Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода

Восьмая глава

Синий дворец

Мухаммед-Султан, едва Тимур отпустил его, уехал к себе, но в дом не пошел, а велел постелить постель в саду на широкой тахте под деревьями: он мог еще до свету понадобиться деду, а дед не любил ждать, когда кто-нибудь ему надобился.

Ночной воздух был свеж, влажен, тих. Но царевич много раз тревожно просыпался: то ему слышались глухие голоса с улицы, и он приподымался, прислушиваясь, то казалось, что в ворота стучат, и он сбрасывал одеяло: «За мной от дедушки!»

Опять засыпал и опять вслушивался.

Было бы спокойней ночевать в Синем дворце, да не хотелось летнюю ночь проводить в каменных стенах: с детства дед приучил их всех летними ночами спать в распахнутых шатрах или под сенью деревьев, или в степи под открытым высоким небом.

Дед всех приучал летом кочевать с места на место, ночуя в садах ли, в степях ли, в долинах ли между гор, на берегах ли прохладных рек, в шатрах, окруженных сотнями других шатров, где размещались слуги, воины, приближенные или родичи.

Когда утренний порыв ветра колыхнул листву, Мухаммед-Султан увидел посветлевшее небо и пошел к восьмиугольному водоему, осененному длинными ветвями плакучих китайских ив. С вершин до самой воды свисали их гибкие, как девичьи косы, ветки. Длинные узкие листья плавали в серой, прозрачной, холодной воде.

Пока он мылся, заворковали горлинки, и царевич снова встревожился: «Не опоздать бы!»

Но прежде чем пойти к своему еще безмолвному, спящему дому, он прошел по дорожке, вымощенной восьмиугольными плитками, к островерхому стройному своду новых ворот, сложенных из светлых, как тело, желтоватых кирпичиков.

Над глубокой нишей зодчий выложил цветную мозаику, и она казалась влажной и прохладной в этот ранний час утра.

Через эти ворота Мухаммед-Султан перешагнул в каменный дворик, весь заставленный стопами свежих кирпичей, ящиками с известью, рядами изразцов, разложенных по всему двору в том порядке, как их уложат на стенах.

Здесь строилась мадраса для приюта паломников и просвещенных странников и ханака, куда Мухаммед-Султан втайне намеревался перенести прах какого-нибудь святого, чтобы ханака обрела себе покровителя на небесах.

Горлинки ворковали, давно бы пора ехать в Синий дворец, но за все эти сутки, с того часа, как братья выехали в сарай Кутлук-бобо навстречу Севин-бей, своей матери, не было у Мухаммед-Султана минуты посмотреть на строительство, а посмотреть не терпелось: что выходит из затеи, обдуманной сообща со старым искусным зодчим; что нового возникло здесь за вчерашний день.

По еще не просохшей известке он узнал ряды вчерашней кладки. Определился изразцовый узор на одной линии, составившей ряд синих мозаичных звезд.

Показалось, что сделано мало: как и дед, Мухаммед-Султан был нетерпелив со строителями, ему думалось, что строить можно гораздо быстрей. Он попрекнул бы, даже припугнул бы зодчих за медлительность. Но зодчие еще не пришли. Лишь бездомные каменщики, остававшиеся здесь ночевать на длинных пыльных войлоках вдоль еще сырых стен, спали, прикрывшись домоткаными халатами или серым рваньем. А кому совсем нечем было накрыться, спали, свернувшись комком. Некоторые уже поднялись. Один стоял, упершись ладонями в стену, и никак не мог откашляться.

Мухаммед-Султан прошел мимо, будто они лишь кучи глины и щебня, сваленные у стен.

Выйдя на задний двор, где бывал редко, Мухаммед-Султан вдохнул острый, парной запах конюшен и увядшей люцерны. Конюхи мыли и чистили неспокойных лошадей, прежде чем заседлать и поставить их под навес на переднем дворе, где полагалось держать лошадей наготове. Лошади артачились, но конюхи не решались на них покрикивать в столь раннее время, когда в доме еще спали.

Обходя по голубовато-белой земле черные пятна луж, Мухаммед-Султан вышел к протянутой вдоль длинной стены террасе, накрытой веселой росписью невысокого потолка.

