Немецкая философия. Философия времени в автопортретах. Том 3. Под редакцией д-ра Раймонда Шмидта

Мой путь и цели

I.

Γηρασχω αει πολλα διδασχομενος. «Я старею, но не перестаю расти». Это изречение Солона все чаще становится девизом моей жизни. В свои 67 лет я все еще чувствую себя зарождающимся человеком, зарождающимся человеком, который, по известному выражению Гете, всегда будет благодарен. Благодарным и восприимчивым к каждому новому факту, к каждому новому пути исследования и всегда готовым внутренне переработать то, что появилось. Основные черты моего взгляда на мир и жизнь закладывались в течение многих лет и были представлены и обоснованы в моих книгах, особенно в поздних изданиях «Введения в философию». Тем не менее, только в последнее время, и особенно благодаря опыту мировой войны, я научился в полной мере осознавать огромное значение и эвристическую ценность социологического подхода. Этот новый метод проливает совершенно новый свет на проблему познания, которая до сих пор лишь изредка рассматривалась с этой точки зрения. Но и в области этики, эстетики, философии религии, философии права и философии государства будут стимулированы новые вопросы и найдены новые ответы на старые вопросы.

Я пока не могу сказать, хватит ли у меня самого времени и сил, чтобы довести идеи, стимулируемые новым подходом, до зрелости и представить их результаты в подходящей для них форме. Именно поэтому я рад воспользоваться возможностью, которую предоставляет мне эта «самопрезентация», чтобы показать пути, которые привели меня к философии, кратко резюмировать то, что, по моему мнению, я нашел на своем пути, и в особенности указать на цели, которые я имел в виду и все еще имею в виду. Возможно, эти цели станут новыми указателями для того или иного человека.

В университете я изучал только классическую филологию и прилежно занимался французским и английским языками. Затем в течение более тридцати лет я работал учителем латыни, греческого, немецкого и философской пропедевтики в гимназии. Обе профессии, филологическая наука и школьное преподавание, сильно повлияли на тематику и характер моего последующего философствования. Интенсивное изучение языка привело меня к психологии, и под влиянием трудов Штейнталя я вскоре убедился, что не логическое, а только строго психологически ориентированное рассмотрение языковых образований может открыть истинное и полное понимание языковой мысли и формы. Поэтому в течение многих лет я выступал за то, чтобы в преподавании классических языков как грамматика, так и интерпретация были поставлены на психологическую основу. Мой богатый педагогический опыт укрепил меня в убеждении, что преподавание древних языков особенно подходит для того, чтобы дать ученикам возможность проникнуть в мастерскую души. Своим занятиям классической филологией я обязан также пониманием почти неисчерпаемого богатства греческого духа, и поэтому я с особой теплотой и решительностью выступал за сохранение гуманистической гимназии. Только совсем недавно я смог показать, что античность особенно подходит для введения в социологическую мысль.6

Я считаю, что своими многолетними занятиями в гимназии я обязан своей особенно сильной потребности в ясности, которая не оставляет незамеченным ни одного темного пятна в поле мысли. Именно в школе я впервые научился говорить бегло и связно, а также приобрел способность излагать трудные и сложные проблемы так ясно, чтобы они казались понятными даже неспециалисту. Впоследствии это пригодилось мне для написания книг и академических лекций.

Однако профессия преподавателя также привела меня к философии. Еще совсем молодым учителем мне поручили преподавать философскую пропедевтику, то есть логику и психологию, в двух высших классах. Готовясь к этим урокам, я все больше и больше погружался в проблемы, чему немало способствовало и то, что я почти везде вступал в конфликт с введенными учебниками. Благодаря исследованию соотношения грамматики и логики у Аристотеля я получил официальную квалификацию преподавателя философской пропедевтики и таким образом все глубже погружался в философию. Для моих расширившихся интересов научные занятия классической филологией, в которой зачастую наибольшее значение придается точной работе над деталями, казались слишком узкими и ограниченными. Переход происходил медленно и постепенно, и я так и не смог полностью отстраниться от классической филологии. Однако с выходом в свет моего учебника по психологии (1-е изд. 1888 г.) поворот к философии все же был предрешен.

Филологические науки и преподавание в школе дали мне, таким образом, непосредственный толчок к философским размышлениям и привели в действие философские зародыши, которые, возможно, присутствовали во мне, но были неосознанными. Однако, помимо этих двух моментов, я должен указать на существенно иной источник, который, как мне кажется, я знаю сегодня, дал содержание, силу и направление всему моему взгляду на мир и жизнь. Речь идет о строго религиозном воспитании, которое повлияло на меня в ранней юности. Не знаю, кто из мыслителей сказал, что поверхностный подход к философии уводит от Бога, в то время как тщательное, глубокое размышление возвращает нас к Нему. Я на собственном опыте убедился в истинности этого высказывания. Мои родители были набожными евреями, и моя мама говорила: «Кто не приносит жертву религии, тот не приносит ее вообще». Еврейские диетические законы строго соблюдались, а религиозные праздники отмечались радостно и торжественно. Кроме того, три года своей ранней юности (с 15 до 13 лет) я провел в доме благочестивого и ученого раввина, где досконально изучил Ветхий Завет на языке оригинала, полностью освоил грамматику иврита, а также познакомился с Талмудом.

