Степные врата: Шесть калмыцких мистерий

– Ты знаешь, что такое медная дорога? – спросил он.

– Дорога в ад для грешников, – ответил Сангал. – Золотая – для святых, серебряная – для праведников, медная – для убийц и лжецов.

– А сколько отделений в аду?

– Восемнадцать, учитель.

– И какие муки в восемнадцатом?

Сангал замолчал. Он знал, что в первом отделении грешников жарят на сковородах. Во втором – морозят льдом. В третьем – режут на части и собирают заново. Но восемнадцатое… О нём не говорили вслух.

– Я покажу тебе, – сказал Эренцен. – Но сначала ты должен понять, почему Гелюн умер так рано и почему его душа уже сейчас, ещё не покинув тело, идёт по медной дороге.

Старый Лама встал, взял с алтаря медный колокольчик и позвонил один раз. Звук был низким, похожим на стон.

– В древние времена, – начал Эренцен, – закон Джайк ограничивал число духовных при каждой кибитке. Мудрые предки знали: чем больше жрецов, тем больше ложных обещаний. Теперь же наши правители духовенства нарушили этот закон. Они окружили себя туменами мальчиков и юношей, постриженных в духовные. Со всех молодых тунеядцев, избегающих работы и службы, они собирают большие деньги. И каждый из этих юношей, как только получает накидку оркимджи, начинает торговать надеждой.

Он помолчал.

– Гелюн был одним из них. Он не верил в Бурханов. Он верил в золото. Но Бурханы – даже самые низшие из них – слышат каждое слово. И когда человек говорит: «Я умолю Бурханов о переселении твоей души в тенгри», а сам при этом думает только о монетах, его собственная душа начинает ржаветь, как железное кольцо, приковавшее мир к небу.

– Что же мне делать с его телом? – снова спросил Сангал.

– Ты слышал его последние слова, – сказал Лама. – Он просил положить его на высокий камень. Сделай так.

– Но это против обычая! – воскликнул Сангал. – Мы всегда хороним умерших. Поминаем их гурюмом. Раздаём имущество.

– Имущество? – горько усмехнулся Эренцен. – У Гелюна не было имущества. Он всё отдал за обещания, которые не мог исполнить. Он умер нищим. И это – его истинное наказание.

Часть вторая: Камень в степи

Сангал и двое манжиков – учеников веры – отнесли тело Гелюна в степь. Они нашли большой плоский камень, поросший лишайником, и положили тело покойного на него, лицом к вечному небу.

Вокруг сразу же начали кружиться птицы. Не журавли – те были святыми, и они не питаются мертвечиной. Кружились вороны.

Сангал прочитал молитву:

«Молю, чтобы умершего земнородного водворить со святыми в вечное блаженство…»

Но когда он открыл глаза, чтобы завершить обряд, то увидел нечто странное. Тело Гелюна начало светиться. Не ярко – как тлеющий уголь, который забыли засыпать золой. Из груди поднимался слабый золотистый дым, и в этом дыме Сангал различил лицо – не лицо Гелюна, а чьё-то другое, чужое, с закрытыми глазами.

– Он пытается выйти, – прошептал один из манжиков. – Но не может.

– Потому что дорога медная, – ответил второй. – Она тяжёлая. По ней не идут – по ней ползут.

Сангал вспомнил учение: ад находится между небом и землей. Он висит там, невидимый для живых, но доступный для мёртвых. Восемнадцать отделений. Восемнадцать видов мук. И мучения эти не вечны – они длятся несколько миллионов лет. Но для того, кто страдает, миллион лет – это как вечность.

Он закрыл лицо руками и отвернулся.

– Идём, – сказал он манжикам. – Мы ничего не можем сделать. Теперь его судит Судия – тот, кто сидит на золотой, серебряной или медной дороге, в зависимости от грехов.

Они пошли обратно в хотон. Но всю дорогу Сангал чувствовал за своим правым плечом чей-то взгляд. Он оборачивался – никого не было. Только ветер гнал перекати-поле, и вдалеке маячили всадники.

– Тенгри? – спросил он сам себя.

– Нет, – ответил ему ветер. – Мы ниже тенгров. Мы – воздушные духи, которые застряли между смертью и рождением. Мы ждём своей очереди уже три тысячи лет.

