Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода

Услышав их, Тимур, не оборачиваясь, поднял палец, предостерегая:

– Не мешайте!

Царевичи присели на краю того же большого ковра, присматриваясь к игре.

– Берегись! – крикнул Тимур и сделал тот двойной ход конем, на который игрок имеет право один раз за всю игру, – ход, который игроки берегут на крайний случай. Оказалось, ферзь Мухаммед-Султана попал под удар дедушки. На выигрыш почти не оставалось надежды, но внук двинул слона, и неожиданно игра снова осложнилась.

– Какой индийский слон! – в раздумье пробормотал Тимур, быстро ища место для ответного удара.

И вот простой ход конем вдруг определил победу Тимура.

Дедушка отлично играл, редко удавалось ему найти опасного противника. Он отвернулся от доски, словно сразу о ней позабыв, даже не порадовавшись победе, ибо никогда не сомневался в своих силах.

– Ну? – спросил он младших внуков. – Где были?

– Смотрели наказание.

– Армянин доволен?

Царевичи переглянулись: какой армянин? Как это дедушка всегда все знает?

А Пушок между тем приступил к есаулу.

Есаул, спешившись, стоял, строго следя, как стража отгоняла любопытствующих из народа от казненных.

Деловито перешагнув через синюю струйку крови, Пушок спросил:

– Великий есаул! А где же моя кожа?

– Какая? – озадачился есаул.

– Похищенная злодеями.

– Этими? – пнул есаул одну из двух голов, валявшихся у его ног.

– Ими!

Есаул шутливо наступил на голову и повернул ее вверх лицом. Судорога еще двигала мертвыми щеками, рот Сабли открылся, и на губах, как почудилось армянину, мерцала мелкая дрожь.

– Вот, спрашивайте: «Куда спрятал?» А мне откуда знать? Он не признался.

Пушок жадно глядел в помертвелый рот: а вдруг и вправду голова заговорит и скажет – ведь ему необходимо знать, куда ж они сволокли триста пятьдесят тюков его кож; ведь где-то они еще лежат; ведь не могли, не успели же они сбыть весь товар за столь недолгое время; ведь так ловко, так скоро их поймали и так строго, по справедливости наказали, а товар опоздали захватить. Неужели опоздали?

Он смотрел на темную голову. Судороги застывали, лицо мертвело, словно сквозь кожу проступал белый воск… И теперь никто в мире не сможет ответить купцу по такому неотложному делу.

Растерянно Пушок постоял еще, словно все еще ожидая ответа от головы, размышляя: «Караван-вожатый, какой негодяй, был, значит, с ними в сговоре, сам к ним караван привел!»

Он негодовал на этих мертвецов, и это негодование сейчас заглушало весь ужас полного разоренья, он еще не решался об этом думать: горе купцу, разорившемуся в чужой земле. Дома ему помогают купеческие братства, там можно оставить в залог дом или землю или найти поручителей, а тут братства армянских купцов нет, а другим нет дела до армянина, рухнувшего в преисподнюю.

Он побрел по дороге.

Его обгоняли возвращавшиеся к торговле базарные завсегдатаи, купцы и покупатели, беседуя о свершившемся правосудии.

– Ну и Сабля!

– И не подумал бы – тихий был человек.

– Тих-то тих, а кожи-то как скупил: раз хапнул, и нет кож во всем городе.

– Мы-то удивлялись: откуда у него деньги. Вон откуда!

– Столько денег честной торговлей не наторгуешь.

– Тем паче – дратвой!

– Дратва – для отвода глаз. Я давно замечал: похож на разбойника. Помните, какие у него глаза были – два вместе.

Торопливо, выпятив живот, часто-часто взмахивая короткими ручками, почти бежал бойкий хлебник вслед за широко шагающим высоким колесником, усмехаясь:

– Недаром его Саблей звали – сами видели, саблей он и кормился.

– Саблей и награжден!

