Дом, который ты оставил

Вот только тебя, тебя, цели моего возвращения, здесь больше нет. Тебя нет, но ты – есть. Есть, точно также, как любой ребенок, любой сирота, стоит лишь ему произвести магический обряд, разложив вокруг себя магические инструменты,– карандаши, фломастеры, краски и бумагу,– обретает то, чего он якобы лишен.

Вот оно. Вот оно, все, его и ему одному принадлежащее.

Так есть и ты – потому что тогда, когда я решаюсь хоть что-то, для чего-то делать, я пишу эту сказку. Сказку для тебя. Я играю в начатую тобой игру, в твои игрушки. И граю в игру – для тебя. В игрушки – для тебя.

Вот только тебя нет. Ты есть в моей сказке, но тебя нет. Ты есть в нашей с тобой игре, но тебя нет.

Тебя нет.

А я этому – не верю. Не верю – потому что есть она, надпись: “Я здесь”. Не верю – потому что ты вернешься. Потому что я жду тебя. Жду здесь, сейчас и всегда жду.

Здесь – в доме, который ты оставил.

А там… Там, на пути к дому, который ты еще не нашел, на дороге к дому, который тобой еще не обретен…

Тонкая, коричневая линия, подернутая желтоватыми бликами и серой дымкой, бесконечно, утопически вечно, однако совсем не бессмысленно, тянется шлейфом призрачного видения. Сахарной пудрой стелется матовая, однообразная и однотонная, едва ли не искорками ослепительно черных миллионов следящих глазков, за тобой следящих, стелется гладь не то поверхности, не то самого твоего сознания – себя ли самого, своего ли желания – найти, обрести, и тогда уже, когда найдешь, отыщешь, обретешь, украдешь и будешь дальше, сколько бы не пришлось, странствуя ли, или же остановившись и, значит, замерев теперь уже отныне и навеки, остановиться, держать и быть. Быть для себя лишь одного, ибо то, чего я, ты, он, она, они, в нас, каждом, в вас каждом, не видят, не чувствуют, не понимают и не ощущают, того, самого сокровенного, прекрасного и горького, в нас нет. Ни для кого пока еще, или же уже, нет, не существует, не найдено и не обретено.

Где-то за твоей спиной идет дождь, холодный, осенний и стального шепота дождь, убаюкивая своим шептанием двадцативосьмилетнюю, не абсолютную для тебя сейчас, относительную и образную для тебя сейчас, меня, своими стройными сказками о том и о тех, чего и кого, относительных и относительного, для меня, сейчас, нет; где-то за твоей спиной этот дождь идет, и для тебя, сейчас, его, относительного, нет, не существует. И меня, в нем, слушающей эти сказки несуществующего дождя, для тебя, сейчас, такой относительной, нет, не существует. Как не существует и ничего, никого и никогда, того, чему место за любой из наших спин.

А мы ведь так любим, глупые, или же слишком разумные для всего, чем наполнены мы, и всего, чего в нас пока и уже нет, именно то, далекое и недоступное, чего для нас всех не существует, а значит, все мы, так любим идти, вперед и без оглядки идти, не оборачиваясь до тех пор, пока все, оставшееся позади нас, не превратится в дымку несуществующего ровно наполовину.

А мы ведь так любим эти две противоположные нам дымки – того, чего уже наполовину для нас нет, и того, что, впереди, а не сзади, за спиной, для нас же, наполовину есть. Ведь это мы, мы, любящие лишь то, чего для нас, у нас и в нас, нет. Нет и, по возможности, никогда не будет.

Как тебя нет для меня.

Как меня нет для тебя.

Нас лишили Рая – и вот мы не можем найти покоя здесь, в этом месте, в котором мы есть. И мы рвемся, бежим, убегаем все к новым и новым местам – совсем не в жажде приключения, вовсе нет. Не познаем и не ищем мы нового и свежего. Мы, бедные, уставшие, обеспокоенные и измученные, все рвемся и рвемся туда, в то единственное место, в котором мы есть, но которого, для нас, нет. Бесконечно и неутомимо, словно маленькие животные, загнанные в механизм этого вечного поиска, мы бежим и бежим, мчимся туда, где вот-вот, сейчас увидим и познаем – его, этот наш Рай, это наше место, которого для нас нет. Бежим и бежим лишь затем, чтобы, найдя и обретя, его, то самое, заветное место, понять и осознать – в нем, теперь, мы – есть. И значит, оно, теперь, сейчас, здесь и сейчас, это, в котором мы – оно в нас есть.