Этический монотеизм пророков, пламенная любовь к Богу в Псалмах и Книге Иова предстали передо мной в полной силе языка оригинала и глубоко укоренились в моей душе. Однако позже я на некоторое время попал в материалистическое течение времени и с энтузиазмом прочитал, в частности, «Историю творения» Геккеля. Только благодаря интенсивным занятиям языком и особенно преподаванию в гимназии я все яснее и яснее осознавал независимость духовного начала в человеке, так что не мог найти удовлетворения в материализме. С другой стороны, я нашел в очищенном от всякого антропоморфизма понятии Бога, как я позже встретил его у Филона и у еврейских религиозных философов средневековья, затем в понятии Бога, столь ярко подчеркнутом у пророков и в некоторых псалмах (особенно в Пс. 15), в единстве религии и морали, но особенно в обращенном к жизни направлении мысли и воли, пронизывающем всю еврейскую литературу, а также в высокой оценке знаний, которая так эффектно выражена в «Изречениях отцов», были заложены основы взгляда на мир и жизнь, который одинаково удовлетворяет и разум, и душу. Иудаизм, осмысленный и очищенный в этом смысле, является для меня суммой религиозных и моральных убеждений, которые не противоречат ни одному научно доказанному факту, не требуют святотатства интеллекта и не приводят к установлению двуединой истины. В этом я чувствовал близкое родство с Германом Коэном, хотя мне приходилось решительно бороться с его философским априоризмом.

Краткий рассказ о моей жизни покажет, как и в каком порядке эти различные мотивы повлияли на мою философию.

II.

Я родился н. октября 1854 года в богемской деревушке под названием D he nie, которая находится между городами Хрудим и Пардубич. Мои родители держали там винокурню и ферму. Первые уроки мы получали от репетиторов, причем мой отец уделял особое внимание изучению иврита и Библии. После его ранней смерти я попал к вышеупомянутому раввину, который также вел мои первые занятия в гимназии. Через три года я стал учеником пражской гимназии Кляйнцайтнера и в 1872 году сдал там выпускной экзамен. В гимназии я интересовался математикой, немецкой литературой и особенно классической филологией. Шиллер был моим любимым поэтом, и мое восхищение этим великим умом, который некоторое время недооценивали, не только не уменьшилось до сих пор, но даже возросло в последние годы. В эссе, посвященном его столетнему юбилею (1905), я попытался осветить его значение для настоящего и будущего.

Все четыре университетских года (1872—1876) я провел в Праге и посвятил себя исключительно классической филологии. Самые ценные рекомендации я получил от археолога Бенндорфа и историка Отто Хиршфельда. Я принудительно изучал «практическую философию» у гербартиста Фолькмана и дидактику у Вильмана. Но ни один из этих колледжей не произвел на меня глубокого впечатления, и поэтому в университетские годы философия оставалась для меня чужой и αδιαφορον (чем-то безразличным). Благодаря Бенндорфу я нашел материал для своей докторской диссертации, что характерно для моего сильного интереса к лингвистическим вопросам. Бенндорф доверил мне расшифровку большой греческой надписи второго века до нашей эры. В то же время в семинаре Хиршфельда мы читали Полибия, жившего в тот же период. Я понял, что язык надписи поразительно похож на стиль Полибия. Это стало моей диссертацией, которая появилась под названием «Die Inschrift von Sestos und Polybios» в «Wiener Studien» в 1879 году и цитируется по сей день.

В 1876 году я стал помощником учителя в немецкой гимназии в Праге и оставался на этой должности в течение двух лет. За это время я сдал экзамен по классической филологии, а затем и докторский экзамен. Теперь я впервые тесно соприкоснулся с философией. Антон В. Леклер, работавший в той же гимназии, пытался заинтересовать меня своими эпистемологическими исследованиями, которые он в то время только начинал. Он был полностью пропитан неопровержимостью феноменализма и умел с особой энергией отстаивать свою точку зрения. Уже тогда что-то внутри меня инстинктивно восставало против такого взгляда на мир, но я ни в коем случае не был в состоянии логически опровергнуть аргументы Леклера. Готовясь к так называемому «философскому viva voce», я время от времени обращался к Леклеру за разъяснениями по сложным моментам Кантовской критики познания. После одной из таких бесед он, к моему большому удивлению, сказал мне: «Я предсказываю, дорогой коллега, что однажды вы полностью переключитесь на философию». В то время я не мог и не хотел в это верить, но это заявление произвело на меня сильное впечатление.