе, – скомандовал начальник регистраторам.
Те сразу принялись опрашивать очередных клиентов.
А он, взяв мою папочку под мышку, сказал, обращаясь уже только ко мне:
– Ну все, пошли, – и на ходу стал делиться своими мыслями. – В прошлый раз был маленький ребенок. А сейчас вот взрослая женщина. Тот-то ничего не расскажет, а этой рот не заткнешь. Именно после таких случаев и появляются среди живых легенды про светлый тоннель, в который улетали их души.
– Так что, она ожила? – удивленно спросил я.
– Да. Там, в мире живых, ее все-таки откачали. Надо признать, что медицина на Земле не стоит на месте. Раньше таких эпизодов практически не было, а теперь случаются, и не по одному в год. Но это проблема не нашего отдела. Это «смертники» пусть теперь отчитываются, почему они дату ее появления здесь неправильно определили.
– А мы куда? – спросил я.
– Прогуляемся по помещению, – ответил мой спутник.
IV
– «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» – процитировал я классика. Начальник смены оглянулся на меня с любопытством.
– Приятно общаться с культурным человеком. Неужели старика Данте еще кто-то читает? – спросил он.
– Да практически нет. Мне не попадались люди, которые бы сознались, что одолели его целиком. Видимо, времени не хватает. Быт заедает.
– В мое время тоже его редко кто читал, – согласился мой спутник. – А я, значит, получаюсь вроде как твой Вергилий? Ну что же, что-то в этом есть, похоже. Тогда и зови меня Валерием. Тем более что однажды меня именно так и звали. Нам сюда.
При этом он показал на дверь без каких-либо надписей, после чего прошел сквозь нее, не открывая створок. Я же решил не экспериментировать и дверь открыл.
Помещение было пустым. Это я успел разглядеть еще на пороге. Стоило же Валерию выйти на середину комнаты, как в ней самым волшебным образом появилась мебель.
– Я заказал деловой кабинет, – сказал он, – так разговаривать будет удобно. Садись в кресло.
Я опустился на предложенное место. Валерий сел за шикарный письменный стол.
– На той Земле, где все еще живы, для завязки разговора я предложил бы тебе сигарету или выпить, – сказал он. – Здесь у нас всего этого, понятное дело, нет, да и, как мне кажется, ты в этом не очень-то нуждаешься.
Я прислушался к своим ощущениям. Действительно, я ничего подобного не хотел: ни есть, ни пить, ни курить. Я даже не нуждался в женской ласке. У меня ничего нигде не болело, не чесалось, не свербило. Я не ощущал собственного веса, а также хоть какой-либо усталости от своих действий. Не пробовал, но был полностью уверен, что запросто смогу сесть на шпагат, подтянуться на перекладине тысячу раз, встать на голову и совершить еще множество подобных оригинальных поступков из категории тех, которые ранее были мне абсолютно недоступны. Но в то же время, честно говоря, я не мог сказать, что эти вновь появившиеся способности сильно меня радовали. Я ведь осознавал, что с потерей своего тела, своих мускулов, пусть и дряблых от сидячей работы, своего изработавшегося сердца и почти здоровых легких, с потерей своих хронических болячек в виде гипертонии, колита, перхоти на голове и грибка на ногах я потерял все.
У меня не сохранилось ни чувств, ни желаний, ни нормального тела. Я был уже не я. У меня не было ни фамилии, ни имени, только временный номер для той регистратуры, где я только что был. Существо с моим именем и фамилией прекратило свое существование и после захоронения на одном из кладбищ перейдет в другую субстанцию. А что же осталось?
Я вытянул вперед руку. Я видел ее. Но не совсем так, как раньше. Я вдруг понял, что это была только видимость руки. При желании я мог – я чувствовал это – сделать ее мускулистой, как у культуриста, или изящной, как у девушки, но зачем? За те сорок восемь лет, что успел прожить на Земле, я привык к своему прежнему телу и, видимо, по этой причине и теперь неосознанно продолжал сохранять его формы. Хотя в последние лет десять я не был от него в восторге. Здесь же эта сохраняемая мной видимость была нужна как оболочка для моего разума, моего сознания.