И тает Рай, и вновь мы, несчастные и одинокие, обреченные существа, стоим и молчим. Стоим и ждем. Стоим и пытаемся найти в себе силы вновь сделать шаг, и еще один, и еще. Вновь идти и вновь искать – его, это заветное, несуществующее и родное.

Ты, такой сейчас далекий, практически плоский, полуреальный, идешь навстречу тому своему дому, которого ты еще не обрел. Что знаю я о тебе? Какой ты для меня? Точно такой же и точно такое же, как и я для тебя.

Половина.

И так, только так можем мы существовать и быть друг для друга чем-то, что в нас, нас обоих, есть, вместе с тем, чего в нас с тобой и для нас с тобой, нет.

Для тебя, ждущий, твоего ожидаемого, сейчас, нет. И он, этот ожидаемый, сейчас и только сейчас – твой потерянный Рай. Ибо прощаясь, отпуская, не важно, на час ли, на пять ли минут, на миг, или же наоборот и столь же, навсегда, любого из тех, кто присутствует и есть в тебе, в твоем мире, ты всегда и неизбежно отпускаешь его, этого кого-то, теперь, отпущенный, для тебя лишь в двух измерениях – либо еще перед, либо уже позади. Твоего, того, знакомого и близкого, уже нет, он стерт с лица твоего существования. И вернется – назад, или же догонит – сзади, уже совсем не он. Другой и уже не столь знакомый, не столь родной. И чем чаще будет тебя покидать этот уже давно “кто-то”, тем больший “кто-то” будет входить в твое “есть”.

Но кто?

Вот так, и только так, предстанет тебе, ждущему, твой ожидаемый. Без имени. Без лица. Без всего совершенно. Безликий и новый ожидаемый. Не твой – но к тебе.

И ты идешь. Идешь по своей пустыне, не отпущенный, а значит и не ожидаемый…

Нет! Нет, нет, нет! Ожидаемый! Ожидаемый мной, ждущей, бесконечно, постоянно и навсегда всегда ждущей.

Уйдет все.

Все растворится и станет прошлым, а прошлое памятью, а память пеплом, а пепел прахом, а прах ничем, но там, в этом ничто, ни для кого не существующее, живет и будет жить мое – тебя – ожидание. Ты не узнаешь о нем, а оно будет жить. Он, кто-то, о нем не узнает, а оно будет таиться в тени угла. Она, эта кто-то, не увидит его, а нон будет спать на пыльном полу. И мы, не существуя, будем, продолжим существовать, в этом зыбком ожидании.

Не выбрасывайте старые вещи, только что обретя свой новый дом. Не сметайте пыль, не снимайте паутины с углов. Не переставляйте ничего.

Сядьте.

Совсем на немного, совсем на чуть-чуть сядьте и молча посидите, ничего не трогая и не мешая длиться, тянуться нитям, оставленным не вами и не вам, когда-то и кому-то завещанных запахов и черт ожидания, существования и памяти не касайтесь. Дайте еще совсем чуть-чуть, совсем немного длиться этому не вашему счастью крохотного, горького, трогательного и неосуществимого уже никогда и никем бытия, этого тишайшего ожидания. Помолчите и подождите, на зная, кого и сколько, чего-то, кого-то, откуда-то, но равно, но вместе с тем, что осталось здесь – есть, ждет, надеется.

Я жду тебя.

Все меркнет, мерцает, оплывает теневыми, мрачными красками, а я все жду.

А ты уходишь все дальше от моего ожидания и все ближе к своему заветному дому, которого ты пока еще не обрел. Где-то вдали заунывным эхом воздух пронзает гудок, раскатываясь по поверхности пустыни твоего пути с низкой, долгой ноты к ноте короткой, перемежающейся, затихающей и нарастающей, метающейся то вправо, то влево, и никогда – вверх или вниз. Это промчался поезд, не важно, догадался ты об этом, или нет. И вот ты уже видишь темные пурпурные полоски рельс, проглядывающие сквозь заносы однотонной стальной пыли. Ничто и никто не тревожит стальной их сон. Даже локомотив, навеки застывший там, правее тебя, искореженный, изъеденный зубами времени и одурманенный слишком растянутым и долгим для того, чтобы его слышать, мотивом безвременья. Никогда, никто и никуда не ехал на этом локомотиве – по этим стальным параллелям. Точно также, как никто из нас, никогда не станет, не будет ехать по параллелям друг друга.

