Колыбель для Ангела

– Кто вы? – спросил я и был поражен произнесенным мной. Мы разговаривали на неизвестном прежде мне языке, но самым поразительным было то, что на нем разговаривал я!

– Тебе предстоит еще многому удивляться в этой жизни, – загадочная добрая улыбка озарила невероятно светлое лицо старика. – Меня зовут Чань Чунь Цзы. Ты находишься в моем доме.

Странно, но мне показалось, что старик разговаривает со мной, не открывая рта. Я много слышал о телепатии, но не больно-то верил в эти сказки. Я вспомнил о чревовещателях и вначале решил, что, скорее всего, именно этот фокус использовал старик. Но зачем?

В костре громко затрещали угли, и я лишь на мгновение отвлекся. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что старик сидит у костра. Я мог поклясться, что не сводил со старика глаз, пока с ним «разговаривал», и он не вставал со своего места. Я растерянно оглянулся на пустующую каменную плиту в глубине грота, где раньше восседал старик и убедился, что старик в одно мгновенье чудесным образом переместился на три десятка шагов.

– Что это за фокусы?.., – начал было я и оторопело осекся, потому что мой рассудок самостоятельно повторил слова старика: «Тебе предстоит еще многому удивляться в этой жизни». Но теперь в них появился какой-то новый смысл, взбудораживший мое заскорузлое сознание.

Мысли мои спутались замысловатым клубком – мало того, что за считанные минуты этот старик дважды огорошил меня, но и я сам себя поразил внезапным знанием неведомого мне языка. Все это показалось мне безумством, чертовщиной какой-то. Разум пытался, но не мог переварить невозможное. Я хотел все это высказать старику, но встретил его добродушную улыбку:

– Осторожно вставай и подходи к очагу. Будем пить чай. Только не торопись – твое тело отвыкло от привычных движений. Но у тебя сильный дух, ты справишься.

Под ободряющим взором старика, словно завороженный, я осторожно поднялся на ноги и сделал первый шаг. Ощущение было такое, что делаю это впервые в жизни. Видимо, я слишком поторопился, потому что покачнулся на слабых ногах всем корпусом и, потеряв равновесие, резко сел на прежнее место. Все тело вновь пронзила острая боль.

– Ты справишься, – с той же добродушной улыбкой повторил старик. – Не торопись. Порой время требует медленного течения. Это как раз тот случай.

Вторая попытка закончилась тем же… Лишь с третьей попытки я начал медленное движение вперед. Полтора десятка шагов оказались для меня серьезным испытанием. Но я, действительно, справился с ним. Подойдя к очагу, я осторожно присел на расстеленный войлок, машинально подвернув ноги на восточный манер, как будто таким образом я сидел неоднократно. Это тоже меня озадачило, поскольку никогда прежде я так не садился. Однако и это я попытался себе объяснить, решив, что по-другому сесть на пол просто невозможно. Моя наивность в восприятии неведомого даже мне показалась настолько немыслимой, что, как казалось, граничила с безумием. Старик, по-видимому, всей душой был расположен к созиданию взаимопонимания между нами.

– Вы можете мне хоть что-нибудь объяснить? – выдавил я, раздражаясь его простодушием и своим полным неприятием того, что для меня квалифицировалось как необъяснимое.

Старик, все с той же добродушной улыбкой, взглянул на меня:

– Что именно ты хочешь узнать?

– Для начала хотелось бы узнать – как я здесь оказался? И где мои спутники?

Старик налил из старинного глиняного чайника в такие же глиняные чашки темного чая и протянул одну мне.

– Пей, чай придаст силы твоему телу. Тогда и дух твой окрепнет. Наступит гармония духа и тела, – старик, словно подавая пример, поднес чашку к губам и сделал глоток.

Я также поднес чашку и ощутил насыщенный аромат трав. Только сейчас до меня дошло, что я неимоверно голоден. Сделав глоток, я почувствовал, как томно разливается по телу горячая волна наслаждения.