Здесь повсюду сидели домашние рабы и слуги, ожидавшие не царевича, а домоправителя или ключарей, чтобы каждому заняться своим делом – кому нести припасы на кухню, кому отвешивать ячмень на конюшню, кому выдавать известь строителям.

Наскоро одевшись, Мухаммед-Султан поехал к деду, успокаивая себя: «Старик, не смыкавший глаз во всю эту ночь, на заре проспит дольше обычного».

На галерее Синего дворца, где придворным полагалось степенно ожидать приглашения к повелителю, вельможи, съехавшиеся на прием, тревожно толпились, перешептываясь, озабоченные, помрачневшие.

Мухаммед-Султан не остановился расспросить о причинах их тревоги: он, как и дед, не любил спрашивать; предпочитал узнавать обо всем стороной или от проведчиков – самому спрашивать людей считал унизительным для своего достоинства.

В дверях его встретил эмир Шах-Мелик, которого за испытанную верность и смелость любил Тимур. С Шах-Меликом Мухаммед-Султан бывал в походах, бок о бок с ним бился в битвах; случалось им и пировать рядом, и ночевать у одного костра.

– Что-то вельможи сегодня… – пожал плечом Мухаммед-Султан, больше удивляясь, чем спрашивая.

– Государь не велел никого к себе пускать. Он удручен поведением мирзы Мираншаха и не желает видеть людей.

– А вельможи?

Одни говорят: «Государь заболел»; другие: «Опечален, оплакивает участь своего заблудшего сына».

– А государь?

– Никого не допускает к себе.

– Видели его?

– Нет. Приема не будет. Всем разрешено ехать домой. Но все толкутся, ждут: «Может, он пожелал испытать их усердие!»

– А вы?

– Тоже. Вдруг я ему понадоблюсь?

Мухаммед-Султан ничего не ответил и прошел к деду.

Тимур сидел в той небольшой комнате, где в эту ночь заснул армянский купец.

Пушка уже не было: едва он проснулся, повелитель призвал его и долго, придирчиво расспрашивал. Расспросив, велел ему отправиться в одну из келий над дворцовыми кладовыми, а в город не показываться.

– Выспался? – спросил Тимур своего наследника.

В этом вопросе Мухаммед-Султан уловил насмешку: «Я, мол, старик, повелитель мира, если надо, обхожусь без сна, а у тебя, мальчишки, сил меньше, тебе отдых необходим, сон в саду между розами!»

Может быть, Тимур и не насмехался; может быть, это лишь почудилось мнительному, самолюбивому царевичу, но Мухаммед-Султан не сумел скрыть обиды:

– Не до сна было. Ездил домой осмотреть строительство.

– Нравится?

– Медленно работают.

– А ты плетей не жалей. Корми людей мясом досыта и без жалости бей их ремнями. Они станут проворней, дело пойдет веселей.

– Развеселю!

– Ты умеешь!

В этих словах была долгожданная похвала. Еще года за три до этого, перед походом в Индию, дед приказал Мухаммед-Султану построить или обновить крепости на границах с монголами. Тогда намечался поход на Китай и следовало на пути туда поставить передовые войска, сложить надежные припасы для войск, привести в порядок окрестные области.

Мухаммед-Султан обновил обветшавшие стены во многих городах, крепко и хорошо сложил новые надежные крепости, но дед пошел не в Китай, а в Индию, и за событиями индийского похода забылось, как быстро, в глухих степях, воздвиг Мухаммед-Султан стены из кирпича, сумел воодушевить усердных строителей, жестоко наказать нерадивых и подавить непокорных.

Только сейчас, вскользь, сказал дед те два слова, которых Мухаммед-Султан ждал три года: «Ты умеешь!» И Тимур, заметив, что внук понял похвалу, спросил:

– Что во дворце?

– Вельможи толкуют, будто вы, дедушка, вестями о Мираншахе омрачены.

– Это хорошо.

– Не понимаю.

