Егерь Императрицы. Дело чести

Глава 4. Монаршее благоволение

К Нарвской заставе полк подошёл в полдень пятнадцатого апреля – как и было предписано. Солнце уже стояло высоко, заливая ярким светом столичный пригород. Впереди, у полосатой будки и бревенчатого шлагбаума, перегораживающего тракт, дежурил большой караул – не менее взвода измайловцев при унтер-офицере. Несколько часовых, опершись на фузеи, стояли у дорожных рогаток; остальные, пользуясь затишьем, отдыхали в двух парусиновых палатках, разбитых тут же, на обочине. Завидев приближающуюся колонну, унтер – немолодой, с тремя нашивками за выслугу лет на рукаве – встрепенулся и зычно гаркнул: «Подъём, караул! Становись!»

Из палатки, на ходу застёгивая портупею и натягивая треуголку, выскочил молоденький поручик. Он придирчиво всмотрелся в голову колонны. Узнав характерные чёрные суконные шапки егерей и зелёные мундиры, махнул рукой унтеру и поспешил навстречу.

– Ваше превосходительство! – Поручик вскинул ладонь к шляпе, подойдя к Егорову строевым шагом. – Лейб-гвардии Измайловского полка поручик Крытников! Имею честь доложить: о проходе вашего полка имеется запись в караульном журнале. Его высокопревосходительство, военный губернатор граф Пален, лично изволил оставить распоряжение о пропуске. Прикажете поднимать шлагбаум?

– Поднимайте, поручик, – кивнул Алексей. – Благодарю за службу.

– Рад служить, ваше превосходительство! – Крытников козырнул и обернулся к караульным. – Отворяй!

Двое солдат навалились плечами на жердину и отволокли в сторону. Путь на Петербург был открыт.

– Смирно! Равнение направо! – рявкнул унтер, прижимая алебарду[5] к правому плечу. – На караул!

Город встретил егерей весенним солнцем, перезвоном колоколов и многолюдьем. Полк шёл через Нарвскую часть улицами, где в этот час кипела обычная столичная жизнь. Лавки и трактиры были открыты, лоточники на перекрёстках расхваливали свой товар, извозчики осаживали лошадей и прижимались к обочинам, пропуская колонну. Обыватели высыпали на тротуары и толпились у ворот, а из распахнутых окон с любопытством выглядывали жильцы, привлеченные топотом тысяч ног и блеском штыков. Столичная публика жадно ловила зрелище входящих в город войск. Ещё бы: гвардия возвращалась из самого дальнего похода, о котором в столице уже начали слагать легенды.

– Гляди-ка, гвардейские егеря! – слышалось из толпы. – Из-под самого Парижу идут!

– Какой там из Парижу?! Не дали им до Парижу дойти! Из итальянских земель идут! – поясняли самые знающие.

– Через Альпы прорывались, сказывают, по большому снегу, без всяких дорог! Самый грозный французский генерал Массена их пленить хотел, да куда там, разбили его! Еле удрал!

– Вона чего! А рваные-то какие… Даже сапоги в заплатах. Но молодцы: шаг держат – любо-дорого!

– А этот, этот, чернявый с палёной мордой, у которого медали на груди! Вишь, как блестят?! Храбрец, небось, из первых!

Егеря, хоть и валились с ног после долгого марша, подобрались, расправили плечи и под ритм барабанов принялись печатать шаг так, что булыжник гудел под подошвами. Прохожие, заслышав этот мерный, тяжёлый топот, умолкали и снимали шляпы. Пусть мундиры заштопаны, сапоги в заплатах, а лица серые от усталости – но сейчас они шли по своей столице. Победители.

– Подтянись, братцы! – разнеслась по рядам команда. – Гвардия идёт! Чётче шаг!

На Семёновском плацу их уже ждали. Огромная площадь, освобождённая для торжественного смотра и лишённая в этот час всякой жизни, простиралась от кордегардии до самых казарм тёмным, влажным после утренней мороси булыжником – настоящее каменное поле, способное вместить целую дивизию. Только у гарнизонной гауптвахты, возле двух полевых пушек, маячили фигуры караульных; всё остальное пространство было пусто. Проходящие батальоны сами заполняли эту пустоту – сперва мерным топотом сапог, потом гулом сотен голосов, и плац оживал, превращаясь из безлюдного, глухого пустыря в сердце гвардейского Петербурга.