Посмотрев на старика, я увидел, что он удовлетворенно кивнул.

– Теперь я могу рассказать то, что тебя интересует, – он сделал глоток и продолжил. – Лавина сбросила тебя в пропасть. Больше в пропасти никого не было – значит твои спутники живы. Я нашел тебя и перенес сюда. Лавина практически уничтожила твое тело. Но твой сильный дух исцелил тело.

То, что остальные члены экспедиции остались живы меня порадовало. Остальное – полный бред, подумал я, подозрительно окинув взглядом сухую, тщедушную фигуру старика. Как он мог нести мои восемьдесят с приличным хвостиком килограмм? Но другого объяснения того, что сейчас я нахожусь в этом гроте, у меня не было. И что это за абсурд об исцелении тела собственным духом? Это было для меня дополнительным доказательством, что старик не в себе. Решив, что спорить с таким безумцем бесполезно, я продолжил:

– И как долго я здесь нахожусь? – задав этот вопрос, я попытался сориентироваться хотя бы во временных рамках.

– В привычном тебе исчислении семнадцать месяцев. – Видимо, мое изумление так явственно было выражено на лице, что старик понимающе закивал. – Время там течет несколько иначе.

– Где это «там»? – произнес я и напрягся всем своим существом, ожидая вновь услышать что-нибудь невообразимое.

И услышал.

– В нирване, – так же невозмутимо ответил старик.

Я прекрасно знал это слово, чуть ли ни с детства, и именно оно окончательно повергло меня в смятение. Мой разум не был готов к восприятию такого рода информации, хотя бы потому, что это было явным сумасбродством. Чтобы понять безумца, нужно быть таковым. Я же доселе считал себя здравомыслящим человеком.

– Ты был в нирване, – бесстрастно повторил старик, – помнить ты этого, конечно, не можешь, но знать об этом должен. Поэтому я тебе и говорю – ты там был все это время. Поэтому и не заметил бремени неумолимого времени.

На это мне нечего было ответить, поскольку я окончательно решил, что старик в самом деле безнадежно безумен. Если это не так, тогда безумен я, раз сижу с ним в горном гроте, пью чай и при этом говорю о запредельно невероятных вещах на древнекитайском языке.

Мое смятение старику было, видимо, понятно, поскольку он, снисходительно взирая на меня, продолжил:

– Я уже говорил, что тебе предстоит еще многому удивляться в этой жизни. Было время, когда я тоже удивлялся простому и это было прекрасное время. Я и сейчас не утратил способность удивляться, но теперь удивляют меня вещи совершенно другого порядка.

– А именно?

– К примеру – почему люди отрицают очевидное, считая это очевидное невозможным, при этом, верят в заведомо неочевидное и ложное, считая его абсолютно бесспорным и верным.

Я успел утихомирить вскипавшее в моей душе негодование, которое было вызвано непониманием и потому неприятием всего мною виденного и слышанного за последнее время, и только стремление понять происходящее позволило мне спокойно, и даже с некоторой долей сарказма, продолжить разговор:

– А во что верите вы? – вопрос для меня был не праздный, поскольку меня действительно заинтересовало, что же из себя представляет этот странный старик, который, совершенно не прилагая усилий, ломает мое мировоззрение. Я ведь должен был выяснить для себя, кто из нас является здравомыслящим, а кто безумцем. – Судя по вашему наряду и упоминанию нирваны – вы буддист или индуист? Или вы изобрели свою религию?

Я немного устыдился своей бестактности, хотя и вызвана она была нашим врожденным неприятием недоступного нашему разуму. Но тут же я вновь убедился в том, что имею дело с неординарной, совершенно необыкновенной личностью, потому что, посмотрев ему в глаза, я не увидел ни тени обиды, раздражения. – только понимание и терпение. Взирая в его необыкновенной глубины глаза, я вдруг внезапно ощутил, как в меня перетекает целомудренное спокойствие. В этих глазах отражалось величие многовековой мудрости.