И даже если бы ты вернулся, я каждый день, по нескольку раз ходила бы в душ, мыла посуду, застилала постель. Словом, делала бы все лишь с одной единственной целью – быть здесь, с тобой, параллелями твоих собственных параллелей, но отсутствовать в мире твоих собственных вещей, твоих забот, твоего запаха.

Твоей жизни.

Потому что иначе я не смогла бы. Потому что оба мы, и ты, и я, заранее готовились бы однажды утром проснуться, вернуться уже не теми, уже совершенно другими, и тогда, нам с тобой, нужно было бы слишком мало времени для того, чтобы посмотреть друг другу в глаза, все понять, почувствовать, развернуться, разойтись по разным комнатам. И один из нас непременно должен был бы решиться на то, чтобы исчезнуть, раствориться.

И это была бы я – ведь я уже, заранее была бы готова к этому исчезновению. Никто из нас двоих не был бы согласен на иной вариант.

Я постаралась бы унести с собой, вслед за собой все, даже мельчайшие крупицы себя.

Ведь мы, мы все, прекрасно об этом зная, так изящно любим боль – свою собственную, или же чужую: его, ее их, твою. Боль лживую, липкую, неприятную. Мы все дико, неистово желаем, уйдя, или же оставшись после ушедшего, обнаружить ту самую, страшную, ту крупицу с именем – его, ее, их, тебя. Чтобы было больно. Больно не о нем, не о ней, не о тебе, ибо уйдя, ибо оставшись, никого из вас, здесь, больше не осталось, больше нет. Вы – не забытая вещь. Забытая, оставленная, брошенная, мучающаяся вещь – лишь тень, отзвук, блик замершего океана. И мучает каждого из нас в этом океане, в этой вещи – не то, что есть, а то, что было.

Но ведь то, что было, уже никогда не вернется. Этого “было” уже нет. И для того, чтобы это “было” вернуть, надо самому стать тем “существовал”, иначе никак и не возможно. Каждый от нас уходящий, совсем и со всем дарует нам путь и направление к Раю. Каждый уходящий, забывающий, оставляющий, бросающий у нас и нам в наказание вещь-себя, отнимает у нас саму мерцающую тень, сам отблеск блика Рая. И это все – мы, одни, одиноко живущие на маленьком островке Земля.

Ты идешь, удаляясь все дальше, и это хорошо. Будь ты здесь, сейчас, услышь это все, тебе стало бы дико смешно и уничтожающе грустно. А значит, ты наотрез, капризно, по-детски, даже жестоко и безжалостно отказался бы смотреть, задумчиво, тихо, настойчиво и настороженно, практически не моргая, сглатывая время от времени и почесывая подбородок, на то, как я курю. Твои глаза не выразили бы безграничный ужас, тогда, когда я, глупая, просто, бессмысленно и обыденно вдавила бы окурок в измазанную прекрасно ретро-черно-белым пеплом пепельницу. Ты наверняка не простил бы мне этого.

Но тебя здесь нет, и я, властная здесь, в этом доме, который ты оставил, теперь, являясь лишь элементом этих помещений, этих вещей, кистью, наносящей на все эти помещения и вещи определенный след, определенный тон, совершенно не распоряжаясь цветом, я, сама являясь вещью нашего с тобой прошлого, храню вещи, ставшие нашим прошлым, вношу в этот дом свои, настоящие для меня, но уже, тоже, прошлые для тебя вещи. И вещь от вещи, мы сообщаемся между собой, вращаемся по орбитам друг друга, сталкиваемся, взаимодействуем и взаимоненавидим друг друга.