Испитой, круглоглазый лавочник, широко разевая светлые глаза, говорил с тревогой, на ходу заглядывая в лицо спутнику:

– Вот тебе и тихий. С людьми надо – ух как!.. Как подумаю, столько лет наискосок от него торговал, – страх берет. Как узнал его, так у меня дух захватило: страшно!

Перепрыгивая через канавы, прошли в туго опоясанных халатах обувщики, давние покупатели Сабли.

– Кожу-то у него дома нашли!

– Вернули армянину?

– В казну взяли: армянин свою ордынской объявил, а от Сабли вывезли монгольскую.

– Видно, и на северных дорогах разбойничал.

– А откуда ж бы ему досталась такая!

– Ясно! А которую скупил?

– И та, думаю, вся в казну. Разбойничья – куда ж ее?

– Ясно! Не бросать же.

Пушок едва доплелся до своей кельи.

В этот час на постоялом дворе никого не было: все занимались торговыми делами, все ушли на базар. А Пушку там уже нечего делать!

Он сел на пороге, размышляя:

«Прежде чем отрубить головы, почему не спросили, куда делись кожи? Надо было спросить. Ведь это всякий понимать должен. Так? Так! Купец без товара – не купец. А? Не купец!.. Кому отрубили голову? Разбойникам или купцу? Купцу! Так? Так! Вот что наделали!»

Царевичам редко приходилось бывать в Синем дворце – только в те дни, когда дед привозил их сюда для каких-нибудь скучных дел.

Темное, неприютное здание строго высилось в сердце Самарканда, глядя на тесную площадь недобрым лицом.

По сторонам дворца лепились низкие сводчатые пристройки, занятые государственными управлениями, караулами, писцами. Во дворце хранились архивы, казна, сокровища великого амира, склады оружия, хозяйственные запасы для войск, личные припасы Тимура. В подвалах – темницы и сокровищницы; во дворах – мастерские дворцовых ремесленников, тут работавших, тут живших, тут и кончавших жизнь; собственные мастерские великого амира, работавшие для него самого, для его семьи, для его войск и слуг; многое из дворцовых изделий сдавалось и купцам на вывоз.

Здесь было полно избранных, отовсюду приведенных, лучших мастеров, ковавших оружие, шивших обувь, чеканивших деньги, разбиравших меха, ткавших редчайший самаркандский пурпурный бархат, выдувавших стеклянные изделия, изощрявшихся в тончайших работах из золота и серебра.

Сотни мастеров ютились на задворках Синего дворца. Так нагромоздилось помещение над помещением, мастерская над мастерской, что за плотными, крепкими стенами не было ни видно, ни слышно этих сотен людей, не смевших здесь ни петь, ни плакать, ни громко говорить.

Сотни воинов стояли в других частях дворца, в сердце Тимуровой столицы; сотни отборных испытанных воинов, но мало кто догадывался, сколько их там и есть ли они там.

Синий дворец над Самаркандом стоял молчаливо, хмуро, чем-то похожий на своего хозяина, и без крайнего дела сюда никто не ходил.

В нескольких богатых, мрачных залах иногда останавливался Тимур принимать знатных, но докучливых людей или своих подданных, недостойных посещать его сады и нарядные жилые дворцы.

Тимур здесь разбирал мелкие дела, городские нужды, а верховный судья принимал здесь жалобы и вершил суд.

Когда дед пошел в приемную залу, царевичи сошли в сад, зажатый стенами старых зданий, уцелевших от прежних, издавна стоявших здесь дворцов, пропахший конюшнями и мусорными ямами сад.

Редко приходилось прохаживаться по этому саду.

