- -
- 100%
- +
«Вот это жизнь!..» – сказал себе отец Герасим.
Новое и радостное открывалось во многом том, чего он раньше не замечал. Перед окном двумя развилками свешивался куст чахлой березки. Отец Герасим давно собирался срубить его, потому что ветви затеняли свет, но все откладывал. И теперь тихая жалость и любовь к деревцу – как к живому существу – проникла в него.
– Нет, оставлю!.. Не буду рубить!.. – умиленно решил он, ловя с жадностью дары щедро рассыпанной кругом жизни…
Вспомнил, как заботливо и любовно ухаживали за ним все во время болезни.
Светлое, благодарное и умиленное стало расти в нем. Точно он прозрел и понял не умом, а всем сердцем какую-то тайну, скрытую от него раньше…
«Да, подумал он… – Вот теперь я знаю… постиг!.. Бытие имеет два лика, – темный и светлый… Смерть – это темный лик, а жизнь светлый… Я видел темный лик, и потому мне теперь яснее и понятней светлый…
Он улыбнулся от того, что так легко нашел мыслью нужную и важную истину…
«Ведь, я раньше и не жил по настоящему-то!.. – продолжал он… – Ну, что – если бы я умер?.. Что осталось бы для души?.. Ничего!.. Разве я знал настоящую радость?.. Нет!.. Стуколки, граммофоны, вечеринки – разве это нужно для души?..
Тонечка не понимает этого!.. Славная она!.. Как самоотверженно ухаживала она за мной, – но не понимает!.. И я сам виноват!.. Разве и с нею я жил так, как нужно?.. Нет… Мы жили для себя, для хозяйства, для тела, – и не для души… Почему это так?.. За четыре года я даже ни разу не поговорил с нею по-настоящему ни о чем высоком и духовном… Почему?..
Надо иначе жить… иначе!..» – решил он.
И когда Антонина Васильевна вошла в кабинет, она заметила в лице о. Герасима выражение какой-то особенной просветленной ясности.
– Ну, вот и хорошо, что тебе лучше, – радостно сказала она и нежно взяла его за руку…
– Да, да, Тонечка!.. – мягко и умиротворенно заговорил он… – А главное хорошо, что я себя совсем другим человеком чувствую… Знаешь, – хочется сделать что-нибудь хорошее, – для души!.. Забыли мы душу, Тонечка!.. За суетой да заботами забыли!..
– Что ж, Геня, – покорно ответила она… – Доброе дело сделать можно… Когда иные люди от смерти избавляются, то даже большие обеты перед Богом дают…
– Обеты, Тонечка, не то… Не о том я говорю… Не сегодня только и не завтра, а всю нашу жизнь перестроить нужно!.. Для души… Понимаешь?..
От слабости и волнения, ему стало трудно договорить начатую мысль.
К вечеру приехал фельдшер… Как всегда он был стремителен и весел.
– Воскресший из мертвых!.. – приветствовал он о. Герасима… – Как себя чувствуете?.. Вел-ликолепно!.. Пульс восстановлен!.. Теперь быстро на поправку пойдете… А я, ведь, к вам сразу по двум делам: на вас вот взглянуть и еще холерный барак в Суховедринке открываем… Не слышали?..
– Поздненько вы хватились… поздненько!.. – сказал о. Герасим…
– Что ж делать?.. Лучше поздно, чем никогда!.. Средств, батюшка, не было… Откуда у нашего земства деньги?.. Сами, батюшка, знаете, все с тех же мужиков!.. Вот и теперь нехватки… Даже гидропультов настоящих нет!..
– Знаете что… – сказал неожиданно о. Герасим… – У меня есть пятьдесят рублей… Не хотите ли их взять?.. На доброе дело!.. А?.. Тонечка, подай-ка мне деньги!..
Петр Иванович изумленными широко раскрытыми глазами смотрел на него.
Антонина Васильевна сняла с гвоздика висевшую на стене большую кожаную сумку.
Отец Герасим стал выбирать из нее серебряные рубли и мятые засаленные мужицкими руками бумажки. А в уме бродили разные мысли:
«Надолго ли сохранятся в нем его благие порывы?.. Найдет ли он поддержку в Тонечке?.. А в других товарищах – священниках?.. И не опустится ли он так же, как и многие прочие?..».
И даже страх охватил его от мысли, что вот когда-нибудь потом, – может быть, скоро, душа его потеряет ту светлую высшую радость, которую сейчас нечаянно нашла.