[Не]глиняные

«Мир, этот мир…»

Мир, этот мир, без жертвы твоей жил миллионы лет.

Не выходи из комнаты, не выпадай из гнезда.

Ешь кровь и печень ложками, гни в вечность с порога след.

Может, кто, сохнущий бинт увидав, скажет, а вот звезда.

Может, кто соберет волхвов и – прямиком до тебя.

Золото, ладан, смирна, спирт – чтоб пережить карантин.

Крикни в форточку: эй, вы, кто ищет Царя, ребят!

Здесь я, доевший нутро до кости, не доживший до седин!

Не выходи из комнаты, найдут и доставят к двери

Золото, ладан, смирну, спирт, что ты там заказал,

Робкое ли дыхание, шёпот, клочок зари,

Генисаретский прибой, кафе, заброшенный морвокзал…

Тихо ползёт из-за дома гюрза, режет глаза гроза,

Ранняя, с кровью мешанная, праведная слеза…

Из цикла «Булгаковские мотивы»

«Бог, вероятно, в далёких испанских реях…»

Бог, вероятно, в далёких испанских реях.

Время, Фернан, позабыть про его чудеса.

Тряпка бордовая, курево на батарее,

Травит сосед на площадке бойцовского пса.

Шлёпанье ног по паркету, шумит смеситель,

Дым сигаретный не хочет идти в мороз.

Ты превратишься, Фернан, в этот вечер в сито.

Где-то на грани твоих мальчишеских грёз

Был этот вечер: шипели копья туземцев,

Шлем с золотою насечкой глотал прибой.

Не было только странного серого Энска,

Не было той, что была в этот вечер с тобой.

Время, Фернан, неуютное время нерва.

Время припомнить, с чего начиналась игра.

Пел сумасшедший севильский: «Не быть тебе первым! «

Выл сумасшедший севильский: «Не быть тебе первым! «

Ты понимаешь его, капитан-генерал.

Энск. На секунду она обернулась в проёме,

Ты разобрал: «не сегодня…», «ошибка…», «прости…»

Пёс захлебнулся от воя, ни до, ни кроме

Ты не сжимал столько горечи дымной в горсти.

Куришь и пьёшь и хватаешь лёгкими море.

Золото рыб горит на святом Петре.

Время, Фернан, за кем-то идти до дверей.

Куришь и пьёшь и хватаешь лёгкими море.

Пёс за окном сумасшедшему воем вторит.

Куришь и пьёшь и хватаешь лёгкими море.

Тряпка бордовая крови с волною спорит.

Спорит тряпка и –

Обрывает бред.

«Воскресай…»

Воскресай под тягучую тему «Твин Пикс».

Этот кадр уплывёт (с золотой лесопилкой).

Уплывут, в зарешёченных окнах, бутылки.

Уплывут, так едино обриты, затылки.

Уплывёт полстраны, выпуская закрылки.

Убирая шасси, уплывёт царь Борис.

(Что там было ещё – не припомнишь, так вылги.)

Воскресай в безнадёжно потерянный лес,

В ненащупанный путь (без пути и дороги),

В письмена, где едва и пропущены слоги,

Где костры в обветшавшей хоккейной коробке,

Где картошка в золе, и костры до небес –

Оплетают нездешнего мира пороги.

Воскресай, чтобы вспомнить с грехом пополам,

Распознать сквозь закрытые намертво веки,

Сквозь кромешные тропы, рубежные реки,

Бесфонарные улицы, ночи, аптеки, –

Воскресай, чтобы вспомнить с грехом пополам,

Как стремился ты в белый, как сажа, вигвам,

Как стремишься ты в белый, как сажа, вигвам,

Чтобы выйти другим (не скажу – человеком).

«Шершавит ветер склады…»

Шершавит ветер склады с сахарным тростником

В далях далёких, там, где мамонты и тюлени.

Тучи разводит Фидель, да как-то легко-легко,

Словно всё за него – добрый дедушка Ленин.

Мимо него летят что-то опять бомбить,

Нефть выбивать и газ на всяких разных наречиях.

Хочет Фидель уйти, спокойно себе курить,

Уходит, и навсегда, в тихий вчерашний вечер.

Дедушка Ленин ткёт розовый, в искру, закат.

(Капитализму смерть, да здравствует новая эра!)

Дедушка Ленин там, где кончаются облака,

Смотрит из своего незакатного СССРа.