Улугбек шел, взявшись за руку с Ибрагим-Султаном. Вдоль дорожек торчали, как мечи, листья ирисов, давно отцветших. Ирисов в садах не любили сажать, их считали кладбищенскими цветами и опасались; ходило поверье, что вслед за ирисами в дом идет смерть. Но во дворце, где столько жило и умирало людей, никому неведомых, сам амир редко жил, и поэтому садовники решились посадить прекрасные лиловые цветы, воспетые еще в древних песнях, столько раз украшавшие миниатюры гератских живописцев. Теперь лишь над редкими кустами желтели, как клочья истлевшей бумаги, остатки давно увядших цветов.

Но с персиковых гибких веток свешивались белые, зеленоватые и желтые плоды, покрытые мягким налетом, окруженные зелеными кудрями длинных листьев.

Под одним из деревьев мальчики увидели своего старшего брата Мухаммед-Султана, пригнувшего ветку и выбиравшего с нее самые спелые, мелкие, почти белые персики.

Мальчики остановились, не решаясь мешать своему взрослому, давно женатому брату. Но он крикнул:

– Иди сюда, Улугбек! Ибрагим!

Они подошли. Он протянул им на ладони теплые, маленькие, пушистые плоды:

– Такие только здесь растут. А я их люблю. Откуда их сюда завезли, не знаю. Хотел у себя посадить, садовники таких нигде не нашли.

Ибрагим ответил так же хозяйственно, как говорил старший брат:

– А почему садовники не возьмут отсюда черенки для прививки?

Ибрагим дружил с садовниками, вникал в их дела и предпочитал их общество обществу придворных вельмож, которых побаивался.

Улугбек сказал:

– Я люблю гладкие, зеленые, без пушка!

Ибрагим между тем облился соком:

– Очень вкусно.

Мухаммед-Султан щелчком стряхнул опаловые капельки с его халата и ответил:

– Тex везде много, без пушка. А Пушка видели?

– Пушка?

– Это армянин, у которого пропали кожи. Мне его показали у судьи – он весь распушился, халат распахнул, грудь волосата, как у барана, глазами ворочает, как шальной, а я смотрел и думал: ты ворочаешь глазами, а я знаю, где твои кожи! Очень смешно.

– Откуда же вы знаете? – почтительно полюбопытствовал Улугбек.

Тимур строго соблюдал в семье неписаные обычаи своего джагатайского рода. Младшим сыновьям или внукам прививалось безропотное почтение к старшим братьям: старшие братья считались наравне с дядьями; обращаться к ним следовало со смирением и послушанием.

Из многих внуков Тимура Мухаммед-Султан был не только старшим внуком; был он старшим сыном старшего сына, Джахангира, умершего давно, лет двадцать назад.

Не младшим сыновьям, а сыну старшего сына оставлял состарившийся Тимур после себя свое место в мире. И весь народ давно знал об этом решении повелителя; и войска знали, и военачальники, и вельможи, и жены Тимура со всеми их внуками, и если не всем это казалось справедливым, всем оно казалось непреложным. Да и сам Мухаммед-Султан, простой, приветливый, безбоязненный в битвах, не раз отличавшийся беспримерной отвагой, решительный в своих действиях, нравился воинам и устрашал врагов.

Чтобы приучить народ к этому внуку и чтобы сыновьям не вздумалось оспаривать у племянника право на старшинство, Тимур приказал еще лет пять назад отчеканить деньги с именем Мухаммед-Султана, и они уже давно потекли по рукам народа.

Сыновей у Тимура осталось мало – только двое еще жили, Мираншах и Шахрух.