Полк втянулся на самую середину и начал разворачиваться в линию. Били барабаны. Рота за ротой занимали отведённые им места. Конный эскадрон выстроился на правом фланге. Солнце, поднимаясь над золотыми шпилями Санкт-Петербурга, играло на начищенных до блеска ружейных стволах и медных пряжках амуничных ремней, но чем ярче становился свет, тем заметнее проступали следы долгого похода: вытертое сукно, заплаты на локтях, изодранные и подшитые голенища сапог.

Едва колонна замерла на месте, по шеренгам пробежала команда:

– Вольно! Поправиться!

И началась та особая, молчаливая суета, знакомая каждому, кто хоть раз стоял в строю перед императорским смотром. Егеря, не сходя с места, принялись приводить себя в порядок. Из подсумков и ранцев были вынуты суконки, мелкие щётки, воск и мел. Служивые натирали до блеска медные пуговицы и пряжки, смахивали дорожную пыль с обшлагов, одёргивали мундиры и расправляли муаровые ленты медалей. Кое-кто из самых запасливых доставал хлебный мякиш и, скатав его в плотный шарик, ловко проходился им по тёмному сукну – грязь отставала, и мундир заметно светлел. Другие, послюнявив палец, тёрли им засохшие пятна и тут же затирали это место суконкой. Офицеры, прохаживаясь вдоль шеренг, зорко оглядывали подчинённых, и то тут, то там слышалось:

– Ремень подтяни! Южаков, у тебя амуниция сбилась.

– Лошкарёв, пуговицу на рукаве поправь – криво сидит.

– Никитин, аннинский бант разгладь!

– Всем сапоги воском пройти и растереть, чтобы блестели!

Егоров, выйдя на середину строя, оглядел шеренги, всмотрелся в знакомые лица. Усталые, осунувшиеся и обветренные, но спокойные. Каждый из стоящих здесь прошёл своими ногами через Италию и Альпы. Каждый потерял кого-то из друзей в долине при Треббии или на горных перевалах. И каждый выжил на этой войне, чтобы стоять здесь, на этом продуваемом невским ветром плацу.

Ожидание затянулось. Солнце, перевалив за полдень, теперь светило прямо в глаза, заставляя егерей из-под насупленных бровей всматриваться в пустую даль плаца. Начищенные стволы фузей и медные бляхи амуниции слепили ровным, тяжёлым блеском, а холодный ветер с Невы бесцеремонно трепал перья на офицерских треуголках и полы суконных мундиров. Алексей стоял впереди полка, не шевелясь и глядя перед собой; за его спиной так же неподвижно замерли шеренги его гвардейцев. Ноги от долгого стояния на одном месте наливались свинцовой тяжестью, но площадь всё так же пустовала, сохраняя напряжённое безмолвие. И вдруг в этой тишине со стороны Семёновского моста донёсся сухой, дробный цокот копыт. Сначала он был почти неразличим за шумом ветра, но с каждой секундой становился всё чётче и ближе, и по рядам прошло едва заметное движение – полк подобрался и замер, ожидая команды.

На площадь, сверкая начищенными кирасами, вылетел эскадрон кавалергардов. За ним показалась открытая коляска императора. Павел сидел прямо, неподвижно, как изваяние. В свите, следовавшей верхами, Алексей разглядел несколько знакомых лиц: суровый лифляндец, генерал-адъютант граф Ливен; флигель-адъютант полковник князь Долгоруков, которого Алексей помнил ещё по турецкой кампании; грузный, с Александровской лентой через плечо, обер-камергер граф Шереметев; ещё несколько гвардейских офицеров и штатских чинов. И чуть поодаль, на гнедом жеребце – сухощавый генерал с голубой Андреевской лентой. Пален. Тот самый, что наведался в Ямбург.