Ведь от меня прежнего до этого момента только сознание еще и существовало. Так что же, может, именно наше сознание мы и определяем как душу? На этот вопрос я пока еще не знал ответа.
Валерий сидел молча и с любопытством смотрел на меня. Вряд ли он мог в точности читать мои мысли, но, судя по всему, догадывался, о чем я думаю.
– А ты дозреваешь, – произнес он, как только я перестал думать о себе и обратил свое внимание на него.
– Как это? – спросил я.
– В этом и заключается твое отличие от тех душ, что ты видел в приемной. Сначала ты вроде как они. Ни внешне, ни внутренне ничем не отличаешься, но чем больше здесь находишься, тем больше начинаешь понимать. Здесь в тебе просыпаются все предыдущие знания, которые ты приобрел за прошлые воплощения или реинкарнации, если тебе это слово понятнее.
– Так что, я уже жил на Земле?
– Да и, наверное, неоднократно. Это можно выяснить по уровням, пройденным тобой.
– Ничего не помню, – признался я.
– Да сейчас это и не важно, – ответил мой собеседник. – Перед уходом, возможно, вспомнишь. Если захочешь уходить. – Куда уходить?
– Куда-куда – на Землю. Но это все, если суд пройдешь нормально.
– Так что, меня еще могут оживить? – удивился я.
– Нет, конечно, – ответил Валерий. – Кому это надо. Начнешь все заново с пеленок, с чистого листа, так сказать, с нового незамутненного сознания. Как говорят в некоторых местах: «На свободу с чистой совестью».
– Ничего пока не понял.
– Поймешь. Да вот сейчас можно пролистать твое дело и на твоем же примере пояснить. Хочешь? – спросил он.
Я кивнул и сказал:
– Давай попробуем.
Валерий снова взял мой пластиковый пакет и положил его на стеклянный экран, вмонтированный в его рабочий стол. Точь-в-точь такой же, как в регистратуре.
Пакет снова засветился алым цветом.
– Цвет свидетельствует о категории души, – начал он свое пояснение.
– Это я уже понял, – ответил я.
– А вот теперь мы определим твой уровень… О, у тебя был четвертый.
– И что это значит?
– Ты должен был заниматься развитием своих творческих задатков. Писать, рисовать, ваять, снимать фильмы, быть артистом или музыкантом, выступать с концертами, – ответил Валерий. – Было такое?
Несколько озадаченный я недоуменно произнес:
– Не совсем. Насколько помню, ни артистом, ни художником я не был. И как-то даже не тянуло. Работал обычным инженером, и меня это вполне устраивало. Я даже не был изобретателем и рационализатором, просто тянул профессиональную лямку и выполнял то, что от меня требовали. Хотя в одном месте свербило, и я пописывал.
– Стихи?
– В основном прозу. Мне казалось, что проза у меня получается лучше, хотя и стишками баловался, особенно когда на знакомых дам хотел произвести впечатление.
– Ну и как успехи?
Валерий смотрел на меня не без интереса.
– Дамам нравилось, а вот редакторам почему-то нет, – ответил я. – Несколько раз я пытался ступить на тропу большой литературы, посылая рукописи в различные издательства и «толстые» литературные журналы, но на все мои обращения только один раз пришел вежливый отказ, а из остальных мест даже не соизволили ответить.
– Не… Ну, значит, ты все-таки хоть что-то пытался сделать?
– Да, но, видимо, не слишком настойчиво. Мне это могут поставить в вину?
– Могут, – вполне серьезно ответил Валерий.