Но внуков у Тимура росло немало, хотя родство их между собой очень перепуталось: из сыновей старшего сына, Джахангира, выросло двое – Мухаммед-Султан и Пир-Мухаммед. Но, родные по отцу, они родились от разных матерей. От одной матери с Мухаммед-Султаном родился Халиль-Султан, хотя от разных отцов. Но отцы их оба были сыновьями Тимура – Джахангир и Мираншах; после смерти Джахангира его жен и его имущество Тимур отдал другому своему сыну – Мираншаху. Улугбек с Ибрагим-Султаном оба родились от Шахруха, родились в одном и том же году, почти в одно время, но от разных матерей: Улугбек от Гаухар-Шад-ага, джагатайки, дочери Гияс-аддина Тархана – ее предок спас жизнь Чингиз-хана, и весь род ее чванился этой заслугой, – а Ибрагим-Султан родился не от жены, от наложницы, персидской царевны, красавицы, которую старая царица Сарай-Мульк-ханым называла не по имени, а кличкой Перстенек. Были у Тимура внуки и от его сына Омар-Шейха – восемнадцатилетний Пир-Мухаммед, тезка старшего брата, и пятнадцатилетний Искандер, названный в честь Александра Македонского, о чем Искандер часто напоминал не только сверстникам, но и вельможам, когда удавалось к слову сказать: «Мой тезка-македонец». Даже Султан-Хусейна, внука от одной из своих дочерей, Тимур растил у себя.

Для деда все они были родными внуками, и среди них Тимур отдыхал, ради них напрягал свои силы для новых походов, для новых завоеваний, расширяя землю, чтобы внукам его было просторно среди ее богатств и раздолий.

Дед строго следил за царевичами, малейшую их ссору кропотливо разбирал сам. Он хотел, чтобы все они стали сильными владыками больших и славных стран, разных областей, но единого государства, словно возможно разделить себя на несколько частей, разбросать самого себя по разным странам, а в нужный час вновь слагаться в единое тело, грозно вставать прежним, могучим, вечным хозяином мира – Тимуром.

Царевичи стояли под персиками, и Улугбек любопытствовал:

– Откуда же вы знаете? Ведь сегодня двоим отрубили головы за то, что они ничего не сказали.

– Наоборот, им отрубили головы, чтобы они ничего не сказали.

– Не понимаю.

– Ведь кожи у дедушки!

– Но воровали эти злодеи! – возразил Улугбек.

– Если б воровали они, кожи были бы у них, а ведь кожи у дедушки!

– Тогда за что же их убили?

– Не убили, а наказали. Сабля знал такое, чего простому человеку не надо знать. Чтобы не болтал, его сперва заперли, но потом его надо было куда-то деть! К тому же надо было всему базару показать, что ворам у нас нет пощады, а где взять воров?

– А другой?

– Тоже мог наболтать лишнего: его впотьмах прихватили вместе с кожами.

В разговор вмешался Ибрагим:

– Лицо у этого Сабли было очень глупым.

Улугбек засмеялся:

– Неизвестно, как бы ты сам выглядел на его месте.

– Не знаю: в нашем роду еще никто не умирал от сабли.

– А дядя?

– Дядю Омар-Шейха курды убили не саблей, а пронзили стрелой.

Мухаммед-Султан, опасаясь соком персика закапать халат, вытянул вперед длинную шею и губами стаскивал с персика кожицу. Стоя так, он подтвердил:

– Это правда: пробили стрелой.

Тем временем Тимур, сидя в небольшой зале, спрашивал своего казначея:

– Запасов войску надолго хватит?

– Индийских?

– Всех.

– Взятого из Индии до осени вполне хватит.

– Всех, спрашиваю! Всех! – закричал Тимур, раздраженный, что казначей его амир Курбан не отвечает прямо.

– До осени!.. – оробев, бормотал амир.

– Где же годовой запас?

– Войск слишком много.

– Не твое дело, сколько; их столько, сколько мне надо! Где годовой запас?

– Я берусь прокормить до весны…

– Не ты кормишь, я кормлю. Твое дело беречь, когда тебе велели беречь. Где запас?

– Все цело! Все цело! – пятясь, бормотал амир, видя, как Тимур встает, глядя в упор, куда-то между его глазами. – Пускай проверят. Все цело!

– Взять! – крикнул Тимур, и слово это сверкнуло, как сабля, над головой амира Курбана, и на мгновенье Курбан замер, сомневаясь: не отсек ли ему голову Тимур.