Я курю, роняя пепел и окурки в пепельницу, которая однажды, по неизбежности, треснет и отправится в приют всего того, что, сочетавшись с нашим существованием, кромсается, используется, служит орудием удовлетворением наших желаний, наших страстей, в мусорное ведро, которое, заполняемое день изо дня, обязательно однажды потребует чистки в ванной, в которой напрямую встретится с губкой, которая принимает в себя чистящее средство, исходящее из флакона, в бездействии и непотребности так часто касающегося душевого шланга, пропускающего сквозь себя воду, влагой покрывающую мое тело и крохотными, не пойманными полотенцем каплями соскальзывающей, на кухне, на стол, своими ножками упертого во всеобщем вращении крохотного мирка Земли в половую доску, на одном, еще одном, очередном отрезке которой, прикрывая трещину в подвал, стоит кресло, мягким своим подлокотником ласкающее журнальный столик, на котором лежит книга, день изо дня перечитываемый мной Сарамаго, который, эта самая книга о смерти с маленькой буквы, и только так, и никак иначе, совершает то, что приводит к перебоям в ней же, эта самая, любимая мной и тобой книга, которая… И так – до бесконечности вращения нас в нас самих. Так, и только так, я, как и все эти вещи, являющиеся семьей по отношению к себе самим же, через себя, через меня, только так я однажды и навсегда просыпаюсь не одинокой, прибитой течением лунной и холодной реки жизни к одиночеству жизни, которой могла бы, страдая, наслаждаться с тобой, будь ты здесь, рядом и безгранично далеко, в этом доме, который ты все равно бы оставил, жить, касаясь, но не будучи прикосновенной ко всему этому множеству пепельниц, мусорных ведер, губок, тюбиков, душа, столов, полов, столиков, кресел, книг и многого, многого другого, так, я, одинокая в одиноком и среди одиноких и царства одиночества, благодаря тебе, ушедшему и дом этот все таки оставившему, росту и врастаю в каждый микроскопический микрон каждой из этих вещей, как все мы, ни чем не отличаясь, по сути своей, пепельницы, приспособленные атомам, протонам и нейтронам элементов других, другого, другой, в нас и с нами существующих, к тому, чтобы стряхивать в нас пепел своих выгоревших кожных покровов души, мусорным ведром, в котором, день изо дня, год из года, копится мусор, отживший и ненужный другим, другой, другому, сбрасываемый нам и в нас, чистящим средством, каждый одинокий вечер самих себя, мусорных ведер, неизбежно касающимся, душем, омывающим всех тех, других, другую, другого, словами, заботой, прикосновениями, ласками, молчанием, теплом, оправданиями, мягкостью, уютом, сопереживанием, сосуществованием, сопричастностью, сострахом, согрустью, соболью, сосомнениями, согорем, соверой, водой, текущей мимо жизней каждого из нас, по жизням и сквозь жизни каждого из нас, что-то унося, а что-то привнося своим течением в нас, водой, которой все мы являемся, столом и столиком, в которые каждый из нас, я, ты, он, она, они постоянно, замечая, или же даже мимоходом, не глядя, кладут что-то, что потом, никогда и постоянно, назад, не забирают, креслом, уютным и мягким, подставляющим себя усталости тел души каждого, каждого из нас, книгой, вписать в которую пару страниц, пару глав, пару строк, пару слов, так или иначе, но суждено и входит в тайную обязанность каждого из нас, кем бы кто из нас ни был, Жозе ли Сарамаго, Француазой ли Саган, Ремарком ли, Достоевским ли, Толстым, Данте, Сервантесом, Коэлье, Вишневским, Картасаром, Диккенсом, Хемингуэем, Прустом, Сартром, Кавериным, Ерофеевым, Зощенко, Булгаковым, Блоком, Есениным, Шекспиром, икс ли, игриком, вписать и бросить, не дописывая, не переправляя, не зачеркивая и даже не издавая; только так могла бы и могу я, ждущая тебя, быть, жить, существовать там и в том, что, от тебя, идущего, ушло уже даже не на половину.

Ты идешь и уже начинает мерцать контур твоего темнеющего вдали, все больше и больше принадлежащего не мне, а этой пепельной дымке, тела, твоей истончающейся фигуры, волос, пальцев, складок.

Ты идешь,и с каждым медленным шагом становишься все более, более, более, более и более, до бесконечности более плоским.

Полоска горизонта, стремящаяся вдаль направо и вдаль налево, входит, врастает в тебя, становится тобой, а ты ею, и вы,общие и принадлежащие друг другу по данности, по неизбежности обязательства глазу и мысли, тянетесь крестообразно, разрезая собой пепельное небо и пепельную поверхность земли, и еще раз отделяя небо от неба, а землю от земли.

Ты все больше и больше не тот, кем я могла бы тебя помнить. Твои черты меняются, и я больше не узнаю их. Твои цвета мерцают и разливаются новым соцветием, и я больше не узнаю их.

