Воры в законе -2

Фаина еле шевелила губами, но баба Наташа её поняла.

– Ты Фая ошибаешься, – сказала баба Наташа, – Пифагор сейчас в Германии проживает в доме моего сына. Глеб давно подарил его невестке Анне, – намеренно солгала она сестре, чтобы та не зациклилась на Пифагоре.

– Нет! – пошевелила пальцами Фаина, – он у меня дома где – то спрятан, но где? Убей, не помню!

Где находится оригинал, бабе Наташе было лучше знать, но она не догадывалась, что копии фигурок Пифагора были изготовлены в двух экземплярах, считая, что единственной копией обладает её сноха Анна. Она подумала, что у Фаины на почве болезненного состояния появились бредовые мысли.

– Забудь Фая про Пифагора, ты взяла не оригинал, а липу. Настоящий же Пифагор надёжно спрятан, да и не нужен он никому. Слава богу, что он дал нам с Глебом прожить счастливо жизнь и достойно встретить старость! Мне кажется, что он и дочку нам помог произвести, – в такие – то годы. А в принципе, от него только сплошные беды происходят.

Фаина ни на толику ей не поверила и обиженно одной рукой натянула на лицо одеяло, давая понять, что ей тяжело дальше продолжать беседу. Баба Наташа вышла из палаты, осторожно закрыв за собой дверь. Она не предала значения поведению больной сестры, потому что знала бессмысленно доказывать что – то практически полуживому человеку. К тому же она говорила правду. Пифагор давно покоился в первом уже рассохшемся протезе Глеба, который пылился в чулане. О нём знали только она и сам Глеб. Совсем недавно по весне, муж Альбины Василий Иванович, – преподаватель архитектурно – строительного института с четырёхлетним сыном Максимом наводили порядок в чулане и наткнулись на протез. Посмотрев на покоробленную культю, Василий сунул её сыну в руки, чтобы тот бросил её в костёр, разведённый дедом в саду. Во время дед обратил внимание на свежие дрова и вытащил из костра уже охватившую огнём искусственную ногу. Он сунул её в бочку с водой и, притушив огонь, протянул протез Альбине:

– Отнеси назад его дочка?

– Пап да ты что? – улыбаясь, захлопала она глазами, – зачем тебе то, что уже не потребуется никогда?

– Память дочка! Память! – она дорога для меня.

Дед не показал Пифагора дочери и зятю в этот день, хотя Наталья настаивала на этом:

– Зачем бабуля? – сказал он, – ни к чему им такое наследство. Я же тебе говорил, что этому Пифагору есть хозяин. Своих слов и обещаний я не меняю. Вадим на радость нам спас нашу Альбину от обильного разлива Волги – матушки. Вот после моей смерти и передашь ему Пифагора. Пускай владеет. Хоть он и барыгой стал, и к нам в последнее время носа не показывает, но это не меняет моих решений. Всё – таки считай, он нам тоже, как внук приходится. А Альбине у тебя есть что наследовать. Брошью Дашковой я думаю, она будет довольна.

До несчастного случая с Альбиной он планировал возвратить при случае Пифагора Морису, но после передумал и сказал Наталье, что намерен подарить фигурку Вадиму. Морис же с 1980 года жил в Лейпциге. Он был учёным музееведом и теорию музейного дела знал в идеале. Этой фигуркой Глеб мог устроить безбедную жизнь для Анны и Мориса.

Глеб давно уже переменил мнение о Пифагоре, считая, что этот костяной грек принёс им с Натальей, не только счастье, но и долгую жизнь. Глеб думал, чем дольше он будет осознавать, что фигурка принадлежит ему, тем дольше продлится жизнь. А дети жили пока не совсем бедно. Особенно хорошо жил Морис. Работая в Германском музее книги и письменности, он помимо этого имел на международной ярмарке свой лоток, где выставлял на продажу картины и экспонаты художественного ремесла, а также редкие книги. Этим летом Морис обещал приехать всей семьёй, в Нижний Новгород и прислал письмо, чтобы их ждали. Под вопросом оставался только приезд старшего сына Августа, жившего в другом государстве. Письмо Мориса мать воткнула в створку застеклённой дверки кухонного мебельного гарнитура. Память у неё была уже не та, как раньше и она боялась, что письмо затеряется, и Глеб не прочитает радостное известие.