– Пойди подтверди: «Дедушка весь в слезах. Никого не хочет видеть!» А ко мне проведи поодиночке, стороной, эмира Шах-Мелика, эмира Аллахдаду, Рузмат-хана. Поодиночке. А прежде пошли ко мне Улугбека. Прежде, чем приведешь эмиров. Понял? И заготовь указ: эмиру Мурат-хану ехать в те города, что ты строил по границе с монголами. Чтоб он проверил, целы ли там припасы, сколько их там, каковы войска.

– В припасах эмир Мурат-хан не ошибется. А в войсках он мало смыслит, дедушка.

– Запасы проверит, и хорошо. Надо, чтоб он это время был подальше от сестрицы, от царевны Гаухар-Шад. Пока он здесь, ей в Герате многое слышно из того, о чем шепчутся в Самарканде. А зачем им там все слышать?

– Вчера от него поскакал гонец с письмом в Герат.

– Когда?

– Вчера, дедушка.

– Когда, спрашиваю, после приезда твоей матери?

– После пира у царицы-бабушки.

– Сейчас же отправь надежного гонца вслед. Настичь, письмо взять! А эмиру нынче ж заготовить указ: чтоб завтра до свету он выехал к северу. Ступай распорядись.

Улугбек явился, как всегда почтительный; кланяясь деду, стал в дверях.

– Говорят, ты искусен в письме?

– Учителя меня хвалят. Показать, дедушка?

– Покажи. И захвати побольше бумаги, будем писать.

– И вы тоже, дедушка?

– Посмотрим.

Улугбек звонко рассмеялся: дедушка, за всю жизнь не написавший ни одной буквы, вдруг вздумал писать!

Тимур нахмурился:

– Живо!

Улугбек исчез, будто его тут и не было.

Тимур, оставшись один, водил пальцем по ковру, словно записывал на тугом ворсе какие-то непреклонные свои решения: так сосредоточенно и сурово было его лицо.

Вскоре маленький царевич снова появился. Тимур увидел в его руках большой бумажник из толстой кожи, покрытой золотым тисненьем. Улугбек достал свои упражнения в письме.

– Покажи-ка.

Непослушными, непривычными к бумаге пальцами старик перевертывал почти прозрачные, лощеные листы самаркандской бумаги. Страницы, заполненные черными ровными рядами строк, кое-где украшались красными пятнышками слов, написанных киноварью, в знак уважения к их священному смыслу.

Бумага морщилась, когда ее перелистывал Тимур. Он переворачивал листы, царапая их коротким, толстым ногтем большого пальца, и внизу каждой страницы от ногтя оставался глубокий след.

– Где же тут ты писал?

– Это все писал я. Красиво?

– А я не знаю, что ты написал.

– Я спрашиваю, красиво ли, дедушка?

– Как я могу это сказать? Я же не знаю, что написано. Сперва надо знать смысл, тогда видно будет, красиво ли это.

– Учитель говорит, я пишу лучше Ибрагима!

– Ты слова пишешь! А смысл ты умеешь писать?

– В каждом слове свой смысл!

– Разве большой смысл пишется тоже одним словом?

– Я не знаю, дедушка.

– Ведь в разговоре иной пустяк приходится многими словами сказывать. Ты умеешь писать каждое слово?

– Умею.

– И числа?

– И числа.

– Не ошибешься?

– Я теперь редко делаю ошибки.

– Ты будешь писать здесь.

– А что, дедушка?

– Я тебе скажу. Ты будешь писать здесь. И отсюда никуда не выйдешь, пока я тебя не отпущу. Несколько дней. Ты бумаги много принес?

– Чистой?

– На которой пишут.

Улугбек неуверенно показал несколько чистых листов.

– Никому нельзя знать, о чем ты будешь писать здесь. И о том, что ты сидишь здесь, знать нельзя никому. Понял? Ты жить будешь здесь. Пить и есть – со мной. И кого б ты ни увидел, о чем бы ни услышал, сидеть тихо и молчать. Понял? Вот твое место, сиди здесь.

В это время пришел Мухаммед-Султан.

Тимур достал из-за пазухи расшитый шелковыми голубыми звездами синий тонкий платок, вытер губы и, не выпуская платка из рук, распорядился:

– Кличь их. По одному.

Вошел эмир Шах-Мелик, на ходу расправляя широкую каштановую бороду, и, даже кланяясь, продолжал ее расправлять, словно от ее красоты зависело его благополучие.