Старик неторопливо заговорил:

– Во что я верую? Я верую в Истину. А вероисповедание, о котором ты спрашиваешь, – лишь путь к Истине. Вера нужна, как звезды в небе. Все это лишь ориентиры, чтобы не сбиться с пути, следуя к Истине. Да, я был буддистом, когда искал путь к Истине, и благодаря вере, шел верным путем. Теперь я постиг Истину и свободен от религий, поскольку моя вера привела меня к Истине.

– Как я понимаю, вы говорите об истине, как о смысле жизни. И вы хотите сказать, что следуя вашей буддистской вере, можно постичь смысл жизни, то есть Истину? – я вновь ощутил невольный сарказм, просквозивший в моем вопросе. Но старик даже бровью не повел.

Он безмятежно продолжил:

– Любая религия, преисполненная веры в добро, любовь к ближнему, а, следовательно и к Всевышнему – является верным направлением по пути к Истине. Исполнив свою судьбу, ориентируясь на эти три столпа мироздания, ты постигнешь Истину. Ибо постигший свое назначение в жизни – великий человек, а сумевший его исполнить – гений.

– Хорошо, – не сдавался я. – Веру в добро и любовь к ближнему исповедуют практически все религии мира. Но вот Всевышний, или Бог, в каждой религии свой. Который из них ведет к Истине?

– Всевышний и есть Истина. Он един во Вселенной, каким именем его не назови. Имя – это лишь сочетание символов, характерных для определенного языка, на котором излагается та или иная религия. Всевышний же воспринимает не столько эти символы, сколько вибрации души, направленные к нему. Обращаясь к Всевышнему, человек произносит молитву, которая является особой формулой, несущей в себе определенный заряд. Но молитва на любом языке и обращенное к любому из имен Всевышнего ничего не значит, если душой человека не вложен в нее определенный заряд. Поскольку этот заряженный сигнал и доходит до Всевышнего. При этом вероятность того, что он не достигнет адресата, равняется абсолютному нулю.

Говорил это старик так просто, как о чем-то сомо собой разумеющемся, После его слов мой недавний сарказм показался мне дремучим невежеством. Меня, беспросветного атеиста и материалиста, внезапно пронзила поразительная вера в его бесхитростные слова. Ведь я и сам не раз думал о единстве вселенского порядка и в тяжелые минуты, не задумываясь, подспудно, не раз обращался к Богу, не вкладывая веры в свое обращение. Лишь теперь я понимаю, почему Бог меня не слышал.

«Не поминай Бога всуе», – всплыло из далекого детства строгое наставление бабушки, укоряющей моего деда за бездумное применение им выражений типа: «Да господи ты боже ж мой». Дед мой был атеистом и бога поминал лишь по привычке, для выражения эмоций. Теперь же я с ужасом представляю, в каком безобразно искаженном виде эта формула доходила до адресата.

***

Шли дни. В каждый из них старик что-то рассказывал, а я впитывал его слова, словно иссохший корень, истосковавшийся по живительной влаге. Каждая капля этой влаги заполняла во мне существовавшие прежде пустоты.

Он говорил о простых и в то же время совершенно немыслимых вещах. Казалось, что все это я, да и каждый человек, прежде знал всегда, или, по крайней мере, думал об этом, но считал фантастичным и невозможным. Однако малейшее преломление угла воззрения на то или иное понятие, превращает сумбур в стройную и непоколебимую теорию.

Слушая старика, я все больше осознавал, что, прожив три с лишним десятка лет, так и не понял самого главного – своего предназначения. Мало того – я никогда всерьез об этом не задумывался, а, следовательно, и не мог понять его. Мне вдруг стало ясно, что собственно этого знания своего предназначения мне все время и не хватало. Именно поэтому я метался в агонии днем и ночью. Я изнемогал от неведения самого главного в своей жизни, но не знал, что же меня так мучительно тревожит.

В один из вечеров я и задал старику свой главный вопрос – о своем предназначении. Старик в первый раз пристально посмотрел мне в глаза, словно пытаясь прочесть в них что-то только ему зримое.