Я тебя не понимаю

Морис милый, мы оба с тобой учёные люди. Неужели ты не позволишь опубликовать эту книгу и продать Пифагора? Покупатель на него есть и готов отдать за него бешеные деньги. Ты только подумай, сколько денег будем мы иметь, и какую правду мы принесём мировой общественности? Мало того, мы гонорар, полученный за книгу, положим в любой Швейцарский банк для нашей дочки Сабрины. Нет давно СССР, и разнесли Берлинскую стену. Или ты думаешь, что вернётся всё назад? Дудки! – Ваш пьяный Ельцин, как и государь Пётр тоже по Европейскому окну неплохо рубанул.

Морис сидел у только что нового купленного компьютера и печатал статью в журнал. Он приподнял очки на лоб и не без возмущения произнёс:

– Ты Анна хлопала в ладоши раньше нашему президенту, а сейчас от рыгаешь на него всяческой скверной. – Да может он и пьянь хроническая, но феерию он нам создал почти сказочную. Мы с тобой без труда стали жителями Германии. Ты общаешься со своими родственниками каждый день. Я вдохновляюсь демократией. Мы с тобой имеем любимую работу, которая даёт нам неплохие доходы. Неужели не ясно, что наша дочка никогда ни в чём нужды знать не будет? Чего тебе ещё надо?

– Ничего мне не надо, – обидевшись, сказала Анна. – Но ты не забывай, что в Германию мы приехали ещё при Брежневе и поэтому спать я тебя к себе сегодня не пущу. Мне надоели твои коммунистические суждения.

Морис раздражённо сбросил свои очки со лба и, потерев виски рукой, сказал:

– Я образно насчёт Ельцина выразился, но дядя Глеб никогда бы у нас в гостях не при Брежневе, ни при Андропове не побывал, а при Ельцине каждый год нас с мамой навещает. Помимо этого – не останавливаясь, продолжил Морис. – У нас есть с тобой сын, зарабатывающий себе самостоятельно на жизнь и совсем взрослая дочь. У них у обоих прослойка советская, а не немецкая, как у их коллег. Допускаю, что Август живёт в другом государстве, а Сабрина того и гляди выйдет замуж. Как ты не можешь понять что, опубликовав эту книгу, вся Германия будет знать, что палач по фамилии Березин является прямым родственником наших родных детей Августа и Сабрины Каменских. Мне надоели косые взгляды в Риге из-за деда. Только поэтому я не желаю подобного отношения к нашей семье в Лейпциге. С меня хватит! Я хочу спокойствия! А с Пифагором делай что хочешь. В конце концов, его тебе подарили, а не мне, – негодовал он. И не сдержавшись от нервного порыва ударил ладонью по клавиатуре, продолжил высказывать свои обиды жене:

– Я, кажется, начинаю понимать, что ты любила не меня, а русскую историю. И ты многого добилась на этом поприще. Мне бестолковому надо было сжечь все рукописи деда и уйти в забвение. Но я выдал тебе семейную тайну, и всё из-за того, что ты меня обезоружила своим неординарным мышлением. Я глуп, – ты умна! Нашла себе тему, которая принесёт тебе славу, но опозорит меня и всю мою родню. А ей в настоящее время и так не сладко живётся. Или ты забыла, как нам с тобой помогала моя мама и дядя Глеб? Если ты меня хочешь морально убить, – убивай! Я переживу, но запомни, наша дочь тебе тоже не простит это издание.

