- -
- 100%
- +
– Я совсем забыла! – вспыхнула от радости Ива. – Забыла же! А ты и не напомнил!
– О чем? – Арност задумчиво глянул на празднество, его особо не впечатляли подобные зрелища, лишь ввергали в скуку и бесконечные размышления о ценности потраченного времени.
Но юноша недовольно цокнул языком, когда увидел расплывшуюся до глазных морщин улыбку подруги. Он уже предвкушал, что из ее энергичных уст вырвется нечто вроде: «пойдем плясать, веселиться! Забудь ты о том, что тебе пора возвращаться к наставнику – всего разок потанцуем, ничего ведь страшного!». А он бы ей ответил: «Нет-нет, прошу! Мне больше нельзя перечить Иржи, ему все это очень не понравится!».
И вот Ива только собралась открыть рот, как Арност ловко перебил ее и кратко отрезал:
– Нет.
– Да, понимаю, – действительно понимающе кивнула девушка и подмигнула. – Тебе нельзя подводить наставника Иржи, я помню. Ничего страшного, в другой раз повеселимся.
Арност обомлел от услышанного, раньше Ива никогда так просто не сдавалась, неужели что-то изменилось? Должно быть, Арност ошибся, девочка давно переросла его самого.
– А знаешь… – тяжко вздохнул Арност. – Сейчас ведь еще не так поздно, а Иржи наверняка уже дрыхнет без задних мыслей. Полчаса отдохнем у костра – никому не навредит. Тем более, я всю неделю пытался соблюдать обещание серьезнее относиться к своим обязанностям.
– Ха, – победоносно фыркнула Ива. – Тебе ведь нужно было, чтобы я тебя поуговаривала, чтобы ты построил из себя недотрогу. А тут такое разочарование.
Арност лишь усмехнулся, схватил подругу за теплую руку и повел поскорее на ярмарку. Они потеряли счет времени, пока расхаживали меж рядов с вкуснейшей едой, окутанной теплым паром: яблоки в карамели, жаренные утки и курицы, подвешенные бедра овец и коров, свежие ягоды и травы, сыры, привезенные из дальних королевств. Затем их увлекли целые коридоры рядов с игровыми лавками: метание ножей в цель, бег через препятствия, прыжки через костер, метание шариков с водой в вертлявых скоморохов в забавных шапочках с бубенцами.
Вдоволь наигравшись и наевшись, друзья сели поодаль от торговых рядов, пригрелись у костра с другими подуставшими от плясок горожанами. Арност признал вокруг много знакомых лиц: тут и священник Ян со своими детьми и женой, тут и отставные солдаты Джон и Мартин, некогда служившие в Верхнем замке, тут и Томаш со своей сестрой Зофи, тут и совсем еще зеленые ребятишки, коих уже вот-вот да склонит на свою сторону сон. В Исанберге у костра сидела как знать, так и простые крестьяне, притом общий язык найти удавалось весьма легко.
– Альберт, а помнится мне лет пять назад твой сынишка ходил ко мне на задний двор и все с огорода морковь вырывал, обгрызал и бросал зеленые стебли на грядки. А когда его с поличным поймали, буквально с рыжими усиками, то он до последнего отнекивался и все на Дружка скидывал. – старик Бохдан по-приятельски закудахтал, глядя на рядом сидящего Георга с уже подросшим сыном Альбертом, а левой рукой уверенно, сжимая каждый палец, почесывал мохнатую дворняжку, виляющую облезлым хвостом.
– Неча-неча, мы с женой тебе возместили весь ущерб целой корзиной моркови, причем отборной, двое крупнее твоей дряблой. – расхохотался полноватый Георг, прикусив ноготь на большем пальце.
Георг смачно сплюнул, облизнулся и облокотился на спинку деревянной скамьи.
– Да я же не в обиде был, да вот только от дара такого просто так отказываться неприлично как-то. – ответил старик Бохдан и потянулся, зевая.
На лица сгрудившимся вокруг большого костра падал успокаивающий рыжеватый свет. Потрескивали угли и бревна, как толстый лед на реке в раннюю весну (как-то раз Арност с Ивой прыгали поверх застывшего русла до тех пор, пока этот пугающий до боли в груди треск не отпечатался в памяти навечно). В пурпурно-черное небо поднимался прямой столб дыма, из которого вылетали и гасли красные искорки.