– Для этого я и пришел к тебе, – ответил, наконец, он. – Я должен тебе сказать – ты будешь исцелять.

Я опешил:

– Конечно! Я же врач. Я ведь лечу людей.

– Разумеется, но это в прошлом. Отныне ты будешь исцелять людей, – невозмутимо произнес старик.

– Разве это не одно и то же? – я удивленно посмотрел на старика, пытаясь прочесть в его глазах какой-нибудь подвох, но его лицо было непроницаемым, а взгляд отрешенным.

Не дав мне опомниться, он вынул что-то из складок своей одежды и протянул мне. Я увидел на его раскрытой ладони крошечную и мертвую, как мне показалось, птичку.

– Вы всегда при себе носите мертвых животных? – поморщился я от неожиданности.

– Возьми ее, – сказал вместо ответа старик.

– Зачем? – удивился я.

– Чтобы понять то, о чем мы говорим.

Я нехотя протянул руку и старик переложил в нее птичку. Она была совершенно холодной и безжизненной. Я смотрел на нее и во мне росло и поднималось неописуемое, всепоглощающее ощущение жалости к этому крошечному созданию, безжизненность и неподвижность которого представлялись сущей нелепостью. Совершенно неподотчетно для себя я накрыл птичку ладонью левой руки, поднес руки к груди. Что-то происходило внутри меня. Что-то такое, чего я не испытывал прежде. Волны неизвестной мне природы, нежные и теплые, покатились по всему телу, направляясь к рукам. Внезапно я ощутил между ладоней вначале тепло, а затем легкое движение. Я вздрогнул от неожиданности и раскрыл ладони. Птичка, прежде безжизненно лежавшая на моей ладони, встрепенулась, настороженно покрутила крохотной головкой, блеснула темными бусинками глаз и внезапно вспорхнула. Описав в воздухе круг по гроту, она вылетела из него и растворилась в небесном просторе. Я же, пораженный, так и сидел, застыв в нелепой позе с распахнутыми ладонями. Очнувшись, я опустил руки и в изумлении взглянул на старика, увидев на его лице удовлетворенную улыбку.

– Да, ты будешь исцелять людей, – произнес он тоном человека, констатирующего неопровержимый факт.

– Людей? – переспросил я. – Мне показалась, что это была птица.

– Безусловно, это была маленькая птичка. Начинать нужно всегда с малого. Вначале нужно удивиться простому, прежде чем понять сложное. Ведь даже исцеление тобой маленькой мертвой птички так глубоко поразило тебя.

– Она действительно была мертвой? Я что – могу оживлять мертвых?

– Грань между жизнью и смертью призрачна. Порой между ними узкая тропинка, а порой – непреодолимая бездна. Сегодня ты преодолел эту грань данной тебе силой воли и победил смерть. Но это не значит, что ты всегда сможешь ее побеждать. Просто в случае с птичкой пропасть не была непреодолимой.

– Неужели силой воли можно влиять на окружающий мир? Ведь это же мистика!

– А что такое мистика?

– Мистика – это все, что противоестественно.

– Для того, чтобы считать, что-то противоестественным, необходимо знать, что является естественным. А это уже вопрос восприятия окружающего мира.

– Что это значит?

Вместо ответа Чань Чунь Цзы поднял с земли два камешка и положил их передо мной.

– Что это? – спросил он.

– Камешки, – уверенно ответил я.

– Убедись в этом.

Я недоверчиво взял камешки в руку и ощутил их холодную шероховатую поверхность. Покрутив их, я постучал ими друг об друга, услышав глухой стук и положил обратно.

– Убедился? – спросил старик.

– Да. Обыкновенные камешки.

– Хорошо, смотри.

Он провел руками над камешками. Один камешек дрогнул и внезапно начал растекаться, словно тающая льдинка, быстро превратившись в лужицу. Второй громко хрустнул и мгновенно превратился в кучку песка.