Анна женщина с ясным умом и обворожительными глазами, не вскипела от его необдуманной речи. Она встала с кресла и проведя руками по своим бёдрам, ответила мужу:

– Дорогой, ты же знаешь, что я люблю только тебя и ты не должен пылить даже сегодня? Неужели ты не понял, что сегодня день не для наших утех? У меня кризис наступил, – а у тебя воздержание. Глупыш, – нажала она пальцем на его нос. – И кто тебе сказал, что я собираюсь писать хронику? У меня была возможность эти рукописи опубликовать в журнале Огонёк, но я не сделала этого. У меня совсем нет желания причинять боль нашей семье и тем паче дяде Глебу, – святому человеку, который, не только помогал нам материально, но и всю свою жизнь мне по листочку рассказал. Он во весь свой рост для меня является ярко художественным фолиантом. Но очень жалко, что жанр его воровской жизни не мой. Я издам художественное произведение, и ни одной фамилии знакомой ты не найдёшь, но дяди Глеба тоже коснусь. В этой книге никакой гиперболы не будет. Там будут только реальные факты.

После её слов Морис учащённо заморгал:

– Прости Анна? – промолвил виновато Морис, – у меня, наверное, дурная энергетика, если не понял самого близкого и родного мне человека. А дядя Глеб действительно святой человек, хотя в бога он не верит.

Морис встал с кресла и заходил по комнате с задумчивым видом. Затем встал перед женой и, положив ей свои руки на плечи, произнёс:

– Странное у меня иногда ощущение возникает в отношении его. Мне почему – то иногда приходит в голову, что он был до моего рождения знаком с моей мамой и именно он мой отец, а не Каменский Лев Григорьевич. Я это чувствую! И мне кажется, что мама скрывала от меня эту тайну. Она хотела остаться благочестивой в моих глазах. Сама посуди, Каменский был алкоголик и существовал только за счёт усилий моей мамы. Дядя Глеб выпивает, но по нему не скажешь, что он пьяный. Если ты возражаешь, то прими к сведению, что твой муж Морис обладает такими же качествами, как дядя Глеб, а не Каменский. А самое удивительное в моих догадках, что моя мама сблизилась с Глебом Афанасьевичем при первой встрече. Я его привёл тогда к нам в гости. У него был деревянный протез, похожий на огромную выдолбленную рюмку. Так мама до небес взлетела, когда увидала его. Ты бы видела, как она его встретила. Коньяк и её фирменные блюда, которые она готовила только по великим праздникам, – появились на столе, как на скатерти самобранке. У неё день рождения в этот день был, но она его никогда раньше не отмечала. Я ей цветы в тот день принёс, а она волновалась и ждала его, когда он исчез на неопределённое время из квартиры. Я для неё в этот день отошёл на второй план. Вечером я его с мамой отвёз на вокзал. И она попросила меня, чтобы генеральскую форму деда я незаметно подложил ему в купе. А через четыре месяца она вышла за него замуж.

– Ты Морис Глеба Афанасьевича знаешь меньше чем я, – выслушав мужа, сказала Анна. – У меня на диктофоне записаны все его откровения. Я бы гордилась, если бы мой муж был сыном такого мужественного человека, как Глеб Афанасьевич. Но, к сожалению, ты не его сын! А то, что ты не подвержен к алкоголизму, то поклонись своей маме за это. Это она тебя наградила своими поразительными генами. А ужас в глазах и слёзы от укуса пчелы ты унаследовал ото Льва Григорьевича. В тебе нет, ничего от Глеба Афанасьевича. Он обладает баритоном, а ты альтом, – этот мужчина, может и не апостол, но генеральская форма ему идёт.

– Может быть? – бросил Морис, – но я его ни разу не видел в ней.