Арност приобнял задремавшую в убаюкивающей обстановке Иву, чьи светло-русые волосы приобретали какой-то новый, по волшебному бронзовый оттенок. Ученик врача изучающе разглядывал лица собравшихся, все старался разгадать, что у них на уме. Эту забаву Арност любил пуще любой другой, но в какой-то момент в глазах потемнело, даже костер потух, будто от сильного северного ветра, и луна потонула в плотном океане космоса, беззвездного и холодного.
Встряхнув головой, юноша огляделся, горожане по-прежнему сидели вокруг, пили, разговаривали и просто отдыхали, но их лица исказила темнота! Арносту показалось, что вместо привычных черт головы людей обрели иные – черты мертвецов. Глаза выпали из глазниц, кожа побледнела, начала гнить и чернеть, зарабатывая все новые и новые гнойники, зубы выпали, волосы сдуло ветром. Арноста окружали ничего не подозревающие мертвецы, которые будто не замечали никакого уродства, не замечали торчащих костей черепа своих соседей и собеседников.
Глава III
«Пусть бог не вмешивается».
Гораций Флакк Квинт
28 ноября, 1351 год
Руки покрылись мозолями, сажей и порезами. Арност не помнил, откуда они взялись, словно они были на них всегда. Арност не помнил чистого неба, не помнил зеленых полей. Лекарь смотрел на все еще пыхтящие дымом и смрадом сожженья кострища, сидя на коленях по локоть в копоти и грязи, смешанной с кровью и дождевой водой после только что начавшегося дождя.
Из бесконечного единого полотна туч лило, как из ведра – в самом буквальном смысле этого выражения. Литры воды разбивались о землю с наслаивающимся стуком, будто молоты целой армии, павшей в неравном бою, оглушительно бились о деревянные щиты. Арност ничего не слышал, даже гула ветра – лишь пульс непогоды.
На пригорке поодаль от наваленных побелевших углей показался остов всадника. Арност присмотрелся, но разглядеть деталей не сумел. Вода заливала глаза, сложно было разомкнуть веки шире прищура. Но всадник казался необычным.
Ударила молния. Небо поразило яркой мимолетной вспышкой, кривыми узорами, разошедшимися с севера на юг, ускользнув куда-то за горизонт. Лекарь стал считать. Раз, два, три…
Прогремел гром такой силы, что сердце в груди замерло на целые секунды, а птицы в ужасе покинули укромные места средь ветвей густого леса неподалеку.
– Смерть, смерть, смерть. Мелодия усопших, о смерть, о дивная смерть.
Арност дрогнул, задержал дыхание, стал оглядываться. Рядом никого не оказалось, а всадник с пригорка исчез. Лужа под ногами задымилась сильнее потушенных ливнем костров, чьи хвосты окончательно прибило к земле дождем.
Ученик врачевателя вскочил, будто земля обожгла его сквозь одежду. Под ногами заклубилось еще больше плотного дыма, он достиг бедер, груди и вот-вот намеревался утопить в себе одинокого молодца. Спустя минуту Арност уже был закован в тюрьме непроглядной серости. Серее могло быть лишь его собственное душевное состояние.
– Ты говоришь на языке смерти? Можешь не отвечать.
Голос незримого незнакомца расслаивался, просачиваясь сквозь хмарь пепла. Арност заметил, что дождь прекратился, даже его эхо не доносилось через завесу. Молодой человек сдвинул брови к переносице, зрачки сузились, сконцентрировавшись на двух тусклых огоньках, подернутых серостью.
– Мне есть, что показать тебе, Арност.
Огоньки моргнули, зажглись ярко-ярко, разгоняя тьму, но Арност так перепугался, что крик вырвался из его горла, раздирая слизистую.
Юный лекарь очнулся в кровати, совсем один в своей комнате. Из окна на пол и стены падали утренние лучи осеннего солнца.
Арност спустился по лестнице, учуяв доносящийся снизу запах мирры и камфоры, мазей и болезни… У последнего была особая харизма, отталкивающая многих людей, отчего профессия лекаря делалась весьма редкой. Запах приближающейся смерти, вонь слабости и нотки безнадеги.
На первом этаже все койки забиты больными, многие из которых лишены сознания. Под койками валялись окровавленные бинты, всюду переполненные ведра со рвотой, дополняющей и без того концентрированную вонь еще большей гнусностью. Всюду кашель, стоны и хрипы.