Тишина.

Пустота.

Усталость.

Ничего, что есть – нет.

Ты бредешь по замерзшему, застывшему, опустевшему городу. Укутанный пепельными облаками, молчаливый, молчащий, размазанный маслеными бликами, город дурманит руинами своих целостных, обезжзненных, но целостных построек. Своих домов, которые кто-то, когда-то, зачем-то оставил, а кто-то, тоже когда-то и тоже зачем-то, не обрел и уже никогда не обретет. Найдет эти самые здания, войдет в этот самый город. И пройдет – сквозь, мимо, прочь. Как и каждого из нас, хотя бы раз в жизни, обнадежит, заставит надеяться, молчать, ждать, бояться, радоваться, грустить, отчаиваться, вновь надеяться, вздыхать, вдыхать и выдыхать, задыхаться, пульсировать, вновь надеяться и – пройдет, обойдет, уйдет, не обретя и не дав обрести, уйдет, вычеркнув надежду, ожидание, радость, еще раз надежду, вдохи и выдыхания, пульсацию, вновь надежду.

Остывший и тихий город спит. И даже глаз, он, переставший жить и ждать, не откроет. Не зевнет даже, не двинет своими окаменевшими конечностями.

И ты, ты пройдешь сквозь и мимо него, этого затихшего города. Пройдешь не как кто-то, один из каждых, надеясь, молча, ожидая, боясь, радуясь, грустя, отчаиваясь, вновь надеясь, вздыхая, вдыхая и выдыхая, задыхаясь, пульсируя и вновь надеясь, а тихо, задумчиво и небрежно – мимо. Обесточенно мимо. Не в нем, не в этом городе тот, твой дом, обрести который ты так надеешься.

Ведь ища потерянного Рая, каждый из нас, я, ты, он, она, они, мы все и без всех, ищем то место, предназначение которого – мы и только мы. И потому твой, ищущий, Дом, приютивший в себе ищущего, его, этого ищущего, Домом никогда не станет. Он гость в твоем доме, какими бы хозяйскими правами не наделил ты этого ищущего. И какими бы правами не обладал он в Доме твоем, в конечном итоге он, ищущий, воспользуется лишь одним из них – уйти. Идти дальше. Сквозь и мимо. Сквозь другие города и дома. Мимо других городов и домов. И не с одним из этих ищущих ты, бредущий вдаль, сквозь этот серый, опустевший, забытый, уснувший город, уходящий уже за бледные очертания его, не встретишься.

Никогда и нигде.

Жужжит настойчивый, навязчивый комар. Жужжит в самом углу и почему-то, в каком-то миллиметре от тонкого, серебристого контура паутины. Восьмидесятилетняя, я сижу, курю и смотрю на этого комара, и слушаю эту паутину. И никак иначе. Просто потому что, став “здесь”, “сейчас”, я неуловимо не здесь и не сейчас. Жужжат комары, как голоса тех, всех, на протяжении всей нашей жизни, всех наших жизней, одинаково. Гулкий, рвущий воздух, удар первого аккорда, в чем-то – с надеждой теперь, вот сейчас, предстать перед стихией вагнеровских ураганов. Замри, застынь он, оборванный, повисни в воздухе, и станет страшно. Но он, этот стихийный звук, и даже не звук пока еще, вздыхает, пугается самого себя, и неуловимым дребезжанием переходит в эхо, отзвук пока еще не звука, своей неопределенностью дополняя Вагнера лирическими паузами, сворованными воздухом у Шопена, а точнее – украденные и розданные клавишами, у натянутого воздуха, Шопеном, и так, через пока еще не звук и совсем не звук, становясь полной нотой, превращаясь в звук, который повторяется еще один недолгий раз, обоженным Икаром обрушивающийся в звон, оглушительный звон тишины, но, не исчезая, поднимается вновь, вверх, на десятую такта ниже и на десятую мгновения дольше, замирает там, растягиваясь и едва не переходя в минор, но, логично, возвышающийся до одной тонкой, крохотной ноты, вновь волнообразно тянется во взаимообратной градации.

Сутки живет комар. Сутки жужжит он в углу над самой паутиной.

И приходят новые сутки. И сменяет того, одного, этот, один, совершенно новый комар. И точно также жужжит он отведенные ему сутки, не изменяя данной музыкой вечности пропорции. И ты начинаешь ловить жизнь, ее одинокие штрихи, там, где тебя не касается привычный уже тебе звук.