– А я видела и даже сопровождала его, в обитель Горьковского кремля. Мы в то время ещё в Риге жили. Ты тогда не смог поехать со мной в Горький. Мы с Августом и Сабриной отдыхали там всё лето. Он меня лично попросил быть его референтом и сделать вылазку к первому секретарю обкома партии. Это была авантюра чистейшей воды. Но она меня так захлестнула и я была очень рада, что принимала участие в ней. Он заказал не такси, а частника с новой Волгой. Мы въехали без препятствий на территорию кремля. Ему все отдавали честь. Прихрамывающий генерал со звездой героя Советского Союза, обладающий волшебным голосом и молодая референт впечатляла попадающую на пути милицию. Они, к моему удивлению, даже ни разу документы его не проверили. Мы с ним поднялись по ковровым дорожкам на второй этаж в приёмную, но, к сожалению первого секретаря не было. Как сейчас, помню, фамилия второго секретаря была Стельмах. Этот Стельмах с одутловатыми щеками и очками в золотой оправе, был немного напуган. Впечатление у меня тогда создалось такое, что не он нас великодушно принимал. А на самом деле мы нанесли угрожающий официальный визит в коммунистическую цитадель.

Глеб Афанасьевич, представился генералом Березиным, и бросил ему чёрную папку на стол.

«Что это такое?» – спросил Стельмах.

«Это сплошная грязь на Советского разведчика, который за свои подвиги неоднократно отмечен правительственными наградами. И состряпана эта грязь нечестным милиционером. Я в вашем городе проездом оказался, поэтому прошу, чтобы этого негодяя, – хозяина папки, немедленно уволили из органов за подтасовку фактов».

Тон у Глеба Афанасьевича был металлический и грозный. Ни одна нервная струна не лопнула, когда он разговаривал со Стельмахом. Зато у второго секретаря потёк пот по щекам. А через два дня какого – то Иванова – Фаню уволили из милиции.

– Так ты участницей была мошеннических действий, прикрываясь с дядей Глебом фамилией моего родного деда? – шутливо погрозил ей пальцем Морис.

– Не совсем так, – сказала Анна, – я помогла Глебу Афанасьевичу избавиться от человека, который мешал ему жить. И всего-то! И скажу тебе больше, что твоя мама знала о нашем походе. И готова была при провале нашего визита подключить своего важного родственника, – деда Вадима Важенина. Но это не понадобилось. Колоритная фигура и властный голос Глеба Афанасьевича сделали такой штопор, что Стельмаху переодетый в хромого генерала дядя будет являться долго в своих снах. Такие вещи не забываются! Одно мне жалко, что Пифагор, который мне подарил дядя Глеб, оказался подделкой. А так бы мы с тобой могли за него хорошие деньги взять. Он изготовлен из дерева и покрашен финской металлической краской, а не оригинал, – вырезанный из кости кашалота. Но известный коллекционер Гюнтер Фойт знает, что это подделка и всё равно готов за него выложить крупную сумму в долларах.

– Странно, – прикрыл глаза Морис, – дед мой подделок не держал в доме и мне кажется Пифагор у нас именно тот, который я взял у деда?

– Нет, мой дорогой, – возразила Анна, – философ этот не тот и в следующую поездку в Россию я с дядей Глебом обязательно поговорю на эту тему.

Да простят меня боги

Ольга пришла на следующий день, как и обещала, предварительно известив Марту по телефону о своём визите. Всё в тех же галифе из крокодиловой кожи, заправленные в сапожки, в полумягком бирюзового цвета джемпере из-под которого выглядывал воротник красной блузки, она смело проследовала в зал. Они обнялись как закадычные подруги и сели за журнальный расписанный под хохлому столик, где стояла бутылка Краснодарского вина, фрукты и заливное из телячьего языка.

Марта неприхотливо вела с ней разговор, словно водя её по лабиринту, где выхода от сексуальных утех нет. Основной акцент она, конечно, ставила на обязательном зачатии.