И я понял, что действительно могут и поставят. Впервые я почувствовал какое-то беспокойство. Знакомое с детства сочетание слов «Божий Суд» наконец-то произвело конкретное впечатление, это впечатление и поселило в душе беспокойство.
– Ну вот и попробуй обосновать свои аргументы, когда тебя об этом спросят, – посоветовал Валерий, почувствовав мое напряженное состояние. И, видимо, пытаясь отвлечь меня от размышлений, он продолжил свой рассказ: – Итак, как я говорил, ты проходил четвертый уровень. Достаточно высокий. Первый – самый легкий. Либо за счет безгрешной жизни, либо по праву рождения ты должен был попасть в состав избранных. Попасть в избранные по праву рождения – скорее исключение, чем правило. Для этого нужно, чтобы твоими родителями оказались двое избранных более высокого уровня – второго или даже выше. Это событие маловероятное. Их так мало на этой земле. Проще за счет безгрешной жизни.
– Безгрешной жизни? – удивился я. – Кем же надо быть? Монахом?
– Совсем нет, – ответил мой собеседник. – Монахом – это перебор. Вера – во втором уровне. Чаще всего это происходит, если ты просто не дожил до той поры, когда грешат. Хотя, впрочем, всякий из вновь живущих имеет право на избранность, и совсем не обязательно для этого умирать в младенчестве. Можно прожить долго по земным меркам и заслужить это право, но жить надо порядочно. Только трудно это.
Он опять положил мою папку на свой экран и совершил действие, похожее на перелистывание страницы. Я увидел самые яркие страницы своей первой судьбы: я – восьмилетний мальчишка – стою на каком-то высоком косогоре. За спиной вздымаются заросшие лесом горы, а внизу бежит быстрая и холодная речка, голубая-голубая под заливающим все солнечным светом. Дальше, за рекой, – наше село с приземистыми домишками и высокой церковью с зелеными куполами. Рядом со мной другие мальчишки, мы вместе пасем коней. Ребята болтают о чем-то, смеются, а я, не слушая их, завороженно любуюсь окружающим прекрасным миром…
Все это было достаточно давно, где-то в конце XIX века. Потом я увидел мать. Она любила и баловала меня, младшенького. Были у меня еще два старших брата и сестра и отец – строгий, высокий черноусый мужчина, почему-то всегда с топором за поясом…
Валерий снова убрал папку с экрана.
– Это твое последнее лето. 1867 год. Осенью этого года во время сплава леса – твой отец был лесорубом и сплавщиком – ты упал с плота и утонул, не дожив до девятого дня рождения трех недель. Так почти все мы. Я тоже в первой жизни прожил недолго, умер от тифа.
– Значит, попадание в наши ряды – это судьба всех рано умерших детей?
– Тот пацаненок, про которого ты сейчас подумал, такой участи не удостоится. Даже ребенку не позволено нарушать заповеди.
Я не удивился, что Валерий прочел мои мысли о мальчишке-токсикомане, виденном мной в регистратуре.
– Какие заповеди? Библейские? – не без иронии поинтересовался я.
– Это скорее наши заповеди в несколько искаженном, упрощенном виде вписаны в Библию, а не наоборот, – достаточно сурово ответил Валерий. И тут же без паузы добавил: – Сложней пройти второй уровень. Это уровень веры и убеждений. Тут у каждого свой путь. Самая закавыка в том, что ты получаешь все, чтобы не пройти его. Искушения на каждом шагу.
– Проделки дьявола? – поинтересовался я.
Мой собеседник только улыбнулся.