А Тимур уже говорил твердым, негромким, но далеко слышным голосом:

– Эй, Эгам-Берды-хан! Проверь все склады. Чтоб завтра знать счет каждому зерну, каждому лоскуту, чего сколько и где что лежит. И оружие проверить, и все припасы. Пускай люди считают хоть ночь напролет: я отсюда не уеду, пока не сосчитаете всего. А этого Курбана не выпускать. Пускай ждет, чем свет кончится. Ступайте!

К вечеру Тимур устал.

Он полежал в небольшой зале с дверями, открытыми в сад. Младшие царевичи, ходившие смотреть лошадей, проходили под деревьями.

Он подозвал мальчиков и отпустил:

– Поезжайте-ка домой. Надо вам доехать, пока не стемнело. Возьмите охрану покрепче: мало ли что случается в дороге.

Сам редко брал большую охрану, но внуков рачительно берег, опасался за каждого.

Когда мальчики ушли, приказал:

– Приведите ко мне армянина.

– Кожевенника?

– Был кожевенник, а кем будет, увидим.

Пушок за эти немногие дни не раз переходил от светлых надежд к черному отчаянию.

Он расхаживал по всему двору в спустившихся толстых чулках, забывая надеть туфли; в халате, накинутом на плечи, нечесаный, не понимая, ждать ли, что кожи найдутся, или ждать уже нечего. Оставалось, как бродяге, идти пешком в Бухару, где торговали знакомые армяне, земляки, просить их помощи. Но когда идти и как? Ночью – сожрут шакалы. Ему казалось, что шакалы с их плачущим воем неодолимы. Многими опасностями пренебрегал, а шакалов очень боялся. Днем – идти жарко: жару он привык пережидать в холодке…

Мусульмане, считавшие предосудительным выражение горя, ибо все происходит по божьей воле, пренебрежительно отнеслись к Пушку: надлежит покориться судьбе, а не хвататься за волосы – как себя за волосы ни тяни, голову из беды не вытянешь.

Армяне, уважавшие удачливых, изворотливых людей, стыдились за Пушка, в столь неприглядном виде представлявшего армянское купечество.

Больше никто не шел к нему ни с искренним сочувствием, ни с вежливым утешением.

И вдруг, уже перед вечером, на постоялый двор вошел царский скороход с повелением Пушку незамедлительно явиться в Синий дворец.

– Нашлись кожи? – очнулся Пушок.

– Приказано звать вас, почтеннейший. Зачем и к кому, знать не приказано.

Предшествуемый скороходом, перед которым расступался весь базар, сопровождаемый тремя джагатайскими воинами для охраны, Пушок последовал в Синий дворец.

Его провели через опустелые гулкие залы, и армянин, переступив страшный порог, обомлел и замер у двери.

– Ты что же, в Самарканде гнилье думал сбыть? – крикнул Тимур.

– Виноват, великий владыка!

– Я берегу Самарканд, чтоб тут дрянью торговали? А?

– Но часть хорошей была… – Однако Пушок увидел глаза Тимура и добавил: – Часть, правда, залежалась.

– Залежалась! И пускай бы лежала в Бухаре. В Трапезунд бы вез, в Багдад, там торгуй, твое дело. А ты норовил меня обмануть! А?

– Виноват, великий владыка! Откуда же я мог знать, что вы сами захотите их купить.

Голова Тимура отшатнулась.

– Я? Купить? И не думал. О другом речь: нельзя на самаркандский базар гнилье везти. Слух пойдет, худая слава пойдет по свету о самаркандских товарах. Ты подумал об этом? Ты чужеземец, тебе все равно. А мне не все равно: я тут. Вот о чем тебе говорят.

Пушок робко и не без горечи напомнил Тимуру:

– Теперь мне уже нечем торговать.

– То-то. Говорят, хороший купец, а плутуешь!

Эти слова ободрили Пушка.

– На то и торговля.

– Плутуй в другом месте; в Самарканде нельзя.