– Твои войска готовы?

– Хоть сейчас на приступ, государь!

– Оружия всем хватает?

– Запаслись. Хватит. Есть новые воины, те снаряжены хуже.

– Надо, чтоб снарядились.

– У них ничего нет, чтоб купить все, что надо.

– Пускай займут у десятников. Десятники подкрепились в Индии, найдут чем помочь. В походе рассчитаются. Обуты хорошо?

– А разве пойдем на север?

– Видно будет, куда. А разве к югу босыми их поведешь?

– Босыми нехорошо.

– То-то. Обуй! И сам присмотри, и тысячникам твоим вели каждого осмотреть, проверить каждого: чтоб пара сапог на ногах была исправная; чтоб пара новых, запасных, в мешке лежала. Понял?

– Понял, государь. Да вот беда: обувщики жалуются – кож в городе нет, не из чего…

– А ты вели: пускай твои сотники да и тысячники по кожевенным рядам походят, пускай покупают все, что найдут, пускай посулят купцам любую цену, какую бы купцы ни заломили. Пускай платят: босыми в поход не ходят. Позор тебе будет, ежели твое войско у меня на левом крыле в рваной обуже в поход двинется. Разбойники мы, что ли? Обуй и проверь: чтоб запасная пара у каждого воина в мешке лежала. Сколько б ни запросили купцы! Хороший воин в походе все расходы и долги вернет. А плохой воин из похода назад не приходит. Слышал, эмир Шах-Мелик?

– Слышал, государь.

– Распишись в слышанном. Дай, Улугбек, листок чистой бумаги.

И когда Шах-Мелик написал, Тимур сказал Улугбеку:

– Прочитай, мирза, что написал здесь своей рукой наш эмир.

Улугбек, видно подражая своему учителю, выпрямился и тонким от прилежания голоском начал:

– Это, дедушка, писано почерком, именуемым «насх». Однако без соблюдения знака забар над словами…

– Стой; как писано, чем писано, пропусти. Начни с того, что там написано.

– А написано…

Улугбек старательно разобрал неровный, дрожащий почерк смелого, умного военачальника.

Шах-Мелик удивился:

– В этом возрасте я еще не владел…

– Не спеши хвалить! – перебил его Тимур. – Успехи младших растут не от хвалы, а от взысканий. Так написано в одной книге из Индии.

– Вы ее читали? – спросил удивленный Улугбек.

– Тебе сказано: ты посажен сюда слушать, а не спрашивать. – И повернулся к Шах-Мелику. – А мы тут сидим и, вот видишь, плачем.

Он поднял к глазам свой синий платок и утер узкие, горячие, сухие свои глаза.

Эмир Шах-Мелик хотел сказать что-нибудь в утешение повелителю, но ничего не придумал, а говорить обычные слова не посмел.

– Недостойно ведет себя наш сын, мирза Мираншах: разрывает нашу печень злодействами, несправедливостью, бессмысленным разрушением святынь; тому ли мы учили этого несчастного! Он попрал и справедливость, и милосердие, тому ли мы учили его!

Шах-Мелик стоял, сострадательно покачивая головой и участливо разводя руками. Его сочувствие было видно Тимуру, и повелитель, опустив голову, махнул рукой, сжимавшей платок.

– Иди, иди… Иди, эмир; поторопись, исполни, как сказано. Спрячь расписку, Улугбек; береги.

И снова поднес платок к глазам, чтобы не смотреть на поклоны своего соратника, пятящегося к двери.

Но едва эмир Шах-Мелик вышел, Тимур спокойно сказал Мухаммед-Султану:

– Зови, Мухаммед.

И когда Мухаммед-Султан ввел эмира Аллахдаду, Тимур снова прижал платок к глазам.

Эмир Аллахдада, привыкший к железной твердости своего повелителя, растерялся, увидев Тимура в печали, от неожиданности оробел и опустился на ковер гораздо дальше от повелителя, чем полагалось.

Тимур оценил его поведение как скромность и повиновение и милостиво расспросил эмира, достойно ли вооружены его воины.