Император сошёл с коляски у самых шеренг. Окинул мимолётным взглядом фигуру генерала и несколько секунд молча разглядывал замершие роты. Лицо его, с резкими, словно вырубленными чертами, оставалось неподвижным.

– Ваше императорское величество! – Алексей, приложив ладонь к шляпе, шагнул навстречу. – Лейб-гвардии Егерский полк к смотру построен! Шеф полка генерал-майор Егоров!

Павел коротко кивнул, принимая доклад, и молча, заложив руки за спину, двинулся вдоль строя. Алексей, как и подобает командиру, последовал за ним, держась в двух шагах позади.

Император шёл медленно, цепко оглядывая шеренги. Поравнявшись со второй ротой, он вдруг остановился и вперил острый, оценивающий взгляд в крепкого егеря с аннинской медалью на груди.

– За что получил? – негромко спросил он.

– За Треббию, ваше императорское величество! – рявкнул тот, вскинув подбородок и замирая в такой глубокой неподвижности, что казалось, у него перехватило дыхание.

Сухая выправка солдата была безупречной: плечи развернуты, фузея замерла в положении «на караул» точно по уставу, а взгляд преданно и твердо устремлён прямо перед собой. Павел удовлетворённо прищурился, задержав взор на опалённом солнцем лице. Потом коротко кивнул и двинулся дальше. Через несколько шагов он вновь остановился – на этот раз перед щуплым, невысоким унтер-офицером, у которого на груди, среди прочих наград, блестела серебряная ромбовидная медаль на красной ленте. Император склонил голову набок, рассматривая.

– За Прагу? – скорее утверждая, чем спрашивая, глухо обронил он.

– Так точно, ваше императорское величество! – отчеканил унтер. – Жалован за труды и храбрость при взятии Праги!

Павел окинул его пристальным взглядом – от седых висков до заштопанных голенищ, – и в голосе его послышалось нечто похожее на уважение:

– Ага, вижу, турок бил, и за них медали, мятежных поляков усмирял, теперь ещё и Альпы прошёл… Старый воин. Суворовскую школу сразу видать. – Он чуть довернул голову к следующему по пятам Палену и добавил, не меняя ледяного тона: – Жалую ему два рубля. И проследите, граф, чтобы к вечеру сей ветеран получил от меня чарку.

– Будет исполнено, ваше императорское величество! – громогласно откликнулся тот.

Павел двинулся дальше. Теперь он шёл быстрее, лишь скользя взглядом по шеренгам, – пока не поравнялся со Вьюговым. Взгляд государя задержался на его груди, где белел эмалевый крестик на чёрной ленте – знак ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

– Кавалерский? – Павел остановился, прищурившись. – Ещё и у поручика? – кивнул он на серебряный офицерский горжет с золотым гербом.

– Так точно, ваше императорское величество! – Семён вытянулся в струнку. – Поручик Вьюгов! Жалован Кавалерским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

– За что? – хмурясь, спросил Павел.

– За закрытие Апеннинских перевалов, ваше императорское величество! – рявкнул тот. – Дабы не дать войскам генерала Моро пройти на равнину!

– Вот как, – в голосе Павла мелькнул неподдельный интерес. – Ты, стало быть, эти самые перевалы и запирал?

– Так точно, ваше величество! Не один, с егерскими ротами, казаками и пионерами. Дали бой, потом подорвали скалы и завалили проход, чтобы француз не мог подтянуть подкрепления к Треббии.

– Все инженерные работы проведены под руководством поручика Вьюгова, ваше императорское величество, – вставил Алексей. – При подрыве зарядов камнепадом завалено не менее двух рот неприятеля. В полку за поручиком всё минное и артиллерийское дело, а также надзор за стрелковой подготовкой и состоянием оружия.

Император помолчал, оглядывая офицера с головы до ног. Потом покачал головой – не то с осуждением, не то с одобрением.

– Запирать перевалы для целой армии – это генеральское дело. Но ты, поручик, справился. Молодец, господин капитан, поздравляю с новым чином! – И двинулся дальше.