– Впервые такая беда.

– Кто много по дорогам ходит, нет-нет да и споткнется. Кто взаперти сидит, тому спотыкаться негде.

– Так споткнулся, великий владыка, что и голову поднять сил нет.

– Деловой голове валяться обидно.

– Очень обидно, да встать-то как?

– Сразу не встанешь, а подниматься надо.

Тимур опустил лицо, но исподлобья, испытующе глядя на Пушка, деловито спросил:

– Кроме кож, чем торговал? Куда ездил?

– Вдалеке бывал. Еще с отцом случилось побывать в святом городе Константинополе; много раз в Орду ездил; доводилось доходить до Москвы.

– Что возил?

– Разное, кому что!

– А Москве?

– Здешние товары. Винные ягоды, кишмиш, персики сушеные, шелка, рис. Изделия здешних мастеров хорошо берут – чеканные кувшины, хорошие сабли, изукрашенные. Оружие любят.

– А оттуда что брал?

– Меха: соболей, белку серую, горностая, куницу, бобра, зайцев крашеных; рыбий клей, лесные орехи. Мечи. Кольчуги там хороши.

– Очень хороши! – одобрил Тимур. Армянин ему понравился.

– Теперь их там не добудешь!

– Кольчуг? Почему?

– Самим, говорят, надобны.

– Вот, смекни, можешь ли повезти туда индийский товар? Хороший. Чтоб славу нашу не уронить.

– Откуда ж товар взять? Не на что.

– А проехать сумеешь?

– Орда, как затычка, на пути. Но с перевалкой в Сарае да при сговоре с сарайским купечеством пробраться можно. Провез бы, да на товар мощи нет.

– Дам. Тебе покажут, отберешь. Вези. А назад ехать соберешься – изловчись, закупи кольчуг. Не добудешь кольчуг, вези меха. За кольчуги, если привезешь, сам поблагодарю.

– Мне и в залог оставить нечего, и на дорогу ничего нет.

– То-то. Через неделю купцы готовят караван в Орду, с тысячу верблюдов. Из них сотню завьючишь ты. Управишься за неделю?

– Да хоть за час! – пьяным голосом взвизгнул Пушок.

– Сто верблюдов, двести вьюков. Цени доверие. Не обманешь?

Армянин, как во хмелю, только руками разводил.

– На дорогу дадут. На сборы сейчас получишь. Залог не возьму: тебе нечего дать, мне нечего опасаться. Обманешь – меня не обойдешь, куда денешься?

Тимур улыбнулся своим мыслям: кто станет его обманывать? Есть ли место, куда не дотянулась бы его карающая рука? В Москве спрячется? А на что он ей нужен.

Оставалось лишь договориться о доле Пушка в этом деле: был Пушок купцом, стал приказчиком. Не он первый: Тимуру нужны оборотистые купцы, что залежалую кожу ловчат в золото перевернуть, такие сумеют вывернуться.

На постоялый двор Пушок вернулся без охраны. Но перед ним и без охраны расступались: голова его бойко поднялась, борода закурчавилась, плечи расправились, и снова ступал он по базарной улице мягко, как по коврам шел.

Едва вернулся, велел кашгарцам готовить целого барана на всех гостей, стоявших на этом постоялом дворе, а сам пошел в Кожевенный ряд.

Он зашел в маленький караван-сарай и увидел Мулло Камара, уединенно поглощавшего вареный рис из глиняной чашки.

Чашку Мулло Камар тут же отставил и, вытирая платком руки, встал:

– Милости просим! Возвратились?

– Сейчас вернулся.

– Доброе дело!

– Пришел вас просить к себе: барашка со мной разделить.

– Благодарствую.

– К тому же серебряный образок прошу возвратить, полноценную деньгу вам принес. Свежий чекан.

– Образок? Вы же не в залог его дали, образку хозяин я.

– Мусульманину он бесполезен, а мне дорог.

– Красивая вещь.