Там – золотятся хлеба, лампочка в десять ватт,

Дети сыты, умны, и пятилетка в две смены,

Русский эстонцу брат, не хочет никто воевать…

Помилуй нас и спаси, добрый дедушка Ленин.

«Слепые черти жарили своих…»

Слепые черти жарили своих.

Шекспир кропал, что в Дании неплохо,

Горел, в шелках и позолоте, стих,

(Как будто) кто-то подменил эпоху.

Беспечный Гамлет не видал теней,

Не истерил высоко на подмостках.

Косяк (дверной?) мусолили подростки.

Милицанер – чем дальше, тем сильней –

Предвидел в школьниках Дали и Босхов.

Горел весёлыми огнями Эльсинор,

Как прочие кремли и бундестаги.

Горели по округе с давних пор

Склады, бумаги, денежные знаки.

В народе возрождался свальный грех,

И заповедь «не сотвори кумира»

Выплескивалась в праздник за квартиры.

Беспечный Клавдий не стеснялся пира…

И лишь Офелия – провидица за всех, –

Офелия плыла меж тёмных вех,

Сжимая в кулачках весь ужас мира.

«Дозволял огню полыхать…»

Дозволял огню полыхать и жрать, и

Сам песок ссыпал из часов в мешки.

Кто писал про вечность с пустой кровати,

Тому светит станция Петушки, –

Заливать про быль, быль залить бальзамом,

Отбиваться от сладколюбых ос.

Заходи, вечор (ты ведь верным самым).

Будем пить зелёный как купорос.

Будем пить бордовое как гранаты.

Будь.

Кастрюля с пеплом ещё горяча.

Задымляет дым, как буран когда-то.

И как будто за снегом горит свеча.

Эх, вечор, мы забыли, забыли напрочь

Это самое (сладкая же пора!):

Тихо капал воск на глухую на ночь.

Капал воск цвета пьяного янтаря,

Капал воск, как нездешнее что-то капал.

Под присмотром партии Ильича

Башмачки со стуком спадали на пол.

Капал воск, на столе горела свеча.

Story

Espionage is a serious business…

«Moonlight and Vodka»

Крис де Бург

«That dancing girl is making eyes at me,

I'm sure she's working for the K.G.B.»

(Говорит она человеческим голосом: «Не губи.

Я тебе ещё пригожусь, Джеймс, т.е. Крис.

В радости, в горе, в похмелье».)

А в небе диск

Ко всему приученный напоминает опять,

Как Алексан-Александрычу Блоку подали ложных опят.

«Я тебе ещё пригожусь, Джеймс (т.е. Крис)», –

И блеск неестественно-мягкий контактных линз…

Послушай сценарий, Джеймс: ты соблазняешь её,

С Веничкой вместе – коктейли одеколонно-портвейнные пьёшь,

Спасаешь попутно от катастрофы западный мир,

Девушка погибает влюбленной, как завещал Шекспир,

Где-нибудь ближе к финалу (постельную сцену туда),

А с неба сыплет и сыплет советская псевдо-вода.

Вот это – «Moonlight and vodka takes me away», –

Пой для своих, заграничных, стальных и хрустальных фей.

А Веничка с Блоком встретят совсем не ту, –

Таинственную, как высадка на Луну, шёлковую красоту –

В тамбуре поезда, идущего через года.

Пой, Крис, «Midnight in Moscow», мы все не туда.

Мы будем в городе Че, в распивочной «Русский квас».

К полуночи, может и раньше, перевербуют вас.

И никаких K.G.B., лишь пиво да пирожки,

Да дальнобойщики, да бывшие балерины, да литкружки,

Да та, из тамбура, вся в шелках, да кривящийся диск…

Пой, пой: «Here is my native town», Джеймс.

Подпевай ему, Крис.

«Оппортьюнити»

Толком не разобрать –

То ли жуки шалят,

Папорот ли цветёт

Или приборы устали.

Вышвырнул счётчик миль,

Снёс батарею в утиль –

Здесь без того кисель

И молоко местами.

Но Хьюстон (без Хью – никуды)

Просит и просит воды

Или хотя бы льда.

(Лёд здесь – по вёдрам с виски.)

Лет через много найдут

Залежи чудо-руд,

Плюнут на воду и

Поприлетают быстро.

Ну ты-то увидишь вряд,

Потому что металлы горят,

Структуры тонкие тож,

Грубые – чуть подольше.

Отбой, хватит лакать

Пенки из молока,

Время оставить тлен

NASAвской плоти/мощи.