Сангал осенил себя трижды и ускорил шаг.

Часть третья: Ночь астролога-зурхачи

Вернувшись в хотон, Сангал застал странное оживление. У кибитки старого нойона Дорджи толпились люди. Горели факелы. Кто-то плакал.

– Что случилось? – спросил Сангал у первого встречного манжика.

– Нойон вызывает зурхачи, – ответил тот, бледнея. – Его младший сын, трёх лет, сел на порог. Сел и засмеялся. А когда мать подбежала, чтобы оттащить его, он сказал: «Я скоро уйду. Я уже видел медную дорогу. Она красная, как язык у верблюда».

Сангала пробрал озноб.

Он пробился сквозь толпу и вошёл в кибитку нойона. Внутри, вокруг очага, сидели старейшины. Нойон Дорджи – грузный мужчина с лицом, изрытым оспой – держал на коленях сына. Мальчик был бледен, но спокоен. Он смотрел прямо перед собой и улыбался.

– Зурхачи ещё не пришёл? – спросил нойон.

– Я здесь, – раздался голос из тёмного угла.

Из тени вышел старик. Он был одет в чёрное, без шапки и перевязи – не духовное лицо, а особенный жрец, занимавшийся единственно назначением дней счастливых и несчастных. В руках он держал огромную книгу, переплетённую в кожу человеческого цвета, с гиероглифическими знаками, начертанными во времена отдалённые.

– Я вычислил час его рождения, – сказал зурхачи, не здороваясь. – Он родился в год Огненной Лошади, в месяц замерзающей воды, в час, когда змеи уползают в норы. Ему суждено умереть на третьем году жизни, если он сядет на порог.

– Он сел, – глухо сказал нойон.

– Тогда он умрёт через семь дней. Я не могу изменить то, что написано в старых книгах. Я могу только сказать – когда именно и от чего.

– От чего? – спросил нойон, и в голосе его прозвучала надежда. Может быть, можно будет предотвратить?

Зурхачи раскрыл книгу. Знаки на страницах шевелились, как черви. Он водил пальцем по строкам и шептал что-то на Тангутском языке.

– Он умрёт от укуса змеи, – сказал наконец зурхачи. – Но это не важно. Важно другое. Его душа после смерти пойдет не в ад и не в рай. Она будет ждать. Потому что мальчик – это не человек. Это знак. Бурханы послали его, чтобы напомнить вам о четвёртой эпохе.

В кибитке стало тихо. Даже огонь перестал потрескивать.

– Объясни, – потребовал нойон.

– Четвёртая эпоха, – сказал зурхачи, закрывая книгу, – это время, когда умершие возвращаются из ада на землю. Благотворный дождь омоет землю от крови. Люди подружатся с добродетелью и будут жить по восемьдесят тысяч лет. Но до этого наступит третья эпоха – море крови. Ваш сын – первый из тех, кто вернётся после моря. Он пришёл слишком рано. Поэтому он и сел на порог – потому что он ещё не понял, жив он или мёртв.

Нойон встал. Лицо его было белым, как сарацинское пшено из жертвенных чаш.

– Уходите, – сказал он. – Все уходите.

Сангал вышел последним. На улице он поймал зурхачи за рукав.

– Это правда? – спросил он. – Мальчик действительно умрёт?

Зурхачи посмотрел на него. Глаза у старика были жёлтыми – как у птицы.

– Правда, – сказал он. – Но не в этом суть. Суть в том, что он сказал о медной дороге. Дорога красная, как язык верблюда. Это – знак для тебя, Сангал.

– Для меня?

– Ты следующий Гелюн, – сказал зурхачи. – Тебе решать: пойдёшь ли ты по золотой, серебряной или медной дороге. Мальчик умер, чтобы ты увидел свой выбор.

Он развернулся и исчез в темноте, унося свою страшную книгу.

Часть четвёртая: Гурюм и наследство

Мальчик умер через семь дней, как и предсказал зурхачи. Его укусила змея – маленькая, песочного цвета, выползшая из трещины в полу кибитки. Нойон Дорджи убил змею, раздавил её ногой – но потом испугался, потому что ходить по золе или давить живое ногой было грехом.