Над пациентами корпело четверо лекарей, ровесников Арноста, а их общего наставника, Иржи, нигде не было.
– Наконец-то ты очнулся, Арни. Нам как-раз нужна твоя помощь. – уставши произнес черноволосый и усатый Генри с заячьей губой.
– Сколько вы уже тут? – спросил Арност.
– Всю ночь, часов в двенадцать одному пациенту стало хуже, начал кричать, поэтому Иржи и позвал нас. Ты не слышал ничего?
– Нет, спал как убитый, честное слово, – спокойно ответил Арност. Общество больных и страдальцев нисколько не смущало молодого человека, за последние четыре года он многого навидался после вспышки неизвестной болезни. Иржи предвещал, что проблема лишь набирает обороты и худшее еще впереди. Ему виднее, Арност доверял мнению старика, а потому старался сохранить силы и нервы для бури, уготованной их городку. – Так, а где сам Иржи? Не вижу его.
– Он отошел, попросил тебя заменить его, как проснешься. Решили не будить тебя намеренно, ведь вчерашний день выдался довольно… сложный. – печально ответил Генри и от неловкости почесал нос, прикрывая часть лица.
– Ты руки вымой, только что работал ими, а теперь лицо трогаешь. Как Иржи вообще мог вас оставить одних? – презрительно выпрыснул Арност. – Скажи, где он?
Генри почувствовал высокомерие в голосе коллеги, он уже давно стал его подмечать. Помимо этого, от Арноста прямо-таки веяло недовольством. Главному ученику Иржи было скучно в компании, как Арност сам выражался, таких скудных на знания остолопов, в глазах молодого человека уже долгое время читаются мечты о том, чтобы вырваться, подыскать местечко получше. Да и кто знает, что еще скрывала голова этого парня, слишком уж он был высокого мнения о себе, а притом еще и многого недоговаривал, судя по его чрезмерному молчанию.
– Иржи не сообщил нам, куда именно отправляется. Да и какое это имеет значение? Вернется – поговоришь с ним. – обидчиво пробормотал Генри.
– Мне он нужен сейчас же. – настаивал Арност.
В разговор вмешалась Лида, попутно спрессовывая в единой комок лежавшие тут и там бинты и тряпки:
– Арност, хватит упрямиться, людям помощь нужна, сглотни свою гордость и помогай давай.
Арност раздраженно вздохнул и пожал плечами:
– Ладно, что делать?
***
Иржи стоял на заднем дворе церкви праведной Анны, глядя на умноженное за последнее время число плит. Рядом взад-вперед расхаживал обеспокоенный обстоятельствами священник Ян:
– О Господь милосердный, дай нам сил.
На обоих падали лучи солнца, проскользнувшие меж остроконечной черепичной церковной башни с колокольней. Сыпали коричневой и желтой листвой осины да липы, помахивали ветвями засыпающие к зиме березки. Где-то в оставшейся листве посиживала ворона, пронзительно и громко каркая.
– Места все меньше, Ян, мы не можем больше позволить себе тратить землю на могилы с надгробиями. Я понимаю, что ты можешь возразить, но… – произнес Иржи.
– Нет, это правда, – перебил священник Ян. – У нас нет столько земли, если только весь Исанберг не покрыть могилами. Ты и сам знаешь, что за последний год смертность увеличилась чуть ли не вдвое. Показатели растут. Я ведь не слепой. Мы навлекли на себя гнев божий. Что наш город сделал святому духу?
– Я общался с вестниками из других городов, из дальних владений. Так всюду, где-то лучше, где-то хуже. Нам еще повезло, многие рассказывали о том, что на юге ситуация подобна настоящему кошмару. Знал бы ты, Ян, что творится в Италии или в Бургундии. Молись за нас всех, чтобы это обошло нас стороной.
– Раньше ты не просил меня о молитве. – заметил Ян с заметной печалью.
– Глядя на все эти могилы я понимаю, что нам поможет только чудо. Я готов верить во что угодно и делать все, что в моих силах, чтобы помочь людям, – твердо ответил Иржи. – Что вы предпримите?
– Если все продолжится в том же духе, то мы будем вынуждены делать общие могильники. – наморщился священник. Ему было тошно от одной только мысли об этом. Пренебречь обрядами, пойти против догматов.