На Марте была накинута шотландская клетчатая накидка, чем – то напоминающая плед. При разговоре она нервно теребила её пальцами, будто хочет её скинуть с себя. Марта периодически подливала ей в бокал вино и всматривалась в лицо Ольги. Она пыталась понять, готова гостья к соитию со здоровым донором или пока скромно ещё стоит у порога нравственности, не решаясь его переступить. Вела Ольга себя смело, но как только Марта делала ей намёк на контакт с мужчиной, уклонялась от продолжения разговора:

«Либо она не слушает меня, либо боится первого греха?» – подумала Марта, и её пальцы вновь коснулись накидки.

– Да сбрось ты её с себя? – заметила Ольга её нервозность. – В квартире у тебя не холодно, а твои уроки я ещё вчера одобрила. В общем, я созрела к неверности, – засмеялась она, чем обрадовала Марту.

– Мужчину – донора надо выбирать по упругим ягодицам, потому что они обеспечивают большую выносливость при половом акте и позволяют осуществлять сильный прямой выпад, что увеличивает шансы на оплодотворение! – наставляла Марта Ольгу.

– Что же мне зимой в бассейн идти знакомится с такими донорами? – расстроено протянула Ольга. – Я и плавать к своему стыду не могу.

Марта сняла с себя накидку и бросила её на диван.

Затем встала с кресла и достала из дамской сумочки четыре фотографии:

– Выбирай любого, на свой вкус? – протянула она Ольге фото. – Это настоящие жеребцы! И чем они удобны? Не мы им платим золотом, а они нам! А почему спрашивается? – да потому что ты не должна их посвящать в свою святую цель быть мамой. Понятно в чём прелесть от таких доноров?

– Да, да, – жадно вглядывалась Ольга в фотографии, – я всё понимаю. Она вдруг задержала своё внимание на молодом мужчине с кудрявыми волосами.

– А вот этого я знаю, – передала она снимок Марте, – это прыгун с трамплина. Он почти каждый день, ходит с лыжами под нашими окнами. И надо сказать в моих грешных мечах он тоже присутствовал.

– Что ж, выбор достойный, – произнесла Марта, – это Илья Замиров, ему двадцать шесть лет из положительной семьи. Имеет свой бизнес, торгуя постельным бельём, не смотря, что по профессии радиоэлектроник. Женщин любит, но пока сковывать свою независимость не собирается. С незнакомыми женщинами предельно застенчив. Не удивляйся если он в постели к тебе на «Вы» будет обращаться. Это воспитание бабушки, – бывшей солистки оперного театра. Хотя он умеет быстро перевоплощается из культурного мальчика в прыткого скакуна. Смотри не влюбись?

– Когда и где я с ним увижусь? – нетерпеливо спросила Ольга.

– Здесь, и прямо сейчас, только этажом ниже, там тоже моя квартира. Временно сдаю её студентке из Уреня. В данный момент она уехала домой. Поэтому квартира пустая. Вам там мешать никто не будет. – Марта посмотрела на часы. – Сейчас я позвоню Илье, и он через двадцать минут будет здесь.

Смелость Ольги сразу исчезла и спряталась где – то на задворках её души. Её моментально охватил озноб, и она затряслась словно осиновый лист.

– П. – П. – прямо сейчас? – отбивали её зубы мелкую дробь.

Марта приблизилась к Ольге и, положив свои руки на её голову, начала ласково поглаживать волосы.

– У тебя такой вид, будто ты девственница, у которой хотят отобрать честь, а ты боишься и собираешься кричать караул, – с металлическим оттенком засмеялась Марта. – Да милочка, прямо сейчас. Ну, чего ты напугалась? Зачем откладывать на завтра, если решение вчера ещё было принято. Мы, итак, на день запоздали с тобой. Выпей ещё вина и бери себя в руки, а я пойду звонить, – уже властно произнесла она.

Марта дозвонилась до Ильи и сразу повела Ольгу вниз в квартиру этажом ниже. Ольга шла по неосвещённым ступеням на второй этаж и неожиданно два раза икнула:

– Боже мой! А это откуда взялось? – прикрыла она рот ладонью.