В изумлении я протянул руку к лужице и убедился, что это обыкновенная вода. Все еще не веря своим глазам, я взял щепотку песка, оказавшуюся на месте второго камня и медленно высыпал его на прежнее место. Это было ни что иное, как обыкновенный кварцевый песок.

– Невероятно, – единственное, что смог я пролепетать.

Старик вновь провел руками над лужицей и кучкой песка. Они, словно в прокрученной назад кинопленке постепенно обрели прежний вид камешков.

Я схватил их и как ненормальный стал давить и сжимать в пальцах. Но они были все теми же холодными и твердыми камешками, что и до виденного мной эксперимента.

– Но это же невозможно, – я был ошеломлен и не мог поверить увиденному. – Признайтесь – это был гипноз. Вы повлияли на мое сознание, а камни все время оставались камнями.

– Ты же сам видел и трогал воду и песок и слышал треск лопающегося камня. Ты не веришь своим глазам, ты не веришь своим рукам и ты не веришь своим ушам? Как же ты еще можешь воспринимать окружающий тебя мир? Для тебя естественным является то, что камень является камнем. Я же тебе показал, что привычное восприятие мира зависит от воли восприятия. На самом деле то, что сделал я, ничтожно примитивно в сравнении с тем, что сделал ты. Я преобразовал мертвое в мертвое, ты же превратил мертвое в живое. Это ли ни есть противоестественно? Ты ведь меня не гипнотизировал, проделывая это? Но это ты оживил птицу, а не я.

Старик поднялся, и как ни в чем не бывало, направился к очагу.

– Ложись спать. На сегодня для тебя достаточно, – сказал он, словно завершая этот сумасшедший для моего миропонимания день.

***

Изо дня в день он рассказывал мне обо всем, что, как он говорил, должен был мне рассказать. Я задавал, как мне теперь кажется, совершенно глупые вопросы, а он терпеливо и невозмутимо отвечал на них. И стал он мне настолько близок, что, казалось, знал я его всю жизнь, а может быть и дольше.

Я совершил 108 кор – ритуальных обходов вокруг тибетской святыни – горы Кайлас. Чань Чунь Цзы посвятил меня в группу священных текстов терчхой – ати-йога. Он ненавязчиво опекал меня все это время, давая ценные советы, многие из которых прежде мне показались бы, мягко говоря, странными.

А потом он внезапно исчез.

Как раз после той ночи, когда мне приснился очередной фантастичный сон. Нужно сказать, что все время пребывания в пещере мне постоянно снились фантастичные сны. Но этот сон я запомнил и выделил из всех остальных.

В детстве мне часто снился сон, что брожу я в темном дремучем лесу. Меня окружают сухие, корявые, исполинские деревья с голыми, безжизненными ветвями. Мне страшно и одиноко в нем, потому что я не знаю, как в него попал и как из него выйти. И вдруг, когда от отчаяния я уже был близок к панике, откуда-то появляется и садится мне на плечо белоснежный голубь. Он воркует и от его голоса, от самого его присутствия, мне становится удивительно спокойно. Он слетает с моего плеча и, перелетая с ветки на ветку, манит меня за собой. Вот среди ветвей уже начинают проблескивать тонкие лучики света. Там должен, как кажется мне, быть выход из этого чужого и страшного леса. Но внезапно между голубем и мной появляется огромный волк. Он скалит желтые зубы и его глаза злобно горят зелеными огоньками. Ужас охватывает меня и заставляет забыть о голубе и спасительном свете. Я опрометью бросаюсь обратно в чащу, хотя совершенно не представляю, чем она может мне помочь. Я слышу за своей спиной хруст валежника, злобное рычание и догоняющую меня мысль, что бегство мое напрасно и бессмысленно. В это момент я всегда просыпался и в оцепенении лежал, боясь закрыть глаза и оказаться вновь в этом кошмаре.

