Золотой крейсер и Тайное море

«Бойся, бойся!» – злорадствовала Споменка, хотя и самой не хотелось проверять, что за монстр выйдет из темноты.

– Парики! – вскрикнула Зюка, заставив кота вздрогнуть, – Парики надо забрать!

– Малыш!.. – только и ахнула Рок-н-Ролл Мама – Пуговка рванула к коту, выхватила деталь Жужи прямехонько из-под его морды. Кот снова вздрогнул, зарычал. Но напасть не посмел.

– Боишься! – тихо прорычала Споменка.

Косясь на хищника, они собрали с асфальта все, что увидели.

«Стоп, а где мышонок?» – вдруг задалась вопросом дриада. «Сбежал? Как?!» Скользнула взглядом по сторонам. Его нигде не было.

Пуговка и Мишель суетливо прилаживали Жужину затылочную часть. Никогда раньше им не доводилось делать работу мастера, а уж тем более при таких обстоятельствах. Когда паз, не без усилий, войдя в свою ложбинку, щелкнул, и Жужа подняла голову, Жануария похолодела от ужаса.

– Ой! – пискнула Пуговка, закрыв ладошками ротик. Правый глаз Жужи запал, и теперь была видна только половина зрачка. А вместо левого… Вместо левого зияла черная дыра.

Жужа встала, пошатнулась, обняла Пуговку.

– Спасибо! – произнесла она пересохшим голосом.

– У нее шок! – сдерживая слезы, прохрипела Рок-н-Ролл Мама.

– Уходим! – прервала их дриада, – Без суеты, Ингрид, первая!

Они обошли кота по широкой дуге, под прутьями ограды. Мурочка проводила кота томным взглядом, и даже остановилась, чтоб, состроить глазки. Жануария, заметив сие противоречие здравому смыслу, схватила ее за лапку, увлекла за собой.

– Ты что? Тебе нравится этот… – шокированная, она не смогла подобрать подходящего ругательства, которого бы был достоин налетчик, но которое при этом стоило бы впускать в детские ушки, – Этот …бандит?

– Он такой веселый! – промурлыкала малышка, – Можно с ним потом поиграть?

Черная Рок-н-Ролл Мама приостановилась, но не нашлась, что сказать в ответ.

– Это тот большой котик так громко рычал, да? – спросила Мурочка, когда они ушли достаточно далеко.

– Да уж никак не корова, – меланхолично сказала Зюка, трогая царапины на коленках.

– Достаточно Честный Кот, – голосом, не терпящим возражений, ответила Жануария.

– Шел бы уже вместе с нами, и не выделывался! – проворчала Ингрид.

– Кусь! Кусь! – радостно запрыгала Мурочка.

Глава 5

Кровь Хранительницы

Ведьма ступила на землю мертвой крови. От особой энергетики, которую ни с чем нельзя спутать, почувствовала прилив сил. Даже боль в суставах притупилась.

«Годное было бы место для ночлега. Правильное. Жаль, нельзя…» – подумала она, закусив губу, провела ладонью по мрамору креста, украшенного позолоченными буквами и датами. Поблекшей позолоте нечего было сейчас отразить – ни луны, ни фонаря, и, промолчав в ответ, она потухла под сухой старушечьей ладонью.

Перемещаясь между могил, проворно и бесшумно, как черная сколопендра, без труда нашла окраинную зону, где кровь еще несет в себе ценную память: страхи, злобу, отчаянье. Пища богов. Пища богинь. Как не понять хозяев, если даже она чувствует эти букеты, разноцветные, невообразимо дурманящие? Будто ты голодный нищий на ярмарке. Младенец под набухшей грудью.

Она бы и сама сейчас присосалась к этому сладостному соску, свернувшись в позу эмбриона. Созерцала бы нити мира и трех кудельниц. Созерцала бы черноту вселенной, нескончаемые оттенки черноты. Созерцала бы угасание звездного света в блаженной пустоте.

Но нет у нее сего инструмента. Все, что есть – стеклянная, похожая на веретено склянка, данная каждой из них Ламашту. Двенадцатая и последняя по ее договору. С запечатанной в нее кровью, собранной за последние шесть с половиной долгих лет. Не принадлежащий ей накопитель, сладкая радиация из которого только лишь подпитывает силы. Замораживает, и вбирает в себя ее собственные страхи и отчаянье, впитывая в темные воды яд отсроченной старости.