– Покорнейше благодарю, ваше императорское величество! – звонко выкрикнул Вьюгов, всё еще не веря в свою удачу и провожая взглядом удаляющуюся свиту.

Перед дозорной ротой Павел задержался снова. Окинул взглядом шеренги, отметил обветренные, обожжённые горным солнцем лица и заговорил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Вот и они, волкодавы генерала Егорова. Как же, помню вас по прошлому смотру. Грязные стояли, в каких-то хвостах волчьих… А теперь я что-то тех хвостов и вовсе не вижу. Неужто потеряли в походе?

Вопрос был задан с явной иронией, но Егоров, не дожидаясь паузы, ответил чётко:

– Убрали, ваше императорское величество! Как было приказано по всякому неуставному.

Павел обернулся. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Приказано, говоришь? – переспросил он. – А я слышал, что весь поход вы в них красовались. И француза пугали, и горных баранов. Что же теперь-то на плацу оробели? – Он помолчал и вдруг, неожиданно мягко, добавил: – Впрочем, за особую проявленную отвагу в Итальянском и Швейцарском походах жалую, чтобы и далее волчьи хвосты оставались бы особым знаком отличия у опытных егерей полка. Бог с вами, заслужили, носите. Но только тем, кто в бою себя показал! Молодым не давать – пусть прежде выслужат. Сами с этим, Егоров, разберитесь, и представьте мне рисунок, как тому отличию на форме быть.

– Будет исполнено, ваше императорское величество! – рявкнул Алексей.

По шеренгам прошел едва слышный вздох облегчения – полк единым порывом выдохнул. Но это секундное живое проявление выдал лишь тихий шелест обмундирования: лица егерей остались неподвижными, и строй мгновенно замер вновь, словно высеченный из камня.

Император меж тем во главе свиты двинулся дальше.

– Ранцы, вижу, уставные. А ведь я знаю: весь поход с заплечными мешками ходили. И сапоги резали, и мундиры укорачивали, и гренадные сумки на ремнях таскали. Всё знаю. – Он обернулся к Егорову. – Ты мне вот что скажи, генерал: отчего вы с уставами так вольно обходились? В чём резон?

Алексей вытянулся.

– Ваше императорское величество, в горах и на больших маршах уставное снаряжение не всегда сподручно. Ранцы своими лямками плечи режут, тяжелы, а входит в них мало. Сапоги с высокими голенищами ноги сковывают, по горам в них вообще хода нет, потому и укорачивали. Не для щегольства или попрания устава – для дела.

Павел чуть склонил голову к плечу – движение, каким он обычно предварял самые острые вопросы, – и пристально посмотрел на Егорова.

– Положим, с ранцами и сапогами я твою мысль уяснил. Но вот ещё что мне доносили: весь поход люди твои таскали на поясных ремнях ножи. Да не простые, а длинные, заточенные с двух сторон. Устав такого вовсе не предусматривает, у вас ведь тесак для ближнего боя имеется. Отвечай, отчего самовольничали с оружием?

Алексей выдержал короткую паузу. Вопрос был опаснее предыдущих – здесь император касался уже не обмундирования, а боевого снаряжения, и ответ должен был быть безупречным.

– Ваше императорское величество, в горах, где приходилось действовать в рассыпном строю, тесак показал себя не с лучшей стороны, – произнёс он, собравшись с мыслями. – Длинный клинок бьёт по ноге при беге, гремит по камням, в кустарнике цепляется и с головой выдаёт скрытный дозор. А егерю в поиске или засаде каждый шорох враждебен – он сам должен быть тише тени. – Он перевёл дыхание и продолжил: – Нож на ремне сидит плотно, не звенит, не мешает при перебежках. В рукопашной свалке, когда сходились грудь на грудь, он оказывался сподручнее: с тесаком не везде развернёшься, а коротким клинком можно действовать быстро и точно. Французские шассёры, с которыми мы не раз сходились в Италии и Альпах, были вооружены ножами и кинжалами именно для такого боя. Неприятель не брезгует тем, что удобно в деле, так неужто нам отказываться от испытанного оружия? Осмелюсь заметить, ваше величество: это не своеволие, а потребность. Сама война сие подсказала.