– Выгребные ямы… – тяжко вздохнул Иржи и протер лоб пожелтевшим куском ткани. – Наступают темные времена, друг мой. Твой сын… Сколько ему лет?
Яна пробрала дрожь от столь неожиданного вопроса, особенно в контексте сказанного прежде. Попытавшись сглотнуть застрявший в горле ком, священник прошептал:
– Только-только пятнадцать исполнилось. Ходит в церковь, я всему учу его.
Молодой, подумал Иржи и криво улыбнулся, отчего служителю бога сделалось тошно, в голове у того завертелось столько мрачных мыслей, что застучали друг о дружку челюсти.
Глава IV
«Бог создал дальний мир наш навсегда таким:
Веселье – после бед, благое за дурным».
Ас-Самарканди
Радим стоял перед зеркалом, обрамленным серебром и металлическими лозами, вроде плющевых. Полукруглый пурпурный плащ с ремнем на правом плече покрывал зеленую рубаху, а кисти согревали теплые синие меховые перчатки. В руках он держал свой овальный потхельм со старой гравировкой. Шлем этот достался Радиму от двоюродного брата, а тому от его отца.
Отец же Радима был священником при церкви… Радим не помнил при какой именно, но точно помнил каждое наставление родителя, царство ему небесное.
– Будь хорошим человеком в первую очередь, Радим, – произнес мужчина, глядя на свое отражение. Боевые шрамы от мала до велика встречались на каждом кусочке кожи, на какой не глянь. – Не обижай слабых, уважай сильных.
Отец был безнадежным пацифистом, даже до того, как подался в религию, а по словам матери церковнослужителем он стал в двадцать лет.
Радим в свои двадцать лет вступил в армию, а еще через двадцать получил титул рыцаря и занял пост военного советника при наместнике Рудольфе, уроженце из Германии. Именно это достижение уже немолодой боец считал самым важным в своей жизни, даже не смотря на отказ следовать по проложенному отцом пути.
Военный советник затянул ремни потуже, зашнуровал башмаки, закрепил на свободном плече кожаный наплечник с гербом Исанберга – ангелом с киркой и мечом в руках, а на шее застегнул зеленый плащ с посеребренной каймой. Пола плаща износилась за годы службы, нитки выцвели и пропитались грязью, но менять одежду воин не собирался, Радим считал, что опыт и собственная история важны не только для человека, но и для его имущества, тогда и только тогда вещи начинают служить верой и правдой владельцу.
Когда Радим поднял со стойки и закрепил на поясе свой только-только наточенный у лучшего городского оружейника меч, то вспомнил, как впервые пустил свое любимое оружие в ход. Это произошло лет шестнадцать назад, когда посол из Королевства Франция предложил в качестве оплаты еще юному и не очень опытному солдату фамильный меч (коих у владельца пруд пруди) с выгравированными узорами в виде птиц на крестовине, позолоченной рукоятью и выплавленной буквой «G» от французского слова «Guerrier» на эфесе. На следующий день после вручения Радим пустил меч в ход – защитил посла от кишащих тогда на большаках бандитов. Голов тогда полетело столько, что кровоточащие и замызганные кровью черепушки снились военному советнику до сих пор чуть ли не каждую ночь.
Радим снарядился и спустился из своей комнаты по общей лестнице для приближенных к наместнику во внутренний двор замка Исанберга. Конюх подал рыцарю оседланную лошадь с попоной синего цвета с зелеными ромбами. Радим поблагодарил слугу, пожав ему руку, как он всегда и делал, когда люди оказывали даже незначительные услуги (сказалось отцовское воспитание), похлопал лошадь по гриве и усмехнулся. Да, столько всего у них было с этим конем!
Но к черту воспоминания, он уже и так запоздал, наместник наверняка заждался – стоило взбираться на скакуна и мчать к ристалищу, где со своей свитой и стражей прогуливался Рудольф – наместник замка, правитель Исанберга и старший рыцарь.
– Но! – крикнул Радим и шлепнул лошадь башмаком.
Конь по привычному заржал, отбил пару раз копытом и помчался. Радим практически не управлял верным скакуном, они понимали друг друга уже на каком-то особом, ментальном уровне. Стоило всаднику лишь качнуться в нужную сторону – Шарлей тут же подчинялся. Рыцарь действительно считал это животное своим самым близким другом, даже не смотря на наличие понимающих и заботливых жены с дочерью.