Она нашла самые свежие точки зоны, потом из них – самую свежую. Оценивающе взглянула на холмик. Кто-то разбросал цветы. Сиротки? Они самые? Кто и почему оставил их тут? Зачем безобразничали? Этих деталей змей не открыл. Что ж, по крайней мере разбросанные цветы – косвенное подтверждение его слов.

Ведьма потянула носом воздух, и сладкая истома прошлась под кожей спины. Она не планировала, совсем не планировала, понимала, что спешит, но, таки поддалась искушению. Собирательницам не позволено вкушать от трудов своих, но сегодня все иначе. Редкий шанс, если не испробовать дурманящего нектара, то хотя бы обонять его. Да и сила лишней не будет.

Она неуклюже опустилась на колени, и жадно вогнав в рассыпчатую землю пальцы, прямо туда, где несколькими часами ранее нечто похожее делал старик, призвала кровь умершей, произнеся на мертвом вавилонском одно лишь слово. По мышцам и коже сладкой судорогой прошелся мороз.

«О-о-о!» – кряхтя, застонала старуха, изогнув спину в экстазе. Поясницу, а затем и все суставы зашлись от щекочущей истомы. Старуха часто задышала, скрипя и сипя нездоровыми мехами.

– Скудель! Кудель! Пряха! Прах! – вырывалось то вместе с горячечным выдохом, то протискиваясь между стиснутых зубов, создавая сиюминутную гармонию видения и логики.

– Ткут! Прах! Ткут! Прах! – рычала она в полусознании, когда ей пригрезились полдюжины женских рук, чертящих знаки между звездами, знаки, наполненные сейчас тонкими смыслами, такими тонкими, что ради них стоило бы остановить Землю, дабы им вняли ангелы и Бог.

Но только нет Бога – есть бледный зверь, мраморный как крест, с позолотой знаков на шее, и он идет вслед за ней, вторя и вторя:

– Тут-Ткут-Прах! Тут-Ткут-Прах!

Легкие вдыхали тяжелый воздух, ум захлебывался от истории крови. Невидимые тексты горя и страхов, отчаяния и страхов, злобы и страхов – бесконечно распускающаяся роза, заманивающая в свое нутро, роза дурного алого цвета, роза почерневшей крови – она впитала в себя женщину, опутала лезвиями букв, электричеством растянутых в нити слов, опутала страшными свитками, полных текстов гнилого лимонного колера.

Тексты проносились и проносились. Выкладывали перед ведьмой жизнь обладательницы крови, и тут же растворялись в черных водах Леты. А она, хоть и не стремилась ничего узнать – совершенно незачем, – но, поневоле, прониклась некоторыми деталями жизни умершей.

– Сестра, – неконтролируемым, дрожащим голосом выдохнула ведьма, сама не зная, почему. А через несколько секунд стала приходить в себя. Судорога, сводившая мышцы спины, ослабла, мерцающие зрачки выползли из-под верхних век. Гудящий колоколом на несколько секунд сдавило обруч вокруг затылка и висков. Женщина зажмурилась, выдавив влагу из слезников, замерла.

Выдохнула. Еще раз, и еще. По телу прошла череда мелкой дрожи. Старуха выдыхала, как когда-то, после единственного в жизни, давно забытого оргазма. Не открывая глаз, вспомнила о произнесенном только что слове. Но поток видений ушел, цельность их восприятия сошла на нет. То, что она видела и понимала секунды назад, выветрило начисто.

Осталось только слово. Она приняла сидячее положение, просидела еще с минуту, чтобы не свалиться от головокружения. Кое-как очухалась. Вспомнила, что теряет драгоценное время.

«У тебя важный день, Лиса, ты сегодня, похоже, таки, сменишь хозяина» – напомнила она себе, и тут же зашлась в истеричном смехе, быстро переросшем в гогот ополоумевшей. Смеялась не от того, что что-то показалось смешным, скорее – из-за остаточного эффекта того что дало «обоняние» крови. А потом нашла и смешное. И уже хохотала от того, что все так странно и страшно. Что ничего из предстоящего ей не по силам. От того, что как дура повелась на обещания змея. И от того, в конце концов, что в состоянии аффекта назвала усопшую сестрой.