Так вот сон, который приснился мне в пещере, был продолжением моего детского кошмара. Начинался он так же, но я уже не был маленьким мальчиком и уже не так сильно боялся волка. Когда он вновь внезапно появился, как в моем детском сне, я вдруг понял, что оскал его зубов предназначен не мне, что волк не собирается нападать на меня, наоборот, он защищает меня от кого-то. Пристальнее присмотревшись к голубю, я увидел, что в глазах его светятся холодные, злые синие огоньки и у него оказались зеленые чешуйчатые лапки с хищно загнутыми острыми когтями. Волк зарычал и бросился на него. Взметнулась листва и истлевший валежник, белые перья полетели в воздухе, и я с изумлением увидел небывалую метаморфозу – белый голубь неожиданно превратился в огнедышащего дракона, яростно отбивающегося от волка. Я стоял не шелохнувшись, наблюдая за этой потрясающей битвой. Осмотревшись, я увидел, что свет, пробивавшийся на окраине леса, заметался пугливыми тенями, растворился и обратился в кромешную тьму. Огнедышащий дракон, терзаемый волком, взревел в предсмертной агонии и распался, расползаясь в стороны клубками шипящих змей. Волк, завершивший свою невероятную битву, подошел ко мне и посмотрел мне прямо в глаза. Глаза его мне показались знакомыми. Что-то далекое и родное отразилось в их лиловой глубине. Волк поманил меня в лес, труся впереди, периодически останавливаясь, ожидая меня. Лес же начал преображаться. Сухие мрачные деревья вытянулись, и неожиданно покрылись и зашелестели зелеными кронами. Лес был наполнен ярким солнечным светом и разноголосым хором птиц. В душе моей воцарились спокойствие и радость, потому что лес стал для меня родным и знакомым и я уже не стремился выбраться из него. Мне незачем было покидать этот прекрасный лес, потому что этот лес и был моей жизнью.

Утром я проснулся с ощущением небывалого физического здоровья и благостного восприятия мира. Никогда еще, с момента своего рождения, я не чувствовал в себе такой легкости и силы, готовности ко всему, что бы ни преподнесла мне старушка судьба.

Она же не преминула незамедлительно преподнести мне очередной сюрприз.

Первое, что поразило меня, так это то, что я оказался одет в ту же самую одежду, что была на мне в злополучный день падения в пропасть. Та же куртка с капюшоном, те же утепленные шаровары и те же горные ботинки, которыми я прежде так гордился. Окинув взглядом грот, я был неимоверно озадачен – в нем не было ни единого признака чьего-либо присутствия, не считая меня самого. Не было ни Чань Чунь Цзы, ни войлоков на камнях-лежаках. Все предметы обихода и посуда, которой мы пользовались – все загадочным образом исчезло. Даже очаг, прежде озаренный живым огнем, был холоден и пуст. Заглянув в него, я не нашел в нем даже золы.

Легкий холодок оторопи змейкой скользнул где-то внутри. Догадки, одна неимовернее другой, наперегонки промчались по блуждающему сознанию. «Неужели мне все это приснилось?» – выскочила суетливо вперед очередная, тут же показавшаяся сама себе безрассудной, догадка. В это невозможно было поверить, хотя бы потому, что я всегда знал четкую грань между сном и явью. Как бы ни явственны были прежние сны, я всегда отделял их от реальности и не допускал мысли об их слиянии. Догадка о параллельных реальностях пришла сама собой.

Ничем иным объяснить происходящее я не мог. Чань Чунь Цзы просто испарился, словно его никогда и не было. В таком случае, вопрос о том как я оказался в этом гроте и сколько времени я здесь нахожусь, оставался открытым.

Так и не найдя четкого ответа на свои вопросы, я поднялся и направился к выходу из грота. На шершавом каменной полу, у выхода, я увидел высеченную древними письменами, изрядно затертую веками и множеством ног, надпись:

«Иди вперед, познавая Истину, ибо движение вспять прискорбно».

Я вышел из грота и зашагал прочь. Настала пора возвращаться в реальный мир.