Радим заметил силуэты дворян в дорогих одеяниях с мехами, в пурпурных плащах, привезенных с дальнего востока, откуда-то из Азии, с блестящими на солнце тяжелыми золотыми украшениями с драгоценными камнями. Среди всей этой элиты шагал на гордом скакуне с пышной и длинной гривой наместник Рудольф в бархате, парче с головы до ног, с ярко-синего цвета плащом, развевающемся за спиной.
– Повелитель! – поприветствовал Радим, отвесив поклон. – Господа, имею честь!
Вельможи лениво качнули головами, наместник же приложил руку к груди.
– Mein Freund, wo warst du? – спросил Рудольф. – Не спеши рассказывать, об этом позже. Сперва мы бы хотели кое-что решить с праздничным приемом, который намечается через пару дней.
– При всем уважении, вы уверены, что это хорошая идея? – посмел спросить Радим.
– Прошу прощения? – Рудольф захлопал длинными черными ресницами и надул румяные щеки. Правитель города был весьма красив, особенно при естественном освещении. Радим давно это подметил, но стеснялся признать сей факт, то ли боясь чего-то, то ли попросту завидуя столь девственной чистоте лица. Лучшие годы Радима давно позади, в его нынешнем возрасте многие уже прощались с жизнью, но умирать старый волк пока еще не собирался. Не смотря на потухающее пламя в его груди, он считал, что еще сыграет свою роль в чем-то важном.
– Я не хотел вас обидеть, о светлейший, но в городе суматоха из-за болезни, которая беспощадно губит жизни мирян вот уже больше трех лет. Вы ведь знаете, многие вестники с дальних концов страны и за ее пределами выдвигают предположение, что это чума. Если слухи правдивы, то стоит вспомнить историю. Чума никогда не проходила бесследно, а наш городской лекарь Иржи утверждает, что не исключена безошибочность слухов. – постарался поспешно оправдаться Радим, ощутив смятение и неприязнь к самому себе. Этот человек, Рудольф, смел называть его другом, но притом не дает без лишнего укора высказать своего мнения. Конечно, Рудольф вряд ли согласен с тем, что хоть у кого-то в замке оно может быть.
– Брось, дружище, с каких пор мы верим болтовне молвы? Просто слухи черни. Крестьяне постоянно болтают о чем-то подобном, вспомни только прошлогодний день Святого семейства, когда кто-то пустил по городу слух об снующем волке. Люди стали докладывать в замок, что видели животное у своих окон, а стража бездействует! Вот цирк-то был! Никакого волка так и не нашли, как и сплетников. – рассмеялся наместник и отмахнулся от идеи чумы, как от мифического проклятия.
– Мой господин, прошу вас быть осмотрительнее, это ведь не просто слухи, многие графы говорят…
– Ох, Радим, замолчи! – дерзко перебил Рудольф. – Ты мне наскучил, а ведь только появился. Давайте лучше вернемся к теме того, почему поставщик опаздывает? Он должен был быть еще вчера! Я не люблю непунктуальных людей.
Радим сплющил губы, надул ноздри и опустил брови. В голове путались мысли, привычное состояние покоя и хладнокровия всякий раз нарушалось в присутствии этого чванного сноба и недотепы, строящего из себя манерного господина… Но что-то отвлекло рыцаря от мрачных дум, за спиной раздался стук копыт и охрипшие крики.
– Наместник! Наместник! – показался гонец в коричневой кожаной куртке, с меховым рваным плащом с капюшоном. Гонец мчался на износ – его серая лошадь явно истощена, как и сам вестник.
В глазах прибывшего Радим уловил не только нотки усталости, но и нечто очень дурное. Предупреждать об этом Рудольфа он не стал, пусть элемент неожиданности сыграет свою роль, пусть ведро этой черной краски выльется ему на голову, как святая вода при крещении.
– Что такое? – наместник замедлил своего скакуна и во всем внимании уставился на гонца. – Говори же!
Вытерев рукавом пот со лба и щек гонец забарабанил языком:
– Я… я… с недобрыми вестями из Праги! Король просил всем рассказать, послали десятки гонцов во все стороны. Это уже десятый пункт, который я посещаю. Так вот, беда! Врачи с маркграфства Мейсен доложили – болезнь распространяется с берегов средиземноморья до Королевства Англии. На юге ситуация хуже всего – люди умирают одни за другим. Это чума, господа! Чума пришла в наше королевство! Богемия в огне!