– Обосраться и не жить! – пыталась выговорить она, шлепая себя по сухим ляжкам, – Обосраться! И не жить! – и черный ветер хохотал вместе с ней, щекоча десны и небо, заглядывая в щели между зубов, занося микроскопические частички заразы в слезники.

Внезапный рокот, выросший ниоткуда, перекрыл шипение ветра над кладбищем. Ведьма, чуть не подавившись остатками смеха, вскинула глаза к темной рыбине, пронесшейся почти над кронами.

– Авиаторы херовы, – просипела она. Грохот вертолета стих, почти так же резко, как и появился. Ведьма прокашлялась, кое-как поднялась на ноги, чуть отрезвленная, начала, наконец, действовать.

Первое, что пришло на ум – прах ищейки.

Она хорошо помнила его. Джек. Джеки Чан, как они его звали. Даровитая была псина. И вообще – ласковая.

Это была поздняя осень. Ала заманила Джеки Чана в заброшенную халупу на окраине Ялты, где они ее откармливали специальными снадобьями. Собирательницы, их малый круг, привязались ко псу за несколько месяцев, а пес, похоже, забыв старых хозяев, привязался к ним, молодым дурам. Они-то, наивные, разыгрывали холод и безразличие. А Ламашту ждал, когда между ними и животным образуется связь.

Всеми ожидаемый день настал, и Ламашту спалил беднягу. В обряде участвовали все. Никто не откосил. После их напоили дешевым пойлом, и, под утро, как она помнит, весьма завидовала Джеки Чану.

Ведьма достала хранимую в саквояже жестяную баночку из-под какого-то дорогого китайского чая. Бережно, чтобы не рассыпать порошок, раскрыла ее. Высыпала на язык щепотку, пережевала. Пробурчала нужное для приведения сил порошка в действие. И мертвая псина отдала свой дар. Недоступное человеческому обонянию стало обоняемым.

«Ткачихи праха! Да они в сплошную синтетику одеты! Слишком много синтетики!» – удивленно отметила она, когда выделила из многих потоков нужное, и учуяла тонкие нити, что протянувшись далеко в темноту, прочь от могилы.

«Красивые» – подумала она, попробовав взять один из ближайших концов пальцами, но тот непослушно растворился. Ведьма довольно оскалилась.

«Тут ткут прах!»

Ей нравились такие штучки. Почему-то в голове воскрес такой факт: коли кошка сожрет ниточку «дождика» с новогодней елки, то через некоторое время тот вылезет из зада. Щель улыбки, излишне эмоциональной, разошлась еще шире. Ведьма перебрала еще несколько дымчатых ниточек.

«Как пупырку лопать!» – каждый раз она вспоминала про пузырьки упаковочной пленки, вспомнила и теперь, – «Как, маму твою, пупырку!»

Но, вспомнив о цели, которая отдалялась от нее все дальше и дальше, всполошилась. Поспешно вставила коробочку с прахом Джеки Чана в один из узеньких тканевых пазов внутри саквояжа, и, как можно скорее, последовала по следам обещанных, и, похоже, таки, реально существующих, детей.

«Ды-да! Сегодня день такой – меняю хозяев, как перчатки» – мрачно, и, уже сосредоточенно подумала она, отметив знакомое ощущение резиновости во рту, что-то такое же в пояснице, и поспешила, дабы не пришлось снова жевать это пережженное дерьмо.

Бледная тень серого быка, именующего себя Алеф, последовала за собирательницей.

Глава 6

На тропе

Шелест переполнял новый мир, разверзшийся над, под, и вкруг идущих. Перешептывание ветра и растительности иногда превращался в самый настоящий спор, иногда – в перепалку. Тогда сорванные листы и ветки трещали и сыпались на тропу, пугая идущих.

Среди шумов этих, бледной Кипридой, явилась какая-то местная владычица ночных зверьков и сумрачных созданий. Ее присутствие, за то время, пока они брели среди поскрипывающих деревьев, слышали, и ощущали, и даже видели саму несколько раз, пусть и самым краешком глаза, мелькнувшую в темноте, не только дриада, но и каждая из участниц побега.