Этот комар, всегда разный и всегда один и тот же, как и человек, всегда разный и одинаковый, день изо дня, жужжит, присутствует, существует. А ты смотришь на него, давным давно уже привыкший к каждой детали этого его жужжания, уставший и обессиленный от этого его жужжания, ты лишь смотришь, просто смотришь, оглохнув, пропуская протяженность этого, этого, этого, этого, этого жужжания сквозь и, неизменно, мимо себя. Это жужжание есть, но ты его больше не слышишь. Он жужжит о прошедшем часе, дне, неделе, годе, десятилетии, а ты этих часа, дня, недели, года, десятилетия – не слышишь. Для тебя гораздо более важное значение приобретает то, что хоботок комара стал еще на день прозрачнее, приобретя при этом большую анатомическую гармоничность. Тебе важнее то, что щетинка, покрывающая тельце комара, подернулась еще одним дневным тоном и теперь совсем уже бледная и матовая.

Ты смотришь, хоть глаза твои уже и застыли, не видя того, что ты видишь, и все же, при этом, видя. Твое зрение, как и твоя память – суточный комар. Все приходящее к тебе и от тебя уходящее – суточный комар. Все приходящее к тебе и от тебя уходящее – суточный комар. Всегда разные и всегда разное, но всегда совершенно одинаковые и одинаковое.

И тогда ты застываешь, замираешь, растворяешься и сосредотачиваешься на шепоте перебираемых струн арфы, день изо дня создаваемой, настраиваемой, бережно хранимой пауком паутины. Словно бы россыпью мельчайших стеклянных, хрустальных, мелодичных осколков, пыльцой, песчинками стекла, хрусталя, звезд, поет свои мелодии паутина, подвластная дуновению воздуха, голоса, дыхания, движения, вздрагивания. Пульсируя и резонируя, паутина, переливаясь своей собственной мелодией, задерживает, замирая, звук, мелодию, тон и полутон, набухает и возвращает, неизменным, звук, мелодию, тон и полутон – обратно.

А иногда, под наплывом, под порывом всех этих звуков, она рвется, наивысшей нотой вскрикивая в пустоту. И тогда, туда, к месту трагедии, к разрыву своего сказочного, прекрасного плетения, мчится маэстро паук. Высший мастер своего ремесла, он, словно бы с закрытыми глазами, не задумываясь, естественным образом, цепляет крохотными лапками оборванные нити, повисшие и хрустящие струны своей арфы, сплетает, связывает, соединяет их вновь, не утолщая, не делая их тоньше, короче или же длиннее. Соединяет, отступает назад и застывает, вслушиваясь во вновь рождающуюся, вновь звучащую мелодию.

Ведь она, эта самая мелодия, неизменно должна быть точно такой же, точно такой же. И она, эта мелодия, в отличии от комариного жужжания, в отличии от самого комара, всегда слышима тобой, всегда заполняет и переполняет тебя.

Комар медленно и монотонно разливается по комнате, растворяется во множестве других, уже и до него поселившихся и живущих здесь звуков, уносится вдаль, несуществующая уже для тебя, недоступная для тебя, недоступного ей, этой перестающей быть мелодии.

Комар все жужжит и жужжит, но тебя, в нем, в этом жужжании, уже нет. Всего тебя, весь твой слух, весь твой мир заполняет одна только песня арфы-паутины. Она концентрируется, набухает, нарастает и обживается в тебе, на тебе, по тебе. Тебя все больше, больше и больше нет, не существует. Ты сам становишься частью ее, этой тонкой и невероятно крепкой паутины, этого паучьего, немыслимого плетения.

Ты идешь и идешь – вдаль, ведомый звуком, песней арфы, растворенный в мире и в том, чему мира больше не касаться.

Твои ноги замерли, навсегда, безнадежно и крепко вросли в место. А тебя самого, в этом месте, уже нет.

Ты истончаешься, вытягиваешься и теряешь весь свой вес, и только лишь ждешь – мгновения, когда выскочивший из небытия маэстро-паук подхватит своими лапками твое невесомое тельце, подтащит на одну из оконечностей арфы-паутины и деловито, не спеша, а все же быстро до головокружения, вплетет, тебя вплетет – струной этого невероятного музыкального инструмента.