Правитель Исанберга округлил голубые глаза и охнул, кожа лица его побледнела, руки, сжимающие поводья лошади, ослабли и затряслись, как у пьяницы. Он вот-вот да мог и рухнуть с седла, так и остаться в траве корчиться от боли в груди.
– Наместник, нужно что-то делать. – твердо объявил Радим.
Чертов недотепа этот Рудольф, впервые в жизни на него взвалилась настоящая ответственность, а он и слова проронить не способен, жалкое зрелище. Радим впервые за все время служения ему позволил себе взгляд нескрываемого презрения и ненависти, но наместник этого, конечно же, не заметил, он затонул где-то в глубинах своей души, откуда ему предстояло выкарабкиваться самостоятельно.
– Наместник! – крикнул Радим, подскочил к Рудольфу поближе и схватил его за ворот, тряхнув. Времени ждать у военного советника не было. Ни у кого его уже не было.
– Д-да! Заприте все двери замка, поднять мост! Никто! Никто не должен заходить в мой замок! Я отправляюсь в свои покои, ко мне приходить только по особой надобности! Я должен все обдумать.
– Наместник! – гневно рыкнул Радим, хищнически оскалился. – Решение нужно принять сейчас же.
– Да. Я назначаю тебя главным по решению этих вопросов. У тебя есть голова на плечах – решай! Потом доложи мне обо всем.
Кивнув самому себе, Рудольф скомандовал «но!» и унесся верхом к стенам замка, личная стража в кольчуге и латах поспешила следом, вспахивая копытами сухую землю.
Вельможи остались стоять возмущенные и испуганные. Они переглянулись и дружно ринулись прочь во все стороны. Посол же спешился, достал флягу и приложился к обычной речной воде, как к дорогому вину.
А Радим уже начал прокручивать в голове варианты. Конечно же нужно удвоить работу лекарей в Исанберге, нанять новых, если необходимо. Следовало разработать схемы предосторожности, распространить все полученные знания о болезни, чтобы предостеречь городских.
Но было еще кое-что. Радиму вспомнились рассказы из детства. Отец частенько говорил своему единственному сыну перед сном о своей молодости. Историй было много, среди них одна наиболее мистическая, даже можно сказать чудная.
История о том, что отец долгое время – около пяти лет – служил монахом при одном монастыре, что скрылся от людских глаз в лесах. Ни один путник мимоходом не мог забрести на территорию прекрасного белокаменного строения с арочными окнами с мозаичным стеклом, с черной черепичной крышей, из которой постоянно росли сорняки. Отца поначалу отправляли дважды в неделю выкорчевывать их, латать черепицу, иногда красить заново. Позже стали допускать к колокольне, откуда открывался не самый прекрасный вид: высоченные стволы деревьев, выстроившиеся в многовековом марше. Меж стволов мелькала лишь извилистая речушка с лазурными водами и каменистым пляжем. Камушки были такими мелкими, что ходить по ним становилось одно удовольствие.
Но не камни, не внешнее или внутреннее убранство монастыря превращали рассказ в красивую сказку. В этом доме бога варили особые отвары и снадобья, используя секретный ингредиент. Тамошние монахи вот уже тысячу лет хранили тайну цветка, сок которого на вкус слаще самого нежного поцелуя и теплее самых душевных объятий. Пока алхимики всей империи ломали головы над загадкой философского камня, монахи Орлинского монастыря (в честь реки Орлинка) знали и передавали из поколения в поколение рецепт молотой травы павлинника. Как выглядит павлинник, где растет, как его готовить? Все это знали лишь избранные, в ряды которых отца Радима не посвятили. Ему лишь позволяли лечить сломленных и покалеченных, кто заслуживал получить второй шанс. Монахи не принадлежали ни к одному ордену, они принимали в свои ряды как мужчин, так и женщин. Часто они покидали стены монастыря и отправлялись в пешее путешествие по окружным деревням, где оказывали помощь достойным людям.
Отец не был безумцем, не было ему нужды вешать сыну лапшу на уши, лгать о столь важных вещах. Необходимо отыскать монастырь. Благо, что Радим знал, с чего именно стоило начать поиски. Осталось лишь определить смельчаков, готовых рискнуть своими жизнями в столь опасном деле.
Глава V
«Да, я в ладье! Меня разлив не тронет!