– Хорошая. Вот вам деньга, прошу.

– Кто же за одну деньгу продаст такую вещь? В ней одного серебра денег на пять. А работа? К тому же древняя вещь. Дороже десяти стоит.

– Однако вам она досталась дешевле!

– Я ее не крал, обманом не выманивал. Дали ее мне взамен деньги, а теперь я к ней привык, она мне дороже стала.

– Десять – это много.

– Десять – это своя цена. Я не сказал, что отдам за десять. Цена ей пятнадцать. Берете?

– Покажите.

– Да вы на нее всю жизнь смотрели – забыли?

– Покажите!

– Пожалуйста.

Мулло Камар сходил в келью, порылся в кисете и вынул оттуда византийский образок с награвированным искусной рукой барашком, лестницей, с какими-то неизвестными надписями на обратной стороне.

– Вот он!

– В него, однако, была ввинчена золотая петелька, чтоб подвесить.

– С петелькой я его и за двадцать не отдам, – золото!

– Пятнадцать даю.

– Меньше двадцати не возьму.

– Давайте!

За эту цену не только византийского барашка, гурт живых можно было купить. Но не пускать же по свету материнское благословенье!

Образок возвратился на свое потайное место на армянской груди.

Пушок собрался идти. Мулло Камар спросил:

– Друзья-то когда у вас соберутся?

– Какие?

– Вы же пришли звать меня барашка кушать.

– Ладно, пожалуйста. Пойдемте.

Они пошли через Кожевенный ряд, но армянину не о чем стало говорить с купцом. Они шли молча, поглядывая на затихающую в сумерках торговлю.

– Кож-то нигде не видно! – сказал Пушок.

– Придерживают, – согласился Мулло Камар.

– Я теперь кожами не торгую! – не без гордости проговорился Пушок.

– И слава богу: меньше гнилья у нас будет.

– Откуда вы знаете? – растерялся Пушок. – Вы же за глаза брали?

– Откуда? – Мулло Камар пожевал губами, не спеша ответить на опасный вопрос. – Откуда? Да все оттуда же: Сабля-то признался, а мне верный человек донес.

– Сабля не признался! В том-то и дело!

– Сабля-то? А откуда ж бы я знал? – не отступил Мулло Камар.

– Не весь товар плох был. Были и хорошие.

– Сохранил меня Бог: чуть-чуть не разорился!

Теперь потупился Пушок, огорченный, что приходится говорить о таком неловком деле:

– Кто же виноват? Надо было сперва на товар взглянуть, а тогда и цену давать.

– Слава богу, не успел получить товара. Да видите: я не обидчив, согласился вашего барашка отведать, к вам в гости иду. Нет, не обидчив.

Опять помолчали.

Пушок миролюбиво полюбопытствовал:

– Вы что же, через неделю?

– Через неделю идем.

– Мы тоже.

– Далеко?

– Трапезунд.

– Кожи?

– Нет, индийский товар.

– Тоже?

– Слава богу! Повезем.

Едва они вошли в ворота постоялого двора, их, низко кланяясь, встретил оживленный Левон:

– Пожалуйте. Все готово.

Запахи, сладостные, как песни райских птиц, охватили их среди веселого щебета кипящих в масле пряностей и приправ.

Длинный ковер протянулся вдоль двора. Длинная скатерть белела, расшитая синими китайскими письменами. Стопки лепешек уже высились по краям скатерти, и кашгарцы распоряжались в углу двора у пылающих очагов, над котлами.

Из келий выглядывали постояльцы, нетерпеливо принюхиваясь к кашгарской стряпне.

Солнце меркло.

Левон готовил фонари, протирал их и прилаживал светильники.

Вскоре над длинным рядом людей, восседавших за угощением, уже горели фонари, подвешенные на крепком канате, освещая обломки лепешек, руки, блестящие от жира смуглые куски мяса, густую зелень лука, белые, красные груды овощей и плодов.