Эмир Аллахдада начальствовал над конницей в том десятитысячном войске, которым командовал эмир Шах-Мелик. В индийском походе эта конница подчинялась Шах-Мелику, но в мирные дни всадники эмира Аллахдады были независимы и подчинялись ему одному.

Эту конницу, как и любой из отрядов, Тимур мог придать к другому десятитысячному отряду, мог ее усилить новым отрядом и пустить в поход под началом самого эмира Аллахдады.

– Оружия у всех достаточно? Богато вооружены?

– Достаточно, государь. Не богато, но достаточно. Безоружных нет.

– Откуда ж оружие у свежих воинов?

– Да у нас набралось в Индии; я приберег, дал свежим.

– А почему в казну не сдал? – спросил Тимур.

– Не столь оно было богато, чтоб казну загружать.

– Даром раздал?

– Почти даром, государь. Одолжил; да ведь когда они рассчитаются? Многие предстанут перед престолом всевышнего раньше, чем разделаются с земными долгами.

– А ты их оружие снова соберешь, снова продашь?

– Да зачем же оружию зря на земле валяться? Обязательно соберем!

– Так! – насупился Тимур, но спохватился и деловито поднес платок к лицу. – Так! Жаль твоих всадников – со всяким ржавьем в бой пойдут.

– Сами же вы, государь, премудрую истину говорили: «Хорош не тот воин, что с богатым оружием в битву ходит, да с пустыми руками из битвы приходит, а тот хорош, что с пустыми руками в битву идет, да назад приходит с богатым оружием».

– И так бывает: с богатым оружием пойдут, с богатой добычей вернутся. Как в Индии с эмиром Шейх-Нур-аддином было; весь его отряд блистал оружием, а пошли на дерзкое племя – вернулись, сгибаясь под тяжестью золота!

– Я помню.

– То-то. А обуты хорошо?

– Мы?

– Твои всадники.

– Конным подковы дай, а сапоги найдутся.

Тимур скрыл платком новый прилив досады. Вздохнув, он строго ответил:

– Я велю проверить: ежели у кого сапоги ветхие, а запасных в мешках нет, взыщу с тебя.

– Запасные не у всех есть, а на ногах ветхих не сыщешь.

– Чтоб были запасные! Последи! Смотри!..

Тимур, не досказав, только взмахнул рукой с платком так, как, случалось, давал знак палачу.

Эмир Аллахдада, поклонившись, ожидал дальнейших указаний, но Тимур велел ему писать расписку.

– Виноват, государь: неграмотен!

– Плох тот начальник!.. – прикрикнул было Тимур, досада которого искала выхода, но спохватился, вспомнив, что и сам неграмотен.

Сердясь, он велел Улугбеку написать:

«Мне, эмиру Аллахдаде, приказано: всем моим воинам иметь при себе по запасной паре сапог».

Улугбек старательно написал это самым красивым почерком.

Тимур сказал:

– Прочитай-ка!

Улугбек, как трудный урок, не без гордости прочитал написанное.

– Годится! – одобрил дед. И приказал эмиру: – Приложи палец.

Улугбек макнул тростничок в чернильницу и усердно начернил большой круглый палец Аллахдады.

– Прижмите, пожалуйста! – попросил он круглолицего, круглобородого, круглоглазого, черного, как арап, воеводу.

И когда тот прижал палец к бумаге, вышла большая круглая клякса, не имевшая никаких следов пальца. Но Улугбек вежливо похвалил:

– Как печать!

Отпустив этого эмира, Тимур вызывал одного за другим воевод, кладовщиков, царских ключарей, дворцовых старост; посылал тайных гонцов проверить, хорошо ли сохранились запасы зерна в больших крепостях на юге и на западе, на путях, где могут пройти большие войска, если это понадобится повелителю.

Писали расписки; записывали для памяти показания спрошенных людей.

Кладовщиками Тимур ставил испытанных воинов, отличившихся бесстрашием и преданностью, когда вражеский меч или стрела лишали этих соратников либо рук, либо ног. Навсегда закрыв для этих мужей путь подвигов, враги были бессильны лишить их верности повелителю, а Тимур призревал тех из раненых, на кого в счастливую минуту падал его милостивый взгляд.