И только – глядеть закат,

Слушать Хьюстона мат,

Передавать одну,

Пе-ре-да-вать од-ну,

Всё ту же одну картинку.

Все ту же одну картинку.

все ту же одну картинку:

все ту же одну картинку

моря пустынный вид

яхта, на яхте вы

с богом и элвисом и

гагариным юрой в обнимку

«Когда пьёшь и спишь…»

Когда пьёшь и спишь про зелёные снеги…

Когда говоришь про последние бреги…

В провалах деревьев скитается взгляд. Лишь

Когда утомленные легкие г(л)адишь

Затяжкой, сужается поле на камне.

Он канет, по логике каменной, канем

И мы в это нечто за гранью балкона.

Привет, моя Хэри! Солярис бездонен,

И шепчет и шепчет, вселенную выев,

Каких не бывает, такие кривые,

Каких не бывает, такие осколки

Галактик с последней, затерянной полки

Меж болью, любовью и Альфой Омеги.

Мы канем, чтоб выплавить ся в обереги

Для новой вселенной на вечные веки –

В деревьев провалы – зелёные снеги.

«Мир – лежащий меж строк…»

Мир – лежащий меж строк полуистины парк.

Где-то около ловит форель папа Хэм.

Как и ныне ещё, не дочитан Ремарк,

И киоск по пути – зарешёчен и нем.

Синий сумрак веранды детсада внутри.

Синий ветер в заброшенном городе Че.

Потерявший Париж, Нотр-Дам де Пари –

Засыпает всем многоязычьем свечей.

Засыпают совдемоны, самоконтроль,

Засыпают трамваи в холодных депо.

Ночь светла – достаёт из-за пазухи роль,

По которой всё по… и реально всё по…

Собираю один полувнятный сюжет,

А киоск по пути – зарешёчен и нем.

Где-то возле заснеженных спин гаражей

Догоняется водкой палёною Хэм.

Где-то возле – помянутых до – гаражей

Копошится над битой «копейкой» Ремарк.

Ночь светла, и божественна мысль неглиже,

Ночь светла запалённым костром Жанны Д'Арк.

Ночь светла, в круге равных мерцает ноль пять.

Убывает ноль пять, как осколок луны.

Элизейская пустынь. Походная кладь –

Чуть на дне, унесёт из горчащей страны.

Собираю в один полувнятный сюжет,

Как всё было задумано явно не мной.

Мир – непаханным полем, а я – по меже,

Многокосноязычный, иду стороной.

Ни огня и ни хаты чернеющей – вдоль,

Ни разметки, ни знаков дорожных на ней.

Ни отсель не пройти, не сказать ниотколь,

Что мерещится, тускло мерцает на дне.

Остаётся глядеться в межзвёздную гать,

В многокосноязычье не сомкнутых клемм…

Здесь бы штилем высоким высоко солгать…

Но киоск по пути – зарешёчен и нем.

Камни

Камни имеют форму объединяться.

Камни имеют твёрдость объединяться.

Камни имеют волю объединяться.

Камни имеют храмы объединяться,

Тюрьмы, бордели, больницы, апостола в святцах,

В нишах с ключами, в сети вплетавшего наверняка

Грузилом – несортовые из братии.

Лучшие – становились белою кожей.

Лучшие выбирали лучшие в боги.

Лучшие окропляли жертвенной кровью.

Лучшие выстилали лучшим дороги.

Лучшие путали с лучшими из человеков

Братья, которыми утяжеляли сети,

Кости дробили.

Камни рождались и жили и жили и жили

И умирали в храмах, тюрьмах, борделях, больницах,

В нишах с ключами, с белою кожей,

С жертвенной кровью, глядя глазами бога, который

Камень.

«Над собором сегодня не то что восход…»

Елене Штефан

над собором сегодня не то что восход, а словно крошево,

начертание битвы нещадной лебедя с коршуном.

чёрный коршун, очерченный жирным, лебедь белый, едва уловимый в крошеве.

Уважаемые члены суда, великий инквизитор, сторож, диаконы, ты, дорогая моя хорошая,

мы тогда обогнули группу деревьев, фонтан, и я понял совершенно внезапно, –

я, такой-то такой-то, уроженец, дед был хлеборобом или ремесленником (вряд ли ростовщиком или владельцем замка), –

до меня, для меня – внезапно, –

я, такой-то, сын такого-то, понял, теперь, в присутствии и т.д. и т.п., в чёрных, бордовых и серых одеждах,

паука в пыльном углу, пыли тысячелетней на серых (тысячелетних) веждах,

и твоём присутствии, милая, прямо, открыто, недвусмысленно признаю свои заблуждения (ведь вы правда ждали?).