– Дьявол как субъект – падший ангел, не имеет к этому никакого отношения, – пояснил он. – Ведь дьявол – он не вне, он внутри нас. Всякое благо сверх меры является искушением. Дьявольским искушением. Когда тебе все дано от рождения: сила, молодость, красота, богатство, власть, – трудно быть скромным и обходиться минимумом. Именно в этом и проявляется искушение. Зачем трудиться, когда ты можешь просто эксплуатировать то, что дано тебе от природы. Главное на этом этапе – выработать в себе упорство, терпение, трудолюбие и закрепить в своем характере те же заповеди. Нужно твердо усвоить, что можно, что нельзя, как можно поступать, а как нет. На этом этапе самый большой отсев. Процентов девяносто пять новых избранных прекращают свое существование во второй жизни, не получая нового тела для третьей. Ведь совсем не трудно умереть в младенчестве или детстве, не совершив грех. Трудно так прожить целую жизнь. Ну а что касается тебя, то ты выбрал путь служения Господу.
От вновь положенного Валерием на экран пакета и возникшего при этом красного свечения мысли мои прояснились, и я, как и в прошлый раз, увидел второй этап своей судьбы.
Немецкий поселок где-то возле Николаева, на юге Малороссии.
Меня зовут Хайнрих, я средний сын Фердинанда Горха. Мой отец, полноватый краснолицый мужчина – богатый и крепкий хозяин. У него пашня, скот, батраки. Мать – тихая забитая женщина, свято соблюдающая традицию трех немецких «К»: дети, церковь, кухня. Видимо, именно в нее я довольно тихий и религиозный мальчик. В отличие от других детей, мне нравится ходить в кирху, нравится торжественность обрядов, одеяния священников, запах свечей. Я выучил все молитвы и знал все обряды, совершаемые в нашей церкви. Через некоторое время по просьбе матери отец разрешил мне стать служкой в церкви.
Ему не очень нравилась эта идея, по его мнению, и в хозяйстве мне бы нашлось дело. Нужен и свой агроном, и свой ветеринар, и есть возможность отдать меня – очень способного в учебе мальчика – в любой университет, но, скрепя сердце, он согласился с матерью и моим желанием, надеясь, видимо, таким образом через меня заключить с Господом Богом взаимовыгодную сделку. Для отца это едва ли не единственная возможность соблюсти долг христианина, поскольку жить он любил, не особо оглядываясь на заповеди Господни: и служанки от него беременели, и выпить он был не дурак, и объедался сверх меры, однажды даже до апоплексического удара…
Боже, как я гордился собой, когда мне впервые разрешили облачиться в нарядную церковную одежду. Как сейчас помню, это было на Пасху.
Потом была учеба в семинарии, первый приход недалеко от Варшавы, тогда Польша входила в состав Российской империи. Конфликт со сластолюбивым и жадным епископом и, как следствие, ссылка в маленький и бедный приход где-то под Саратовом. Потом две революции в России. Одна минула меня своим черным крылом, а вот вторая зацепила. Чекистские застенки, объявление врагом народа и расстрел в декабре 1918 года.
Все эти картинки промелькнули в моей памяти с невероятной быстротой, а Валерий между тем продолжал:
– Самое забавное на втором этапе, что большинство избранных женского пола, прошедших его, отказываются от дальнейших испытаний, переходя в обслуживающий персонал.
– Почему? – удивился я.
– Потому что они женщины. Сейчас одна из них сюда войдет, и ты все поймешь сам.
Действительно, через несколько секунд в кабинет, открыв дверь, вплыло одно из тех существ, что сидели за конторкой в приемной. Валерий улыбнулся ему и сказал, что оно может присесть. Существо присело на появившееся кресло и словно сняло с себя какое-то покрывало. То, что я увидел, производило впечатление: очень, очень красивая темноволосая женщина с изящной фигурой сидела перед нами, положив ногу на ногу. Это была женщина без изъянов, любое ее движение было прекрасным. Природное изящество сквозило в каждом ее жесте. Валерий спросил у нее что-то про их дела. Красавица ответила приятным грудным голосом.
Да, если бы я встретил такую особу при жизни, я бы, пожалуй, мог влюбиться в нее с первого взгляда, а здесь и теперь мне оставалось только на нее любоваться. Что я и делал.