Павел выслушал молча.

– Стало быть, считаешь, что и в уставе для егерей такое послабление прописать надобно? – спросил он, пристально вглядываясь в глаза Егорову.

– Никак нет, ваше величество, – мотнул тот головой. – Не послабление, а учёт того, чему научил опыт двух кампаний. Ежели дозволите, изложу всё в реляции отдельными пунктами.

– Излагай. Я прочту, – промолвил государь. – Может, и в других полках пригодится, мысль военная не стоит на месте. Пиши, генерал, и про ножи эти не забудь.

Алексей выдохнул, решаясь. Момент был редкий, в этот раз государь его слушал, не перебивая, и упускать такой случай было бы непростительно.

– Ваше императорское величество, дозвольте доложить ещё о двух видах оружия, кои в минувшую кампанию явили себя с наилучшей стороны, – произнёс он, собравшись. – Первое – это ручные гренады.

Павел чуть поднял бровь, но промолчал.

– В полку ещё с турецких войн гренады не выходили из употребления, хотя армейское начальство давно списало их в негодность. В горах же, где много пушек с собой не протащишь, они заменяли нам артиллерию. При штурме узких проходов или когда неприятель запирался в каменных строениях, бывало, и трёх-четырёх гренад хватало, чтобы выкурить его из укрытия и не класть людей в лобовой атаке. Солдаты промеж себя так и говорят: «Гренада – тот же штык, только на сорок шагов длиннее». Осмелюсь заметить: было бы разумным сохранить их на вооружении егерей, как карманную артиллерию, а не сдавать в арсеналы за бесполезностью.

Павел смотрел на него всё так же пристально.

– Тот же штык, говоришь, только на сорок шагов длиннее? Что ж, мысль ясная. Но я слышал, что гренады ваши небезопасны. Что они взрываются в руках и калечат солдат. Так ли?

– Взрываются в руках у тех, кто не обучен с ними обращаться, ваше величество, – ответил решительно Алексей. – У нас в полку гренады доверяют лишь опытным егерям после особого научения. Каждый знает, как отмерить фитиль, как высечь искру и поджечь. Когда метать. За две последние кампании ни одного несчастного случая. Всё дело в выучке. А сколько раз они нас выручали.

– Хорошо, напишешь в реляции и об этом, – сказал Павел. – Подробно: как учили, как применяли, какие результаты. Я распоряжусь, чтобы в артиллерийском департаменте рассмотрели.

– Слушаюсь, ваше величество! – воскликнул Егоров. – И ещё одно, если дозволите. Горные гаубицы.

– Гаубицы? – поднял брови государь. – У тебя же в полку нет своей артиллерии. Откуда?

– Трофейные, ваше величество, – пояснил Алексей. – Французские, облегчённые – грибовалевской системы. Три штуки мы захватили под Чевой, в Апеннинах. Орудия разборные: ствол отдельно, лафет отдельно. Трёх мулов со всеми частями подогнали, разгрузили – и орудие на позиции. В Альпах без них пришлось бы худо. Обычную полевую пушку по тем кручам не протащишь, а эти шли с нами через все перевалы. Картечью в упор били накоротке, а где нужно, то и навесным огнём, за скалой неприятеля доставали. Жаль только, все три при переходе потеряли: мулы сорвались в пропасть. Но опыт об удобстве сих орудий остался.

Павел выслушал молча. О горных орудиях он знал: ещё будучи наследником, следил за тем, как Франция и Австрия испытывают лёгкие разборные пушки. Но одно дело – полигон, и совсем другое – война в таких горах, где артиллерии, по общему мнению, не место вовсе.

– Ты говоришь, они шли с вами через перевалы? Через те самые, где мулы срывались?

– Так точно, – подтвердил Алексей, – разобранными, на особых вьюках. На позиции орудие собиралось буквально за четверть часа. Французы не ждали нашего огня в таких высотах. Без гаубиц мы потеряли бы гораздо больше людей.