Она боязливо подглядывала, пытаясь понять – кто они такие, эти странные путники? Чего понадобилось им в ее владениях? Сумрачная фигурка, то робко вырисовывалась среди полных черной зелени ветвей, то брела бесшумно за ними в темноте на почтительном расстоянии, не пытаясь его сократить. Иногда, осмелев, прокрадывалась чуть вперед идущих, поблескивая совиными глазами из темноты.

– Выйди к нам! – как можно ласковей позвала ее дриада во внимательной тишине замерших подруг, и ветер позволил произнести так, чтобы зов был услышан. Но богиня загадочного мира замерла, уйдя от ответа, и больше не являлась, удалившись по своим неведомым и тихим делам, если кому и понятным, то разве что одной дриаде.

В мире оказалось огромное количество звуков, которых они никогда не слышали, а если и слышали, то – только за окном, все равно, как из соседней галактики, ничем не грозящие, даже любопытные, а теперь…

Теперь эти звуки угнетали. Гул и ной ветра в высоковольтных проводах. Старческое кряхтение, ахи и охи стволов. Тревожные писки, возня и шуршание среди ветвей и в траве, когда кто-то из невидимок настиг кого-то, а кто-то с болью встретил смерть – все это предвещало совсем не ту жизнь, которую знали куклы. Невидимки, невидимки, невидимки! Бескрайний, мир невидимок и их страшно загадочных дел! Опасные знаки и голоса невидимок, обрывки их песен и воплей, заставляли вздрагивать и озираться, вздрагивать и озираться.

«Чего же ждать от собирательницы?» – нервно размышляла Споменка, проматывая по кругу одни и те же вопросы, и даже близко не подходя к ответам: «Собирательница крови… Что это? Она, что – реально собирает кровь? Где? Как? Убивает?»

– Совсем не так я себе все это представляла, – поделилась с ней Ингрид, когда они проследовали мимо утонувшего в темноте ржавого дизельного мотора, сердца умершей в далекие времена доброй машины, овитого и заросшего теперь бурьяном.

– Совсем не то, – уныло согласилась Споменка. Оглянулась на темную груду металла. Приостановилась.

Листья лопуха, изнуренные затянувшимся зноем, поникли, открыв часть спящего существа, давно утратившего должный вид, забывшего все – творцов, их заботу, жизнь и род службы. Забывшего даже самого себя.

«Ты ведь – тоже создан человеком, как и я, чтобы жить. Создан творить пульс, разгонять кровь, и был выброшен у случайной тропы» – пораженная неожиданным открытием дриада попыталась мысленно обратилась к обломку странного существа на языке, не доступном стали и железу, но, тем не менее, ей показалось, что попытка не осталась тщетной. Почувствовала, как что-то в этом куске окислившегося металла дрогнуло, шевельнулось. Что-то неуловимое. И… потеплело!

Дриада приложила ладонь к шершавому боку дизеля, и услышала тихое, еле уловимое эхо.

– Хронос? Это же песнь Хроноса! – слова родились сами, и напугали Споменку. И, уж тем более, вряд ли они могли утешить умирающее существо. Ей стало не по себе, а оно тяжело сделало вдох, и шипящее эхо внутри ржавого металла поглотило все без остатка, не оставив ничего для выдоха.

«Хронос пожирает его!» – осенило Споменку, и теперь она скрыла это от страдающего. С отчаяньем, поняла, что сама коснулась беды, в которой не в силах помочь. Снова услышала такой же, с трудом, по крупицам, собранный вдох, и – снова всепожирающее тихое эхо.

«Насколько же бессильны обладающие жизнью!»

– А все-таки, ты не так уж и одинок! – указала она на растения, окружающие его, но с ужасом поняла, что – мимо.

Ей открылась совсем тоскливая правда. Умирающий окружен такими же, как и он, смертниками. И даже еще более эфемерными, чем он. Обреченного окружали уснувший осот, чахлая от жизни без солнца лебеда, вконец иссохший лопух. Растения, чующие близость осени, и понимающие сейчас больше, чем понимали весной – прорастающую сквозь стебли старость, принимающие скорый свой предел, а пока радующиеся звездам августа, что наблюдают за их тихой и скоротечной юдолью.

Примечания