Надо заметить, что и прекрасная незнакомка, отвечая на вопросы Валерия, поглядывала на меня не без любопытства. Только одно почти незаметное обстоятельство слегка портило красавицу. Она не дышала. Почему-то до встречи с ней я не замечал этого свойства ни у себя, ни у других встреченных душ, а сейчас вот у нее отчего-то заметил. Наверное, потому, что женская грудь, не вздымающаяся слегка от дыхания и волнения, напоминает скорее о каменной статуе, чем о живом существе.
Как только я это осознал, мне стало грустно. Все-таки у живого существа есть некоторые свойства, о которых можно сожалеть, даже имея право на вечность.
Поговорив с Валерием на производственные темы и получив от него пластиковую карту с заданием внимательно над ней поработать, красавица встала с кресла и, вновь превратившись в бесполое существо, удалилась.
– Ну, теперь понял?
В ответ я молча кивнул.
– Не каждая женщина готова отказаться от права на такую внешность, от такой красоты ради надежды на возможность сделать карьеру в вечности, – продолжил свою мысль Валерий. – Тем более что на третьем этапе ей предстоит превратиться в сушеный синий чулок.
Я понял его без лишних пояснений. Третий этап означал бесконечную учебу – этап получения знаний. Здесь красота тела и физическая сила были не нужны, и все избранные получали заурядную внешность и незавидные стартовые возможности.
Лично я родился в 1919 году в семье сапожника Якова Ласкина недалеко от Могилева. Шесть сестер и братьев. Крикливая и неряшливая мама, в то же время добрая и заботливая. Отец – маленький, суетливый человечек, часто слегка поддатый. На этом фоне третий ребенок – мальчик, с детства проявивший недюжинные склонности к обучению. Я сам в пять лет научился читать, используя для этой цели вывески и плакаты. Поскольку книг дома было мало – в основном учебники старшего брата, – то я стал читать их. К семи годам я прочел все за первые три класса. Не только прочел, но и усвоил. Тут родители почувствовали неладное и с не свойственной им до этого предприимчивостью стали заниматься моим образованием.
Я помню, как мы с отцом ехали на поезде в Могилев к его двоюродной сестре. Отец был в черном драповом пальто, считавшемся парадным, тщательно выбрит, а к привычному запаху кожи и клея, исходящему от него, примешивался ядреный аромат дешевого одеколона.
В разговоре со своей кузиной он был подобострастен, но настойчив, и они сошлись в цене за мое проживание. Как результат, отец один вернулся домой, а я поступил учиться в городскую школу. Я оправдал ожидание родителей: не только с отличием закончил сначала семилетку, а затем и десятилетку, но и сразу поступил в Московский медицинский институт.
С какой гордостью родители демонстрировали меня родственникам в нашем местечке, когда я приезжал на летние каникулы! Мать не знала, куда меня посадить, и смотрела снизу вверх. Как же – московский гость!
А потом была война. В какой-то мере мне повезло. В то лето я сначала сдавал летнюю сессию, а потом с друзьями собирался ехать в Крым. Ведь я, в отличие от своих родных, не попал на шестой день войны в оккупацию – немцы появились в нашем местечке так быстро и неожиданно, что никто не успел уехать.
Я не был, подобно родным и большинству наших соседей, отправлен в минское гетто и уже оттуда не прошел скорбным путем на Голгофу – в лагерь смерти Саласпилс. О том, что я остался один на всем белом свете, мне довелось узнать лишь в марте 45-го года.
По состоянию здоровья – большая близорукость и плоскостопие – я не был признан годным для действующей армии, да и в медиках страна нуждалась не меньше, чем в солдатах, а у меня уже было четыре курса за спиной. Сперва учебу приходилось совмещать с работой в госпитале. Тяжелое было время, но зато какая практика! Потом звание военврача и служба в эвакогоспитале.