я, такой-то такой-то, каких и до сих видали, –

я должен отказаться от всех своих заблуждений, понимаешь, моя хорошая?

центр Вселенной совсем не в тебе, дорогая моя хорошая,

центр Вселенной – чёрен от крови, он в Риме, Иерусалиме.

передай другим, передай третьим с другими:

центр вселенной рассчитан до положения звёзд на небе,

никогда я причастен к нему не буду и не был,

особенно после этого не буду и не был.

я ведь понял тогда, обогнув фонтан и группу деревьев

и увидев лебедя с коршуном:

исход предрешен, лебедь исходит кровью и перьями,

понимаешь, моя хорошая, –

алая кровь, белые-белые перья, моя хорошая,

понимаешь, когда вот так вот смотришь на это,

когда отрекаешься от того, чем пронизано всё, объято (не то что задето),

а вокруг пыль, паутина, скучающие одежды,

и смыкаются вежды,

смело можно говорить, а ведь она вертится, потому как теперь уже всем до лампочки, можно всем говорить, что центр здесь, в зареберье

(белые-белые перья),

и ты будешь грустить, милая моя дорогая хорошая,

потому как думаешь, не сказал, а над собором крошево –

лебедя с коршуном крошево.

«Ветер не виден явно в чреве листвы…»

Ветер не виден явно в чреве листвы,

Как не видна в котёнке ушедшая в подпол мать.

Я меняю «листвы» жухлость – на жухлость «травы».

Всё равно мне – как понимать.

Спит бабье лето в окне, но на улицу – ни ногой.

Это водобоязнь без «водо-», но только один-в-один.

Если на улицу выйдет кто – это будет другой,

И будут объяты белым его следы.

Это водобоязнь без «водо-», но только один-в-один.

Вместо тёмных углов – сигареты, книги, кровать.

Как говорилось однажды (свыше?) – давай выходи.

Как отвечалось, – мне бы всё это заспать.

Как говорилось однажды свыше, – последнюю осень на,

Молчи в тряпочку, не пиши. Будущая зима

В стихах ломаным слогом совсем не видна,

Как не видна в котёнке ушедшая в подпол мать.

Белочка

С ветки на ветку, по ссылкам – от блога к блогу,

Белочка молится доброму, непреходящему богу.

Психи склоняют к бунту, власти, народу, бреду.

Белочка уезжает (отсюда) в окно и в среду.

Белочка догрызает орешки, а лом заначит.

Слуги её стерегут, только всё это мало значит.

Белочка превратится в летягу, а может, птицу,

Больше не возвратится, и как уж тут возвратиться?

Главное, что сказать на досмотре и не спалиться.

Главное – грызть орешки, молчком молиться.

А за окном – асфальт и чудесная Заграница…

Белочка – с ветки на ветку, от блога к блогу.

Завтра – среда, пища с маслом, свидание с Богом.

Р&Дж

На балконе тем пасмурным днём пустовала Джульетта.

Под балконом, привычно уже, пустовал и Ромео.

Выпит яд, как последняя строчка сонета.

Пьеса выпита вся, и финальная фраза в Верону продета.

Нет Джульетты, и нету бедняги Ромео.

Но луна взобралась по кулисе на самое небо.

И расправила ткань, и в древесные стены вдохнула

Из Вероны кирпич, и живою листвою согнула

Сад, где каждое дерево – дань кисти и трафарету.

И расчистила небо, и звёзды сгустила на небе.

И проснулась в гримёрке, и вышла к Ромео Джульетта.

И пришёл полусонный Ромео с последнего ряда.

И Джульетта смеялась, и звёзды на небе смеялись.

И сказал режиссёр полусонный: «Порядок. Порядок».

И гадали влюблённые, как они небо проспали

И немного – друг друга, в Вероне (пустующем зале).

И глядели они друг на друга сто лет и полночи.

И Шекспир вместе с ними/на них – те сто лет и полночи.

И глядела Верона (полночи пустующий зал)…

[Здесь должны были б быть ровно сто и одно многоточие]

…И скелет режиссёра влюблённым совсем не мешал.

Хайку

* *

Ворон ворчит.

Плотник вбивает последний гвоздь.

Курит в карете врач.

* *

В жёлтом пятне фонаря