– В первый раз, такой казус случается, – полушёпотом объяснила Марта, – сейчас придёшь, воды выпьешь.

Они зашли в тёмную комнату, где Марта включила свет и посадила Ольгу на диван:

– Дожидайся, он сейчас будет, и сними свой джемпер. Не скрывай свои аппетитные груди, – Марта взглянула ещё раз на часы. – А я пойду, включу телевизор. Как управитесь со своими делами, я зайду за тобой.

Илья первым делом поднялся к Марте. Без головного убора в куртке спортивного покроя и обмотанным вкруг шеи толстым шарфом он принёс ей не только холод с улицы, но и двести долларов.

– Такса не поднялась? – спросил он, – а то инфляция давит. Не знаю, куда ломиться от неё.

– Ольга женщина сказка! – улыбнулась Марта.

– Неужели лучше тебя? – облизнулся он.

– До меня у тебя ещё нос не дорос, – вскинула она на него свои брови. – Постарайся ей подарить море ласки и не вставай с ней в ступор. Она пионерка ещё в этом деле, поэтому инициатива должна исходить от тебя. Сделаешь, как я прошу, – тебя инфляция никогда не коснётся у меня. Кстати она тебя знает визуально, но ты не развлекай её разговорами. Не затем она здесь, да и тебе выгодней отрабатывать свои часы за более приятным занятием! Или я не права?

– Понял! Ты всегда права! – сказал он и бесшумно покинул квартиру.

Марта включила в это время монитор, за которым удобно устроилась в офисном кресле. В квартире этажом ниже была установлена скрытая киносъёмка и всё, что происходило на любовном ложе, чётко отражалось на мониторе:

– Здравствуйте, – произнесла Ольга без тени смущения.

Она так долго наблюдала за ним из окна. И представляла его своим бразильским мачо. Он неожиданно ей показался старым близким добрым другом, возвратившимся из дальних странствий. Прижимая к груди свой джемпер, она улыбнулась ему и сделала шаг навстречу.

«Молодец Ольга! – приблизила к монитору своё лицо Марта, – выкинь джемпер и приближайся к нему смелее. Он сам обалдел от тебя, неужели не видишь, язык от счастья проглотил».

Ольга будто услышав её, бросила джемпер на спинку дивана и приблизилась к нему ещё на шаг, обдавая его жаром охватившим его тело. Огромные её глаза, которые смотрели на него в упор, вспыхивали зелёным пламенем. Она протянула руки к его шарфу и решительно сдёрнула с его шеи. Только после этого он пришёл в себя:

– Здравствуйте! – с большим опозданием ответил он на её приветствие. Одновременно он прикоснулся руками к её острым грудям. И блуждая глазами по её лицу и телу, промолвил:

– Вы божественны!

Он преодолел своё оцепенение и, закинув свои руки ей на шею, впился в её губы.

«Браво Илюша! Браво! – затаив дыхание, шептала Марта, начинай раздевать её. Медленно и со вкусом!»

Но её преждевременная радость омрачилась темнотой на мониторе. А это значит, что Илья, бывая в этой квартире не первый раз, знал, что выключатель расположен за дверью комнаты. Ей осталось наслаждаться только Ольгиными стонами и скрипом дивана.

Через два часа она по скрипучей лестнице спустилась вниз. Ильи уже след простыл, а Ольга лежала с закрытыми глазами счастливая и одухотворённая, прикрыв нижнюю часть тела своим джемпером. Марта, не без восхищения наблюдала, как прекрасно сложена Ольга, как в приятной истоме дышит её гладкая без изъянов кожа. Почувствовав присутствие Марты, Ольга открыла глаза:

– Да простят меня все боги на земле? Я сегодня ощутила матушку природу в прямом смысле слова! Мне так хорошо с Ильёй было, тебе не передать! Ему не надо объяснять, как и где нужно целовать и ласкать. Сладкий и сочный парень, доставил мне океан удовольствий! Хочу ещё его завтра?