Ветеранам дано было право говорить с повелителем стоя, не опускаясь ни на колени, как полагалось вельможам, ни на одно правое колено, как надлежало военачальникам и джагатаям.

Кладовщикам Тимур приказал увязать все запасы кож так, чтоб можно было завтра же вьючить их на дальние караваны.

Ключарям приказал разобрать запасы оружия и связать его, как вяжут оружейники для сдачи купцам.

С этих слуг царственного порога он не брал расписок, эти и без расписок хитрить не посмеют.

Поэтому, пока шли разговоры о складах и о запасах, Улугбек бездельничал. Ему вздумалось острым тростничком обвести восьмигранные плитки нижней облицовки стены. Одна из плиток сразу стала четче, обведенная каймой черной туши, но едва он принялся за вторую, тростничок неожиданно расщепился так, что зачинить его было невозможно.

Он поспешил успокоить дедушку, вскакивая:

– Ничего! Я принесу другой; я сейчас.

Но Тимур недовольно остановил его:

– Сиди! – и велел Мухаммед-Султану послать слугу к писцам: – Пускай побольше принесет, да чтоб сказал там, что это тебе понадобилось. Тебе! Понял?

Когда тростнички были принесены, Тимур сказал Улугбеку:

– Запиши: на первом складе…

– Четыреста семьдесят два тюка! – быстро подсказал Улугбек, заметив, что старик запнулся, припоминая.

– А на втором? – сощурил глаза Тимур.

– Двести пятьдесят четыре! – так же без запинки ответил Улугбек.

– А у Бахрама под ключом?

– Триста девятнадцать.

– Памятлив! – одобрил Тимур. – Записывай, у кого сколько.

Так записали они запасы кож, и запасы оружия, и запасы одежды, и мешки ячменя, и риса, и пшеницы, и гороха – все помнил Улугбек, ни в чем не сбился.

Но, записывая названия крепостей, где хранились большие запасы зерна, мальчик сбивался: ему легче удавалось записать фарсидские имена, чем джагатайские. Для написания джагатайских названий у него еще не было должного навыка.

– Памятлив! – присматриваясь к внуку, снова сказал Тимур.

Когда подошел час зноя, Тимур откинулся на подушку и велел принести холодного кумыса.

В конце лета в Самарканде ночи становятся холодны, а дни знойны: полуденный ветер уже не приносит с гор ни свежести, ни бодрости.

Наступили часы отдыха.

Слуг и воинов из ближних помещений отпустили. Только этих двоих внуков Тимур оставил с собой – Мухаммед-Султана и Улугбека.

На Мухаммед-Султана Тимур перенес свою любовь к незабвенному Джахангиру. Семнадцати лет умер этот сын, самый старший и единственный милый ему из сыновей. Потеряв его, он невзлюбил младших, словно они отняли душу у Джахангира, чтобы дышать самим. Он невзлюбил их, хотя они были еще младенцами, когда Джахангир лег в могилу. Они рождались от наложниц, от таджичек и персиянок, а монгольские царевны не рожали ему сыновей. Ему же хотелось оставить по себе сына ханской крови, чтобы его сын нес в себе кровь и продолжал славу двух настоящих воителей – Чингизову и Тимурову, чтоб соединились навеки эти две славы в его сыне. И лишь один Джахангир соединял их в себе. И лишь в одном Джахангире сызмалу виден был достойный продолжатель начатых дел. А теперь в Мухаммед-Султане, в нем одном, билось единым биением сердце Чингизово, Тимурово и Джахангирово. Из двоих сыновей Джахангира только он был сыном Севин-бей, внучки ордынского хана Узбека. Другой сын Джахангира, Пир-Мухаммед, рожденный от персиянки, был умен, но не был воином. И Тимур отослал его подальше, дал ему страны на границах с Индией.

Часто, неприметно следя за Мухаммед-Султаном, Тимур вспоминал Джахангира:

– Похож!

Особенно отчетливым было сходство, когда Мухаммед-Султан, обидевшись, подавлял в себе гнев; когда, вскинув голову, нетерпеливо выезжал в битву; и когда, наклонив голову, играл на бубне, вслушиваясь в рокот кожи, разогретой над костром.