– Я очень рада за тебя, – гладила её по голове Марта, – но завтра у нас будет другой донор. В том и изюминка, что ты не должна знать от кого родишь. Донор не должен вызывать никаких отеческих чувств у тебя, иначе мы распугаем их всех. Работать не с кем будет. – Марта вложила Ольге в ладонь сто долларов. – Получать за своё удовольствие деньги вдвойне приятно! – улыбнулась она разомлевшей Ольге.

– Мне весьма приятно, что я обрела такую мудрую и красивую подругу как ты! – сжала Ольга доллары в кулаке.

Марта поцеловала Ольгу в щёку, и промолвила:

– Я польщена, что наше знакомство пришлось тебе по сердцу. Буду рада сохранять такие тёплые отношения и впредь. Ты понимаешь, о чём я говорю?

В ответ она увидала на Ольге только слёзы счастья, которые переросли в рыдания. Это было раскаяния за своё ранее кощунственное отношение к своему телу. И ненавистная обида на мужа, неспособного за прожитые долгие годы открыть в ней женщину с непомерным темпераментом.

Марта быстро успокоила её и назад домой не пустила. Оставив ей спать переполненной приятными впечатлениями на старом диване.

С этого дня они не только будут встречаться, но и по – настоящему будут близкими людьми, поддерживая ежедневно дружеские отношения. Тем самым Ольга не заметно въедет в постоянный штат Марты, и будет не только популярной и самой востребованной женщиной по вызову, но и начнёт делиться своим богатым опытом с молодыми девочками. За что Марта будет ей платить повышенную зарплату.

Внук чекиста

Вадим привёз мать из больницы в её квартиру, где был, выкинут практически весь хлам. Он достал ей старую раскладушку и застелил её старыми застиранными простынями. За небольшую плату он нанял ей сиделку и стал готовиться к похоронам. Но мать удачно сопротивлялась со смертью и через месяц отошла от инсульта. К ней вернулась внятная речь, и она самостоятельно стала ходить в туалет и бросать на сына ехидную улыбку, когда Вадим приходил её проведывать.

Он не ждал такого поворота, хотя в душе был немного рад, что мать победила смерть. Его всех больше пугало, что она может быть серьёзной обузой для его немногочисленной семьи. Он жил вдвоём с женой Ольгой в элитном доме, на одной из центральных площадей города в большой из пяти комнат жилой площади.

Это было не простое жильё, а в прямом смысле самая настоящая обитель дореволюционной редкой мебели. Начиная с прихожей, до просторной ванны она была обставлена старинной вычурной мебелью. Не раз любители антиквариата осаждали его просьбами продать тот или иной предмет. Но Вадим не думал продавать ничего из вещей и мебели, оставленные ему генералом. Он воспитывался и вырос при этой обстановке и ко всему прочему ему была дорога память родных людей. Дед проработал на своей генеральской должности до восьмидесяти лет и достаточно прожил после выхода на пенсию. Но так он только думал, после смерти генерала Важенина. По сути дела внуку было оставлено барское наследство. Только об одном жалел внук генерала, что все произведения искусства, ранее украшающие стены и без этого богатой квартиры, дед передал в дар государству. Справедливости ради, стоит сказать, что Вадим не просто довольствовался наследством, а безумно был рад неожиданно доставшей ему ретро – квартире. Но позже, когда у него наступали чёрные дни, он всячески проклинал генерала за недальновидность и неоправданную скупость в отношении себя. И свое мнение о родном дедушке он не скрывал ни от кого, ни от родственников, ни от обожателей старины. Вот под такое настроение нового хозяина антиквариата вновь насаждали покупатели, пытаясь приобрести что-нибудь изысканное и красивое из мебели, посуды, или декоративных настенных тарелок.